Работа над ошибками

      — Тебе здесь обязательно понравится, Гарри, — сбивчиво тараторит Гермиона, проводя его в просторный зал.       Он блуждает стеклянным взглядом по обстановке, по деревянным стенам и потолочным балкам, по дубовым столам с белыми кружочками подстаканников. По потемневшему от копоти камину, в котором пропадают захмелевшие маги. Он гадает, ему интересно только одно - понравилось бы здесь Драко? Они никогда не бывали в городе вместе.       Столько времени потрачено впустую на показную вражду — лишь бы не дать кому-то заподозрить, лишь бы не дать заподозрить себе самим... Столько времени Гарри выжидал малейшего слова, косого взгляда, чтобы броситься в драку, чтобы хоть так схватить, смять — прикоснуться. Чтобы ударить — раз невозможно обнять, чтобы разбить губы, которые нельзя поцеловать. А потом отскакивать, с ужасом и отвращением к себе пряча стояк, и нестись, сломя голову, к ближайшему туалету. Иногда Гарри ловил себя на том, что ждёт, почти молит Малфоя назвать его друзей нищебродом и грязнокровкой — и тот никогда не подводил.       Столько времени потрачено на ревность — ослепляющую, раздирающую ревность, которая перерастала в ненависть к любому, кого Гарри находил хоть сколько-то красивым и интересным. Кажется, он успел записать половину Хогвартса в потенциальные любовники слизеринца, примерял к нему людей, как наряды, и каждого с облегчением отбрасывал, сочтя недостойным. Он неистово ненавидел Паркинсон и Забини — двух невероятно красивых и непозволительно близких к Драко людей. Ревновал ли так Малфой? Изводил ли себя подозрениями о Грейнджер или...       Гарри натыкается глазами на дальний стол с тремя кружками и замирает, не мигая, следит за тем, как ему неуверенно машет Рон Уизли.       Гарри сжимает челюсти так, что вот-вот раскрошатся зубы. Он рычит глоткой, не раскрывая рта, и разворачивается, чтобы уйти, но Гермиона ловит его за локоть.       — Так нельзя, Гарри, — умоляет она, - Рон — твой друг, он страдает. Вы не виделись со дня битвы. Прошу тебя, Гарри!       Она снова почти плачет, на них смотрят люди, и он позволяет подвести себя к столу, усадить на жёсткую скамью, всунуть себе в руки тяжёлую кружку из толстого стекла. Он не сводит налившихся кровью глаз с несчастного конопатого лица.       Рон неловко здоровается, запуская пятерню в рыжие вихры.       — Хорошо выглядишь, дружище, — и сам пристыженно захлопывает рот, сообразив, насколько лживо звучат его слова. Гарри вливает в себя пиво, не чувствуя вкуса.       Гермиона что-то суматошно тарахтит, пытается заполнить глупой трескотней повисшую тишину. Гарри пьёт и смотрит, смотрит и пьёт, разъедая глазами побледневшее до синевы лицо напротив. Рон то прокашливается, то вздыхает, то подносит кружку к губам, так и не делая глотка.       Так они и сидят, пока у Гарри не заканчивается выпивка. Гермиона беспомощно смолкает, глядя, как он встаёт, не пересчитывая, бросает на стол десяток галеонов и пригоршню сиклей — все, что было в правом кармане. Монеты оглушительно бряцают, рассыпаясь по доскам, падают на пол, гремя как набат. Или так ему только кажется после гробовой тишины Блэк-холла.       Рон вскакивает и отчаянно хватает его за рукав.       — Гарри! — убито бормочет он. — Гарри, пусть ты сейчас не желаешь меня видеть, я все равно надеюсь остаться твоим другом. Я так обязан тебе. Если бы не ты, меня бы сейчас не было здесь. Я бы... я бы сгорел в той проклятой комнате, если бы не ты, Гарри!       