Бойтесь темноты

      Слепит. Солнце светит, как проклятое, заставляя щуриться и прикрывать глаза. Долго и упорно вглядываюсь в рыжий диск, теряясь в ощущении жара и острого запаха ила, которым веет от распластавшегося в роще болота, а затем оглядываюсь. Совершенно незнакомое мне место.       С удивлением отмечаю, что даже ладонь на порядок больше собственной: засохшие и шершавые на ощупь мозоли, едва видимые нити ран, оставленных будто бы котом, глубокий шрам на тыльной стороне. Длинные пальцы и явно мальчишеские ногти, под которыми даже нет грязи – подстриженны едва под корень.       Отнимаю вторую руку ото лба и упираю взгляд в сторону – слева лежит велосипед со слетевшей цепью, возле него – раскиданные из корзины, что крепится впереди руля, яблоки. Колено стреляет неприятным тянущимся по всей ноге ощущением. Перепачканное в траве, с комочками грязи и полосой из крови. Судя по всему я – или кто? – упала.       Ветер шумит меж деревьями. Покачивающиеся ветви заставляют лучи скакать по лицу и телу. Руки упираются в мягкую траву, чтобы подняться на ноги. Двигаться сложно, колено все еще продолжает неприятно ныть и потягивать. Я испускаю вздох.       — Ты безнадежен. — Раздается позади.       Я оборачиваюсь. Мальчик, которому на вид не больше пятнадцати, качает головой. Короткие каштановые волосы с хохолком отливают золотом. Несимметричные черты, нос картошкой и маленькие глаза – ничего примечательного, обычный мальчишка, который вряд ли бы отпечатался в памяти, если бы мы не были знакомы. Но я и правда его не знаю, в отличие от того чьими глазами продолжаю наблюдать за происходящим.       Уголки наших губ дрожат в усмешке, и я принимаюсь оттряхивать джинсовые шорты в районе ягодиц.       — Конец твоей цепи.       — Да не бузи, я её тысячу раз к жизни возвращал, — проговариваю я. Чужой голос кажется чудовищно знакомым, но я никак не могу вспомнить откуда именно его знаю.       Руки тянутся к велосипеду и, подняв тот за руль, ставят его на подножку. Фигура другого мальчишки подступает еще ближе. Я опускаюсь на корточки, и чужая тень падает на лицо. Мальчик ничего не говорит — только качает головой и принимается собирать яблоки в пакет, который тоже вылетел из корзины.       — Вальтер уже, наверное, свентил обратно, — бросив фрукт внутрь бурчит он. — Вот я так и знал, что зря согласился съездить с тобой в чужие сады. Нет, ну правда, сдалось тебе эти яблоки красть?       — Грегори любит Фуджи, а они растут только у той безумной тетки. И хватит жаловаться: я тебя силком за собой не тянул, Фред, — фыркает другой. — Ноешь, как маленький. Езжай, если так сильно хочешь позависать с Вальтером в компьютерном клубе, все равно вы оба только и делаете, что все лето в тупые стрелялки мочитесь. Никакого духа авантюризма.       — Зато ты у нас апостол приключений, — хмыкает Фред. Детское лицо искажается в недовольной гримасе, которую я улавливаю краем глаза незнакомца. — Лишь бы только очередную бредятину придумать, за которую мы потом от отца Джонатана получаем. Такой себе авантюризм. Так что да, лучше мочиться в тупые стрелялки, чем чистить туалеты и пересказывать Библию наизусть.       Отец Джонатан? Они из церковного приюта? Какого…       — Скажи спасибо, что я ваши задницы прикрываю, когда вы в этот самый компьютерный клуб сбегаете, — пальцы тем временем подцепляют цепь и накидывают ту на две звезды велосипеда, соединяя звенья между собой. Появившееся во второй руке специальное устройство, что до этого находилось в маленьком мешочке, прикрепленном к велосипеду, без проблем отсеивает лишние. — Вот видишь, придурок, я на все руки мастер — цепь как новая!       — Ты еще руки себе расцелуй, чудило.       Пакет с шумом приземляется прямо в корзину. Фред возвращается обратно к своему велосипеду и привозит тот к тропинке, ведущей дальше в лес.       — Давай, поехали, тут жарко и я воняю.       — Ты всегда воняешь, не прибедняйся. — С губ слетает смешок. Фред закатывает глаза.       Судорожно пытаюсь переварить сказанное. Неужели это… Дувр? Я в прошлом? Что вообще происходит? Причем здесь отец Джонатан? Вопросов куда больше, чем казалось на первый взгляд. Я не могу утверждать, что нахожусь в родных краях, как и не знаю – сон ли это или чье-то воспоминание, но становится немного… жутко. Если речь действительно о том, о чем я думаю, то это все крайне странно. Приют уже давным-давно закрыт, все воспитанники были отправлены по приемным семьям, а те, кто успел выпуститься до его закрытия, наверняка все еще помнят причины столь резкого решения города прекратить существование подобного места.       Я… не понимаю, что происходит.       Фред выжидающе поглядывает в мою сторону. Он выше на голову, худой и его одежда совсем не походит на форму приюта: вещи, вроде широких шорт и протертой футболки, словно на пару размеров больше. Пару пластырей на коленях, одна из рук обмотана в бинт.       Он точно из сиротского приюта при церкви, здесь не нужно даже обладать задатками большого ума, чтобы догадаться. Я пару секунд смотрю на него, а после все-таки забираюсь на велосипед, предварительно убрав его с подножки, и покрепче хватаюсь за руль, отталкиваясь от земли.       Педаль под тяжестью кеда скрипит; ветер, дующий прямо в лицо, теплом обжигает щеки и забирается за шиворот. Проносящиеся мимо деревья, их тени, что падают на лицо, аромат свежей травы, что сминается под колесами велосипеда – все те же летние деньки Дувра. Мальчик ощущает себя крайне свободно, хорошо, так, словно сейчас все правильно. Я невольно перенимаю его чувства на себя – это действительно правильно. Быть здесь, наслаждаться моментом, чувствовать себя… собой, не вспоминая о том, что было вчера и что может быть после. Мы оба дома.       