Поттер хватает тяжёлую кружку и швыряет в его изумленное, обескураженное лицо. Рон отлетает, валится на скамью, с охами хватаясь за разбитую бровь. Кровь льётся сквозь пальцы, уцелевший глаз блестит от ужаса и слез. Гермиона вопит, но Гарри ревёт громче, заглушая её крик:       — Я сделал это НЕ СПЕЦИАЛЬНО, я не выбирал тебя, сукин ты сын! — наваливается на стол, перекидывается через него, поднося лицо прямо к окровавленной физиономии Уизли. — Безрукий никчёмный недоносок! Все было бы в порядке, не подлети ты так близко к огню, не позволь ты своей ебаной метле загореться! Все было бы в порядке, если бы мне не пришлось вытаскивать твою задницу из Адского пламени, сукин сын!       Гермиона что-то шепчет, пытается успокоить — Гарри не слушает.       — Из-за тебя Драко не хочет меня простить. Он думает, я предпочёл тебя — ему. Но это ложь, ЛОЖЬ! Я хотел вытащить его!       Гермиона прижимает ладонь к белым, без кровинки губам.       — Гарри, что ты такое говоришь? Драко ведь...       — Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — орёт он, в шаге от того, чтобы вмазать еще и ей. — Он простит меня, простит — надо лишь все ему объяснить! Объяснить, что я только лишь растерялся, схватил этого неуклюжего ублюдка, потому что он загорелся прямо в воздухе! Я должен все объяснить Драко — я никогда бы не предпочёл ему никого!       Гермиона пялится на его левый карман, вертит в уме эту головоломку — и, наконец, верно соединяет элементы пазла. Сгребает его за рубашку и, прежде чем он успевает её отшвырнуть, толкает прямо в камин.       Они вылетают на ковёр в кабинете Макгонагал, катятся по полу, снося стулья. Длинные волосы лезут ему в рот, он отплевывается и матерится, почти сбрасывает с себя Грейнджер. Но Гермиона вскакивает первой:       — Инкарцеро!       Гарри орёт, связанный по рукам и ногам, бьётся в путах, до крови раздирая лоб.       — Пусти меня! Пусти!!       — Мисс Грейнджер, что все это значит? — старческий голос директрисы испуганно дребезжит откуда-то справа.       — Профессор, я объясню все позже! — выкрикивает Гермиона и вываливается из кабинета, таща за собой беснующееся тело.       — Нет! Нет, только не туда! — он знает, куда она его тащит, и остервенело рвется, но Гермиона неумолима — отчаяние придаёт ей сил.       Под его истошные крики они взбираются на восьмой этаж. Замирают у обугленных, навечно запечатанных дверей, которые не способно привести в порядок ни одно заклятье. Гарри трясётся, как в припадке, когда Гермиона утыкает его лицом в медную табличку.       "Памяти Винсента Крэбба, Грегори Гойла..."       Гарри больше не сопротивляется, обмякает в её руках, зажмуривает глаза. Из-под сомкнутых век катятся слезы — все непролитые со дня битвы слезы.       — Отдай мне Воскрешающий камень, Гарри, — тихо, но настойчиво просит Гермиона, — он сводит тебя с ума.       Он поднимает заплаканное лицо, смотрит прямо на неё обреченными, почти мертвыми глазами.       — Освободи меня.       Она сомневается, медлит, но все же подчиняется. Гарри оседает на пол, утыкается лицом в колени, закрыв голову руками.       — Уйди, прошу тебя — уйди.       Гермиона нерешительно отступает, понимая, что сейчас станет здесь третьей лишней.       — Это будет последний раз, Гарри — просто попрощайся с ним, — в её голосе столько сострадания, будто она говорит со смертельно больным. — Я стану ждать тебя у Макгонагал.       Он кивает, как болванчик, ещё долго после того, как её шаги затихают в коридоре. Наконец, запускает руку в левый карман, нащупывает гладкие грани и трижды проворачивает камень в пальцах. Отрывает содранный лоб от колен.       