Я хочу задержаться в этом ощущении как можно дольше. Хочу вспомнить, каково это – не вести ежедневную гонку в попытке сделать все правильно. Звуки вокруг напоминают симфонию, дышится легко и все также свободно. Где-то позади плетется Фред, вновь о чем-то бурча, но я совершенно не обращаю на это внимание – эта реальность намного правильней, чем все, чем я жила до этого. Эта реальность другая. И мне нужно остаться в ней, нужно… просто насладиться моментом, отринув лишнее. Я так хочу этого душевного покоя.       И потому с удовольствием прикрываю глаза, которые все также слепит светящее в небе солнце. И чувствую – без обыденного самообмана – как внутри все начинает трепетать. А после – на выдохе, – проваливаясь куда-то дальше, сама не понимаю, как вместо солнечной рощи вновь оказываюсь в чертовой комнатушке с росчерком танцующих хоровод теней.       Нависшее надо мной лицо шаманки выглядит озадаченно и серьезно.       — Что видела? — тут же интересуется она, стоит мне проморгаться.       Я морщусь. Спина затекла, как и ноги – я сижу за столом в том же самом положении, в котором уснула, едва не пустив слюни прямо на деревянную поверхность, укрытую ворохом огней от свечек. Головная боль, что до этого раздирала виски, наконец отступила. Но внутри мне все также плохо. Горечь застаивается где-то на корне языка.       — Чье-то… воспоминание, — все еще сонно бормочу я и откидываюсь на спинку стула. Шаманка грубо цепляется ладонью за мое запястье, пальцем другой руки указывая на болтающийся шнурок. — Это что? Нитка?       — Сама ты нитка, — зло шипит девочка. — Это оберег. Может, не такой дорогой, какой ты ожидала — мы вообще-то еле существуем в этом захолустье, если ты еще не поняла, — но Гувон сам сплел его, а я заговорила. Так что не снимай. Даже в душе, даже перед сном, вообще не снимай, поняла? Снимешь – все, можешь начинать писать завещание. Та жуткая штуковина в тебе начнет разрастаться как гангрена. Я еще подумаю, как её вывести, так как моих знаний тут, увы, пока недостаточно для того, чтобы в конец эту тварюгу прикончить. А ей внутри тебя ой как нравится!       Я опускаю взгляд на свое запястье. Переплетенье черных нитей выглядит… необычно, почти как незамысловатый браслет, который может сделать любой ребенок. Украшение не стистикивает кожу и болтается свободно, но не настолько, чтобы с легкостью потерять его.       Я киваю и кое-как сдерживаюсь от желания поморщиться.       — С тебя пятнадцать фунтов. — Шаманка вытягивает руку. — Это с учетом скидки. Я обычно не работаю с… таким, но тебе повезло, что я все же что-то умею. В следующий раз я так добра не буду. И Липу скажи, чтоб больше не подначивал обратиться к кому-нибудь за помощью.       — Он и не подначивал, если мы все же говорим об одном и том же человеке, — непонимающе проговариваю я и тянусь к сумке.       Шаманка закатывает глаза.       — Странный рыжий парень в плаще и с бинтами на руках? — снова киваю. — Чудило с тупыми шутками, и когда мы уже распрощаемся?       Чудовищно точное описание, — про себя смеюсь я. Образ Липа неосознанно всплывает в памяти. Рыжие волосы, веснушки, перебинтованные руки. Он и правда не от мира сего.       — На что было похоже воспоминание? — приняв деньги, интересуется шаманка.       Старик, появившись из своего убежища, подходит к столу с чайным подносом. Заваренные травы в деревянном чайнике источают запах детства. Кажется, бабушка тоже любила смешивать мелису и мяту. Не хватает только лимона, щедро посыпанного сахаром.       Гувон любезно наливает чай в небольшую кружку, у которой отколот край, и протягивает её мне. Шепчу тихое: «Спасибо» и делаю глоток, задумавшись. Шаманка же, наконец заняв свое место напротив, тоже принимает чашку, но пить не спешит и упирается в меня внимательным взглядом.       — Я точно была где-то в роще. Но была не собой; кем-то другим, мальчиком, кажется. Очнулась там, когда уже упала с велосипеда. Там же был и другой мальчик – Фред. — Ощутимое тепло расползается по венозным сплетениям вновь за новым глотком. — Мы переговаривались. Судя по всему, мальчики были из церковного приюта – прозвучало имя пастора, который там работал. Плюс, в Дувре, где я всегда проводила летние каникулы, был такой пастор. Не могу утверждать, что это один и тот же человек, ведь местность, где эти мальчики находились, была совершенно незнакомая. А приют и вовсе закрылся пару лет спустя. Но это все очень странно. Сон, обстановка. Я будто стала свидетелем чьего воспоминания или… так сильно поверила в бред того чудика, что на секунду решила, будто реально провалилась в видение. Не берите в голову.       Шаманка хмурится. Задумчивый взгляд утопает в чашке, что она держит в маленьких руках. Видимо, что-то из сказанного кажется ей определенно знакомым, но рассказывать об этом девочка не спешит – понимаю это по тому, каким вязким и напряженным становится молчание между ними.       Впрочем, я и сама толком не знаю, как охарактеризовать произошедшее. С чего вдруг я увидела что-то подобное? Кем был мальчик? Точно ли это… сон?       Снова вопросы и снова не понимаю, что со мной на самом деле произошло. Взгляд неосознанно падает на Гувона, что стоит поодаль и перебирает что-то на стеллаже, усеянным книгами, побрякушками вроде связок с травами, прозрачными контейнерами с камнями и мотками ниток. Здесь же находятся и различные четки, какие-то амулеты, разные по размеру свечи. Пахнет до сих пор благовониями наперебой с ароматом чая.       — Он сказал, что такие как мы с тобой, — неожиданно вспоминаю я, зацепившись за одну-единственную мысль, что упрямо крутится в голове с тех пор, как я вышла из кофейни, — можем видеть подобное. Кто Лип такой?       — Спроси сама, если так интересно, — шаманка пожимает плечами. — Вряд ли он откажет.       — Мне и первой нашей встречи было достаточно.       — Судьба умеет подкидывать сюрпризы, — шаманка беззлобно улыбается — впервые за все то время, что я в стенах лавки. — Как плохие, так и хорошие. А уж какие для тебя таковые – решай сама. Но соглашусь – я бы отдала все на свете лишь бы больше никогда не видеть эту физиономию. Он меня озлобляет. Гувон, присядь, чай не помешает.       Старик оборачивается. Пальцы невесомо дрожат и кладут нитки куда-то вглубь стеллажа. Он садится неподалеку от шаманки и, аккуратно ухватившись за ручку чайника, наливает и себе – скорее в чашу, нежели в то, из чего пьем чай мы с девочкой. Морщины на его лице немного сгладились; только теперь замечаю, какие красивые его пускай и старые, немного блеклые, но большие глаза, отливающие не иначе, как морем. Наверняка в молодости они были насыщеннее и глубже, чем сейчас.       На языке вертится один-единственный вопрос: кто они на самом деле такие? Мысль, что они вряд ли приходятся друг другу родственниками, настойчиво гудит в пределах сознания, но ничем не подкрепляется. Вряд ли она его внучка или дочь – дети со взрослыми так не разговаривают. Шаманка будто… старше Гувона. Но звучит это куда бредовее, чем если бы я действительно верила в переселение душ, стражей и в то, что зачатки здравого смысла у чудика существуют.       — Возможно, это будет странно, но… реально ли существование неупокоенных душ? — решаясь нарушить молчание, протягиваю я. Девочка находит взглядом мое лицо и отнимает от губ чашку. — Или, может… стражей? Думаю, раз вы знакомы с Липом, то знаете, что он видит нечто подобное.       — Допустим. — Кивает шаманка. — Зачем тебе?       — Хочу понять: остались ли у меня крупицы здравого смысла или я правда схожу с ума, раз какой-то частью себя верю в это.       — Вера – столь хрупкая вещь, что не каждому подвластно в действительности узреть то, что открывается перед глазами, — изрекает она. — Иногда люди нарочно заставляют себя верить, что глаза им врут. Иногда – мирятся с положением. Вопрос: «А готова ли ты по-настоящему поверить в то, что видела и чувствовала?», – это уже другое. Я бы на твоем месте не спешила одаривать других вопросами. Разберись-ка сначала в себе и своем прошлом. А там, быть может, и найдется разумный ответ на все происходящее.       — Почему бы просто не рассказать? В смысле, о том, что на самом деле творилось и творится со мной.       — Ты еще не готова к правде. — Шаманка пожимает плечами и ставит чашку на стол. — Я вижу, как колебришься и как считаешь происходящее не иначе, чем шуткой собственного подсознания. Вот с ним и примирись. В конце концов, что может сказать тебе путного такая малявка, как я? Или рыжий, который импульсивно действует по жизни и на нервы окружающих.       Я поджимаю губы и выуживаю из кармана мобильный, что пару мгновений назад неприятно вибрировал по ткани. Дэнис снова пытается ворваться в мою жизнь непрошенным гостем – три пропущенных, еще два смс, читать которые я не считаю нужным, ведь их примерное содержание я знаю наизусть. Цифры на дисплее показывают восемь часов вечера, и я спешно делаю несколько глотков из чашки, понимая, что пробыла в лавке слишком долго – нужно домой. Завтра на работу, стоит привести себя в порядок и отвлечься от всей этой чертовщины.       Шаманка, заметив это, прокашливается.       — Оберег не снимать. — Дает наказ она. — Даже если будешь видеть то, что совсем неприятно. И оставь свой номер, чтобы Гувон смог с тобой связаться — нужно очистить тебя от той штуковины.       — О какой штуковине идет речь? Хотя бы на это приоткроете завесу правды?       — Ох, дамочка, сколько вопросов! — Шаманка закатывает глаза. — Все разжуй, это посмотри, оберег сделай. Я когда-нибудь буду получать доплату за ответы на глупые вопросы? В тебе – Патрик Суэйзи, который отчаянно желает обратно в рай, такой ответ устроит?       — Госпожа…       — Боже, только ты не начинай, Гувон! Что, кроме присутствия частицы неупокоенный души еще может быть в тебе, а, дамочка? Воспользуйся мозгами!       — Можно было сразу сказать об этом, — бурчу я и чиркаю нужные цифры на найденном в сумке чеке карандашом для глаз, что, благо, до сих пор валяется вместе с остальными вещами. — Спасибо за чай, Гувон. И за сеанс, пусть он и походит на откровенное высмеивание не знающих то, о чем знаете вы, людях.       — Не, слыхал? — Она толкает Гувона плечом и тот чуть не расплескивает свой чай. — Я тебе что, реабилитационный центр психологической помощи? Ты еще деньги попроси обратно за плохо оказанные услуги! Покуда мне знать, что там в твоей белобрысой голове происходит? Ты сама не до конца веришь в сказанное мной. А я не буду даже переубеждать, ведь ты все равно вернешься. И снова заплатишь, а деньги в нашем положении, знаешь ли, навес золота!       — Тогда последний вопрос.       — Еще пять фунтов сверху.       — Она шутит, — виновато улыбается мне Гувон.       — Говори уже, не тяни резину.       — Что насчет воспоминаний или видений. Почему я их вижу? Точнее, почему начала видеть их после встречи с Липом?       Шаманка глубоко вздыхает.       — Цепная реакция, дамочка. Ответ кроется в твоем прошлом. Случалось ли с тобой что-нибудь в детстве? Серьезные травмы, быть может, авария? То, что позволило тебе потерять на долгое время сознание и пребывать меж мирами?       Я задумываюсь. Аварии можно исключить, ведь аккуратности в вождении моего отца можно позавидовать – он никогда в жизни не превышал допустимой скорости, даже когда у Дарлин отошли воды и её нужно было срочно госпитализировать в больницу. Из травм – перелом пальца на ноге, но не более. Да и сознание я никогда не теряла, не считая минувшего времени, проведенного в лавке.       — Вряд ли.       — Ты сама не знаешь. Потому и советую тебе побольше разузнать о своем прошлом. О том, которого ты в силу маленького возраста можешь не помнить. Надеюсь, это все на сегодня?       — Да. Спасибо.       — Докинешь еще пять фунтов в следующую встречу.       Я встаю из-за стола.       — Эй, — доносится уже после того, как я практически подхожу к лестнице, — в следующий раз не затягивай, когда снова будешь чувствовать себя паршивее некуда. Духи говорят, что это только начало.

* * *

      — Тебя будто переехал бульдозер, — усмехается Мэри, когда в обеденный перерыв мы выходим через черный выход, чтобы перекурить.       Погода в Лондоне наконец нормализовалась: густые хлопья снега уютно покрывают крыши домов, мусорные баки, виднеющиеся впереди, и протоптанную кем-то дорожку, что из-за примеси воды с моющими средствами в некоторых местах остается влажной.       Я краем глаза цепляюсь за свое отражение в витрине окна, в котором видны суетящиеся фигуры поваров, и вздыхаю — Мэри права. Фиолетовые синяки, что я тщетно пыталась скрыть за тонким слоем тонального крема, бледность лица и нездоровый вид в целом говорят, что я не в порядке. Пальцами дотрагиваюсь до переплетенья ниток на запястье и вновь затягиваюсь тлеющей на ветру сигаретой.       — Спасибо за твою прямолинейность.       — Выходной должен был пойти тебе на пользу, а по итогу выглядишь ты хуже, чем прежде. Так сильно влетело из-за Роба? — Мэри изгибает тонкую бровь.       Сегодня, несмотря на то что поток заезжающих увеличился, она накрашена не так ярко, как любит делать это всегда. Впрочем, меня это не сильно волнует – какое мне дело до того, как выглядит Мэри? Мы не друзья. И редкие перекуры – явно не в счет.       — Да ладно, я в жизни не поверю, что Эмит настолько кровожадный, что ты весь день прорыдала из-за своей тяжкой ноши в этом захолустье.       — Дело не в нем, можешь выдохнуть, — покачиваю головой. — И не в Робе. Хотя этот засранец реально попил у меня крови. Как жаль, что я напоследок не врезала ему. Теперь придется торчать здесь в рождественские праздники, а про премию уж точно можно забыть. Я на последнем издыхании. Хочу уволиться.       — И куда пойдешь? Не глупи. Здесь хоть стабильность. Да и Эмит тебя любит. Посмотри сколько раз кто-либо из нас косячил, но ты до сих пор при своей должности. Работа не сахар, конечно, но всяко лучше, чем в закусочной или любой другой сфере общепита.       — Я могу пойти по специальности, — возражаю я. Мэри пропускает смешок, стряхнув пепел в сторону.       — Кем? Менеджером? Да их же как собак нерезаных. Финансистом? Туда берут с опытом работы и хорошим дипломом. А для содержанки тебе не хватает отсутствия совести и морали.       — У меня отличный диплом, если ты не в курсе.       — Вечная отличница Сэм, гордость семьи и преподавателей, — насмешливо тянет Мэри. — Не подумай, что я отговариваю, просто так резко менять место работы – не всегда хорошо. Тем более… опыта у тебя реально маловато. Тебе двадцать три?       — Двадцать четыре, — мрачно тяну я, понимая, к чему она клонит. — Если бы не мой младший брат, вряд ли бы я лишилась возможности получить этот самый опыт. Но, увы, родственников не выбирают.       — Кстати о нем. Он был тут вчера. — Кинув окурок в сторону, Мэри отряхивает куртку от снега. Я расхожусь в громком кашле, едва сумев нормально затянуться. — Искал тебя. Видок у него, кстати, такой же. Может, вы оба на наркоте?       — Черт! — выругиваюсь я и закрываю руками лицо. Дрожь и оцепенение смешиваются в своеобразный коктейль, что заставляет ноги чуть ли не прирасти к земле.       Конечно, этого стоило ожидать — Дэнис ведь уже давным-давно не глупый мальчишка, которым был в детстве. Неудивительно, что он наведался ко мне на работу после того, как я решила начать его игнорировать.       — Пожалуйста, скажи, что он не ходил к Эмиту.       — Пришлось дать ему твой фальшивый адрес. Так что с тебя кофе. Я люблю раф.       Я опускаюсь на корточки и вновь закрываю лицо ладонями. Он придет снова, и это будет катастрофой, ведь Дэнис — не беря в расчет его скверный характер и воспитание — в моменты ломки выходит из себя и становится чудовищно агрессивным. Я уверенна, что он не отступится, пока не получит желаемое, ведь в прошлый раз именно таким образом я и лишилась работы.       Это плохо. Это катастрофа!       До сих пор помню его ненормальную бледность, бегающие туда-сюда глаза, резкость движений, черноту, что сливалась с радужкой и зрачком. А еще слова, брошенные в порыве гнева – тень неприятных воспоминаний буквально застилает собой настоящее, и я резко возвращаюсь мыслями в эту самую пору, чувствуя, как начинаю задыхаться.       В тот день на улице светило солнце. В выделенном мне рабочем кабинете пахло кофе с молоком, который любезно купила Рудни Фишер – мой наставник, очень приятная на вид женщина с идеальным загаром, который поддерживала, посещая раз в неделю солярий (ну и потому что её отец был латиноамериканцем, не иметь темный оттенок кожи было бы странно при таких хороших генах), угольно-черными кучерявыми волосами и добродушной улыбкой, которой мы одаривали друг друга каждое утро. Рудни была милой, не столь строгой, какой могла быть, приветливой, с мягким ласковым голосом, что ничуть не портил акцент, и манерой убирать ручку или карандаш для пометок за ухо.       Я немного опоздала; в метро была ужасная давка, мне кое-как удалось выбраться из полного вагона и еще минут двадцать бежать до бизнес-центра, скупившись на вызове такси, что по тарифу очень сильно превышало. Рубашка на мне сильно помялась, волосы, уложенные в прическу, пришлось переплести на хвост в лифте, а заранее подготовленную речь в виде извинений вылить на Рудни уже будучи на небольшой корпоративной кухне.       — Все в порядке, Сэм, можешь идти за свое рабочее место. Там, кстати, тебя ждут. — Рудни, помешивая сахар в кружке, вновь улыбнулась. — Очень симпатичный молодой человек. Правда, немного дерганный, но он тут с самого открытия.       Неприятный привкус чего-то горького (и это было явно не кофе), защипал язык. Я с ужасом подхватила свою кружку, папку с документами, которые передала мне Рудни, и на ватных ногах направилась в кабинет.       Мысли хаотично роились в голове. Больше всего на свете я боялась, что это может быть Дэнис. Мы резко оборвали общение, когда он в очередной раз стащил все мои сбережения. Потому молилась всем, кому только можно, чтобы в момент моей стажировки он не объявился вновь – компания, в которую мне удалось попасть благодаря хорошим оценкам и характеристикам преподавателей была едва ли не мечтой. А прощаться с ней так рано казалось просто нечестным.       Дэнис, восседающий за моим рабочим столом, с кепкой на голове, что скрывала под собой светло-пшеничные волосы, расплылся в нервной улыбке. Он напоминал тень самого себя; бледный, в непонятной одежде, явно одолженной у кого-то, похудевший – до того, что острота его скул действительно могла бы порезать кожу.       — Сэмми!       Из-за резкого скачка кресло противно заскрипело. Мне едва удалось остаться на ногах и чудом не уронить кружку, в которую я со всей силы вцепилась.       — Что, совсем не рада видеть братишку?       Дэнис сделал пару шагов ко мне на встречу, видимо, собираясь обнять, но я резко отпрянула в сторону.       — Как ты узнал?       Он широко улыбнулся.       — Ты же знаешь, что наша мамуля не умеет держать язык за зубами. Тем более, когда её любимый сын просит помощи в поиске обожаемой сестры. У тебя здесь очень уютно. Прям атмосфера из фильмов про хорошую жизнь.       — Я на испытательном сроке.       Папка с документами приземлилась на стол, следом за ней – кофе. Дрожь моих пальцев Дэнис не видел. Как и того, что я едва сдерживалась, чтобы не выставить его за дверь в эту самую секунду. Наверное, потому что слишком хотела верить в благоразумие судьбы.       — Прошу тебя — уходи.       — Да ладно, скажи не соскучилась. Я вот очень. Такая ты теперь… важная, прям смотрю и любуюсь. О, кофе с молоком? А где овсяное печенье? Давай позавтракаем, я жуть какой голодный! Хотя нет, лучше давай поговорим о том, как ты хорошо устроилась!       Я обернулась, злым взглядом мазанув по его лицу. Дэнис склонил голову, будто бы в ожидании, и покачал ею, когда я опустила глаза на собственные руки, дрожь которых теперь скрывать стало гораздо сложнее.       — Это я должен злиться. Я, слышишь? Ты игнорируешь мои звонки, смс, переехала невесть куда! Где я, по-твоему, должен был тебя искать, а?       — Ты не меня искал, мелкий ты ублюдок, а денег, — прошипела я.       Жесткие и холодные пальцы, больно впившись в мои щеки, заставили лишь рвано выдохнуть. Дэнис резко приблизился и заглянул мне в глаза. Зрачки-колодцы, в которых можно было увидеть собственное отражение, казались бездонными. Запах брата застоялся в горле желанием прокашляться.       — Ты всегда приходишь для того, чтобы все разрушить. Я запеку тебя в клинику, если ты не слезешь с крэка, обещаю.       — О, правда что ли? — насмешливо протянул он. — Всегда умная, хорошая и порядочная Сэм! Раз нашла работу, так теперь лучше меня? Ну да, бабок немерено гребешь, зачем же помогать младшему брату!       — Потому что ты опять спустишь их на наркоту! Ты делаешь это снова, снова и снова! Я знаю тебя, знаю, что твоя зависимость не излечится еще одной дозой, знаю, что тебе не слезть самому. А еще прекрасно знаю, что ты и не хочешь слезать, потому что так жить проще, когда и родители, и сестра, и другие дают тебе деньги на это. Но, Дэнис, пора бы уже остановиться. Хотя бы ради себя, потому что я вижу твое будущее где-нибудь в Вестминстере с протянутой рукой к чужому кошельку и мольбой о том, чтобы это все наконец-таки закончилось.       Дэнис поджал губы; хватка пальцев усилилась. Я вцепилась в его руку, но это не дало должного результата – окольцевавшие шею пальцы едва ли позволили сделать вдох.       — Ты всегда была такой. Обиженная жизнью, обделенная вниманием, пытающаяся выпрыгнуть из собственных трусов, чтоб заслужить чью-то любовь и внимание. Жал-ка-я.       — Отпусти меня! — из последних сил закричала я, и Дэнис действительно отпустил. Я разошлась в громком кашле, тут же найдя руками собственное горло, и согнулась пополам, пытаясь восстановить дыхание. — Убирайся, Дэнис. Просто убирайся прочь, слышишь?       Ему понадобилось все пару секунд, чтобы со стола полетели бумаги, за ними же – кофе, а после и техника, которую Дэнис безжалостно снес с ровной поверхности.       — Прекрати! — я дернулась к нему, но брат грубо отпихнул меня в сторону. Плечо болезненно соприкоснулось со стеллажом. — Остановись, Дэнис!       — Иди к черту! — рявкнул он, стукнув по столу со всей силы. — Я ведь реально на тебя рассчитывал, Сэмми! Но твоя мерзопакостная игра в сестру мне конкретно осточертела, как и то, что ты вечно пытаешься быть хорошей! Ты — пустое место, усекла? Ничего из этого, — он обвел пальцем пространство кабинета, — ты не заслуживаешь!       Я застыла. Казалось, что воздух окончательно перестал поступать в легкие, заставляя тем самым задыхаться. Хотелось расплакаться от понимания, что все, чего я упорным трудом добивалась, было разрушено. Зубы со всей силы прокусили губу, дабы отвлечься, но глазницы нещадно обжигала подступившая к горлу истерика.       