Драко стоит у почерневших дверей, задумчиво глядит на табличку — обводит пальцем собственную фамилию.       — Здесь мы расстались, — вздыхает он.       — Я хотел забрать тебя, правда хотел, — Гарри плачет ему в спину. — Ты должен мне поверить, Драко.       Слизеринец оборачивается, присаживается перед ним на корточки — кажется, вот-вот качнется на пятках, потянется, чтобы поцеловать. Хочет утереть кровь с его лба, но бесплотные пальцы неощутимо проходят через кожу и кость.       — Я не верю, Гарри, — горько усмехается он, — я знаю это.       Поттер вглядывается в прозрачные глаза - лучистые и ясные, как морозный полдень.       — Но почему тогда ты говорил эти ужасные вещи? Зачем врал, что использовал меня?       — Чтобы ты отпустил меня, Гарри.       Поттер отчаянно мотает головой — слезы зигзагами расползаются по щекам.       Драко тихо качает головой, вздыхает.       — Ты должен жить дальше — без меня.       — Но почему?       — Потому что я люблю тебя.       Слова, ни разу не произнесенные при жизни, вонзаются Гарри в самое сердце. Он столько ждал их, а теперь они истязают хуже Круциатуса.       — Это... это правда?       — Да.       — Но почему ты молчал раньше?       Драко пожимает плечом.       — Ждал, когда закончится война и все останется позади. Когда можно будет привести тебя домой и добавить твоё имя на гобелен — что бы там об этом ни подумал отец. Не хотел привязывать тебя к себе, пока мы не сможем быть уверены в том, что у нас есть будущее, — улыбка его светлая, как и весь он, но в глазах боль — невыразимая, запредельная боль. — Наверное, я что-то предчувствовал, Гарри.       — Я хочу, чтобы ты был рядом!       — Я не могу остаться с тобой. Прости.       Гарри задыхается от слез, захлебывается в них.       — Но это нечестно, Драко! — он рвётся вперёд, чтобы прикоснуться, но замирает, боясь найти руками только пустоту — сейчас ему этого не перенести. — Мы должны были остаться вместе! Мы ведь оба умерли в тот день — я тоже. Я бросился к Волдеморту прямо от этих дверей, желая со всем скорее покончить, надеясь тебя догнать! Но меня остановил Дамблдор. Он не имел права меня возвращать!       Слизеринец устало усмехается.       — Хоть за что-то я могу поблагодарить этого старика. Ты должен идти дальше, Гарри. Ради меня.       Гарри хочет бороться, сопротивляться — но не находит слов. Разве ему когда-то удавалось переспорить Малфоя? Гарри вглядывается в изнуренные черты, уже не принадлежащие этому миру. Только теперь замечает серые хлопья пепла в белых волосах - во мраке Блэк-холла они были не видны. Невыносимо простая истина распирает сердце изнутри: Драко уже не жив. И ему не под силу это изменить, как бы он ни хотел. Гарри должен уступить — и не держать его здесь, причиняя боль. У него просто нет на это права.       — Хорошо, Драко, — слез больше нет, только соль, застывшая на щеках и ресницах. — Ради тебя. Я обещаю.       Малфой придвигается ближе — будь он здесь взаправду, Гарри уже почувствовал бы жар его дыхания на своём лице.       — Поклянись, Гарри, — требует он, глядя прямо на него, прямо в него, — что избавишься от камня и не станешь больше меня звать. Поклянись, что будешь счастлив, что...       — Клянусь, — судорожно перебивает Гарри, — клянусь.       Драко смотрит долго — желает запечатлеть его в себе навсегда. А затем прикасается губами к его губам — и, закрыв глаза, Поттер почти чувствует этот поцелуй.       — Прощай, Гарри.       Воскрешающий камень выскальзывает из пальцев. Гарри открывает глаза.       Драко больше нет.