Меня трясло. Отворившаяся следом дверь – на шум сбежались остальные работники – заставила лишь порывисто выдохнуть. Коллеги, которых я все еще плохо знала по именам, схватили Дэниса за руки и попытались вытолкнуть из кабинета.       — Ну уж нет, Сэмми, если ко дну, то вместе! Слышишь меня, сестренка? Я приду сюда снова, и плевать, когда меня выпустят из участка! Я разгромлю каждый угол, превращу это место в пыль, а затем помочусь на все это! А тебе всего лишь нужно было одолжить мне немного денег, чертова ты сука!       Последнее доносилось до меня уже эхом. Рудни, вбежавшая в кабинет, смерила творящееся взглядом полным непонимания. Застывший в глазах шок, впрочем, как и осознание, что все и правда кончено, отдавалось ничем иным, как жжением где-то в районе груди.       После этого у нас состоялся долгий разговор, в ходе которого компания была вынуждена отказаться от моих услуг. Рудни извинялась; казалось, что произошедшее — не больше, чем ночной кошмар, от которого еще долгое время не можешь прийти в себя, но реальность била намного больнее.       Радовало, что мне хотя бы выплатили деньги, а не заставили платить неустойку за испорченную технику и мебель, безжалостно испорченную Дэнисом.       Я мотаю головой. Мэри, что приоткрыла дверь, окидывает меня растерянным взглядом. Держать лицо при подобных воспоминаниях не получается, и я наверняка выгляжу жалко. Снова хочется закричать, ударить что-нибудь, но вместо этого прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Ветер, что мажет по оледенелым щекам только и вызывает, что легкую дрожь. Возвращаться обратно к работе при таком настроении кажется бесполезным, но вряд ли Эмит с сочувствующим видом отправит меня домой, если я все же поведаю ему о своей проблеме.       Осторожно поднимаюсь на ноги. Окурок, соскользнув из-под пальцев, летит в сторону раскрытого мусорного бака.       — Идем, — бросаю я, и Мэри пропускает меня вперед. Тепло помещения, окутав будто бы в одеяло, расходится по коже. — Если заметишь моего брата, то сразу сообщи мне. И не вздумай вмешиваться.       — Будто я хочу, — беззлобно фыркает Мэри. Я оборачиваюсь, и уголок моих губ дергается в подобии улыбки.       — Зная твою страсть к скандалам…       — О, да ладно, не напоминай о моих замашках. Ты тоже в ангелы не заделывалась.       Мы выходим в коридор. Прошедшая рядом парочка, мельком окинув меня взглядом, переглядывается. Возможно, еще вчера мне бы показалось это странным, но не сегодня. Во-первых, отель полон посетителей. Во-вторых, я и без них знаю, что выгляжу отвратительно. Потому даже не обращаю на это внимания — мысли сейчас хаотично вертятся лишь вокруг Дэниса.       Пальцы вновь находят браслет на руке и пару раз прокручивают нити. Действует успокаивающе.       Мэри прощается со мной возле лифта. Тележка в её руках издает характерный звук, двинувшись в раскрытые створки. Улыбка, которой Мэри одаривает меня напоследок кажется подбадривающей, нежели привычно насмешливой. Её взгляд наполнен все тем же сочувствием. Мне становится немного не по себе, но не улыбнуться в ответ я не могу. Прежде чем лифт с шумом захлопывается, она подмигивает мне, давая тем самым понять, что понимает. Я несколько секунд бездумно пялюсь в серебряные створки и ухожу обратно за рабочее место.       День, несмотря на привычную загруженность, тянется безбожно медленно. К часам семи, когда жутко неудобные лодочки сняты с ног, а ступни, укрытые под натиском капрона, касаются прохладной плитки за стойкой (чувствую себя чересчур изматывающе и устало, если на чистоту), я с долей облегчения выдыхаю. Теплый свет ламп, что озаряет холл отеля, мягко ложится на мебель. Вечер окрашивает небо в темные тона.       Опустившись на стул, распускаю волосы и прикрываю глаза, откинув голову. Ужасно хочется спать. Ночь снова выдалась беспокойной несмотря на то, что чай с мелиссой и мятой должен был подействовать успокаивающе. В тенях комнаты мне постоянно что-то мерещилось; стоило лишь прикрыть веки, как странные картины, что были знакомы сознанию, но не памяти, вновь смешивались меж собой в непонятные куски пазла.       Я все никак не могла найти ответов, как и не могла задать мучавшие вопросы вслух. Кому их задавать? Липу? Шаманке? Они все жутко странные, ни один из них так и не дал мне какого-то конкретного ответа. Одни дурацкие загадки, приправленные флером таинственности.       Это тяготило. И тяготит до сих пор.       Думки, отрывки – все мешалось, кружилось, пестрило образами, стоило мне просто закрыть глаза уже будучи в постели. Я даже не сразу поняла, как по итогу провалилась в сон и как настойчивая мелодия будильника вытолкнула меня оттуда. Благо в метро этим утром было чересчур людно, чтобы задумываться о произошедшем ранее.       Я все больше продолжаю думать о другом. Воспоминания – чужие, яркие и теплые – все время невольно всплывают в памяти и будто назло возвращают обратно в рощу. Тоска по Дувру, по детству, тоска по спокойствию и беззаботности даже сейчас заставляют окунаться в весь этот монохром чувств и ощущений. Раньше это было мимолетно: иногда за завтраком, иногда во время работы, чаще перед сном.       Мне все время кажется, что плохое – с запахом чего-то дурного, отвратительного, смешанного с пылью, наполненного криком, дрожью и страхом – принадлежит мне, но и не мне одновременно. То, что я сумела увидеть в кафе при встрече с Липом, то, что поймало сознание при бреде в лавке. Почему только сейчас?       Раздается звон колокольчика. Перевожу взгляд и натягиваю на губы дежурную улыбку. Выдох, покинув грудную клетку слишком резко и болезненно, выходит через плотно сжатые губы. Глаза ловят чужое лицо.       Не Дэнис, — с облегчением думаю я, когда вбиваю очередного гостя в компьютер. А затем еще одного, еще и еще, пока время, приблизившись к концу смены, не позволяет устало поплестись в раздевалку, чтобы скинуть с себя рабочую форму.       Наверное, это хороший знак — рабочий день без эксцессов. Такие дни бывают редкостью, ведь всегда случается что-нибудь непредвиденное: например, жалобы не на ту еду в ресторане при отеле, недовольство при выборе номера (чаще всего это гости из высшего общества или постоянные клиенты), кучка мелких нюансов при заселении. Сегодняшний день куда спокойнее, и это неоспоримо радует, ведь Эмит наверняка уже порядком подустал видеть меня в стенах своего кабинета.       Я думаю об этом, выходя с работы и кутаясь в шарф. Телефон продолжает молчать, вечер сгущается над головой и дарит долгожданную свободу. Падающий снег, шурша под ногами, отдает толикой рождественского настроения. Хочется пасты, принять душ, переодеться в пижаму и улечься с едой за просмотр «Один дома» или пересмотреть серию фильмов «Гарри Поттер», не шибко задумываясь обо всем, что со мной уже успело приключиться. Просто вернуться в свою обыденность, где все протекало своим чередом.       Да, в какой-то степени это скучно, ведь я слишком редко выбираюсь куда-то в силу финансов и усталости, нет желания тратить время даже на глупые свидания с очередным придурком из приложения для знакомств, но это моя привычная, тихая и размеренная жизнь. Без всяких чудиков в плаще, без неупокоенных душ, стражей и шаманок в придачу.       С этими мыслями я покрепче цепляюсь за шлейку сумки и решаю заскочить в «Бутс», как только буду недалеко от дома. Единственное, что я могу себе позволить, так это душ и пасту.       Заворачиваю за угол. Кто-то из переулка резко дергает меня за рукав куртки, утягивая за собой, и я со всей силы впечатываюсь в кирпичную кладку здания спиной. Боль расползается по позвоночнику ядовитой змеей, с губ слетает болезненный вскрик. Я намереваюсь закричать, но знакомая улыбка, блеснув в оранжевом отливе фонарного столба, вызывает оцепенение. Я давлюсь воздухом. Разочарование в сегодняшнем дне прилипает к стенкам ребер.       Дэнис тут же закрывает мне рот, пресекая любую попытку закричать, и угрюмо заглядывает в глаза. Тот же безумный взгляд, что и раньше.       Дрожь бежит по позвонкам, потянув за собой волны страха и негодования.       — Что, думала я совсем идиот? — недовольно тянет он, изогнув светлую бровь. Дышать становится сложнее, я пытаюсь оттолкнуть его, но Дэнис буквально вжимает меня всем своим весом в стену, угрожающе нависая сверху. — Тихо, мы же не хотим привлечь ненужное внимание.       Я остервенело мотаю головой. Кулаки беспощадно врезаются в ткань чужой куртки, но Дэнису, кажется, абсолютно все равно. Его запах – все такой же плохой, неприятный и вызывающий ярое желание прокашляться, проникает в нос и вызывает отторжение. Я дышу как можно чаще; глаза предательски щиплет, и я хочу расплакаться от собственной беспомощности. Проходящие мимо люди нас даже не замечают.       Дэнис отпускает меня не сразу: лишь когда я перестаю брыкаться. Мы испепеляем друг друга взглядами. Он меня – насмешливым, а я его абсолютно растерянным. Потому что последнее, чего мне сейчас хочется – это видеть его перед собой, прекрасно зная, каков истинный мотив его желаний.       Он неспешно отнимает руку от моего рта и, достав из-за уха сигарету, цепляется ею за край пухлых губ. Ладонь второй руки все еще с силой сжимает мое запястье, чтобы я не сорвалась с места в попытке сбежать. Чертовски предусмотрительно.       — Дать мне фальшивый адрес – это низко, Сэмми.       — Что тебе нужно? — хрипло роняю я, презирая его в этот момент настолько, насколько это вообще возможно. Вместо того, чтобы нормально поговорить он затащил меня в чертов переулок! Вонь мусорных баков только сейчас достигает нюха. Или так пахнет сам Дэнис? Я уже и не знаю. — Хотя, знаешь, можешь не говорить – я в курсе, что ты уже побывал у бабушки. Совесть не мучает?       Дэнис усмехается и поджигает сигарету, выпуская дым мне прямо в лицо.       — А должна? По-моему, только тебя здесь должна мучать совесть, сестренка. Думала, упекла меня в клинику и все, проблемы закончились сами собой?       — Вряд ли они закончатся, пока ты не исчезнешь из моей жизни. У меня нет денег, Дэнис. Поищи кого-нибудь более состоятельного.       — Врешь. Ты всегда при бабках.       — Не в этот раз, — я покачиваю головой.       — Да ладно, ты и без денег? В это с трудом верится.       — Я тебе не чертова секция в банке Гринготтс!       — Как мило, что ты все еще способна шутить.       — Пожалуйста, оставь меня в покое, Дэнис, иначе я натравлю на тебя полицию. Или начну кричать, и кто-нибудь сделает это за меня.       — Ты этого не сделаешь.       В его голосе сквозит непоколебимая уверенность; глаза сужаются и заглядывают внутрь моих. Снова расширенные зрачки, снова пытается меня запугать, не понимая, что я итак напугана.       Дэнис не в себе. И уже очень долгое время.       — Если бы ты хотела натравить на меня копов, то давно бы уже сделала это. Давай не будем врать друг другу.       Поджимаю губы. Дэнис прав. Не будь он моим братом, я бы так и поступила. Не стала бы задумываться о последствиях, а просто сдала бы его в участок. Но проблема в том, что он мой брат. И сильнее него я боюсь родительского гнева, что обрушится на меня новой волной презрения, если снова поступлю по-своему.       Пощечины от отца уже будет недостаточно, чтобы выразить всю ту ненависть, что они ко мне на самом деле испытывают.       Дэнису, как и им, глубоко плевать на все, что я для него сделала. Абсолютно никому нет никакого дела до того, как я расшибалась в лепешку лишь бы найти достаточно денег и оплатить его лечение в самой лучшей клинике Лондона. Никто не видел, каким я нашла его в тот злополучный день, никто не знает, как я впервые испугалась, что могу его потерять. Дэнис совсем не подарок, но он по-прежнему остается моим братом, и что бы я не думала и не делала – я все равно люблю его.       А они? Любят ли они его на самом деле? Или это дурацкая фикция для всех остальных, думающих, какая же у нас все-таки идеальная семья? Он черт возьми их сын!       Им плевать. Правда плевать.       Прошло полгода с момента, как Дэнис вернулся с реабилитации, но он опять умудрился встать на прежнюю дорогу, будто год в клинике был для него пустым звуком. И уже за это я полноправно могу его ненавидеть, не желая и дальше быть тем, кто хоть как-то пытается помочь.       Потому что я знаю точно: либо он разрушит все сам, свалив свои проблемы на меня, либо наконец осознает, что идет ко дну. И самое печальное, что первое преобладает, ведь Дэнис не видит в своей зависимости никаких проблем.       Я стараюсь унять дрожь. Пальцы впиваются в браслет, но это не сильно помогает — эмоции бушуют внутри, как чертов ураган Изабель.       — Зачем ты снова полез в это? — поднимаю лицо и вновь встречаюсь с Дэнисом взглядом. — Я ведь так старалась вытащить тебя! Я рассорилась с родителями, чтобы перестать чувствовать себя виноватой! Неужели ты действительно хочешь закончить вот так?       Он не выглядит удивленным — склоняет голову и приближается настолько, что его дыхание опаляет лицо. Пальцы подцепляют одну из моих прядей, что упрямо липнет к щеке.       — Ты не поймешь, — снисходительно улыбается Дэнис. — В клинике было отстойно. Я чуть не расплакался от счастья, когда меня оттуда выпустили. Все эти разговоры про зависимость в кругу сплошных тупиц, которые реально думают, что таким образом смогут начать жить, это все просто смешно. Ты сама-то в это веришь, Сэмми? Попробовав однажды, уже никогда не сумеешь вернуться прежним. И дело не в ломке, не в кураторах, что после выписки следят за тобой, чтобы ты не дай бог не сорвался. Дело даже не в клубе для наркозависимых каждый четверг. Дело в том, что все и до этого было паршиво, Сэмми. Моя жизнь – полная хрень, я не чувствую себя живым. Я свободен только когда употребляю. И в эти моменты, знаешь, я чертов король мира. Я могу все! Все, понимаешь? И плевать, что другие думают об этом. На все плевать. Меня не волнует прошлое, настоящее, будущее. Это все такие мелочи, когда все кусочки внутри наконец складываются воедино. Знакомое ощущение, да? Я ведь благодаря тебе узнал об этом. Ты открыла мне удивительный мир, так чего теперь удивляешься, что я заглотил наживку и не хочу выбираться оттуда? Мне даже стоит быть благодарным за это.       — Хватит. Прекрати говорить об этом так, будто это твое единственное предназначение в жизни – упороться и в конечном итоге умереть!       — Нет, Сэмми, это ты прекрати спасать меня. Прекрати думать, что я не способен выбирать свою будущее. Я больше не хочу слушать о том, что такая правильная и хорошая девочка, как ты постоянно идет наперекор себе, чтобы просто доказать, что достойна любви. Всем плевать на твой героизм. Это мой выбор. Все, чего от тебя требуется – смириться и подкинуть мне деньжат, чтоб вмазаться. Потому что сейчас мне пиздец, как паршиво.       — Тебя опять упекут, если узнают, что ты снова подсел, Дэнис.       — Не узнают, ты же поможешь своему брату? — шепчет он, заправив локон мне за ухо. Я теряюсь. — Да ладно, всего лишь пописать в баночку за меня, делов-то на три минуты. И на сегодня я отстану, раз уж ты без денег.       Его тон все такой же насмешливый. Уголки бледных губ дрожат и бледнеют еще сильней, все еще сжимая бедную сигарету. В глазах – ничего, словно Дэнис пустой и совершенно не тот, кем был раньше. Смотреть на него дольше просто невозможно, и я отворачиваюсь, закусив внутреннюю часть щеки.       — А если я откажусь?       Воздух больно вырывается через нос. Дэнис неспешно затягивается, перехватывая фильтр пальцами, и разжимает мое запястье. Я касаюсь горящей кожи и удрученно думаю о том, что наверняка останется синяк.       — Не откажешься, — лилейно тянет он, стянув кепку и поправив волосы. — Ты же не хочешь проблем на работе, да? В прошлый раз, кажется, все закончилось весьма плачевно. В отеле ведь не так и плохо. Не лучше офиса, конечно, но разве стоит терять работу из-за банки чертовой мочи? Я так не думаю.       — Какой же ты все-таки ублюдок.       — Ай-ай, Сэмми, следи за языком. Я же все-таки не стальной, могу и ударить разок, чтобы ты в следующий раз думала над тем, что говоришь.       Его голос резко холодеет; металлические нотки, коснувшись слуха, вновь заставляют мурашки устроить забег по позвоночнику. Я вжимаюсь в стену, так и не отняв рук от груди. Черт, и почему я такая слабая?       — Услуга за услугу, Сэмми. Помни о моей добросердечности.       Дэнис выплевывает окурок на землю и тушит тот носком изношенных кроссовок.       — Прогуляемся до ближайшего кафе. Как в старые-добрые времена, а? Только ты и я. Сделай хоть вид, что рада меня видеть.       Кожу вновь начинает неприятно тянуть. Дэнис, не теряя времени, тащит меня в сторону оживленной улицы, и мы выходим под свет фонарных столбов и гомон, исходящий от идущих мимо прохожих. Сердце усиленно бьется меж грудной клеткой, мысли путаются под гнетом страха – я совершенно не знаю, чего ожидать. Дэнис нестабилен, он буквально в шаге от того, чтобы нарочно переломать мне руку своей цепкой хваткой в желании побыстрее оказаться вознесенным к эйфории. Я едва успеваю перебирать ногами, пока он быстрым шагом несется меж роя людей впереди, и думаю, что этот кошмар никогда не закончится.       Снег продолжает падать с неба крупными хлопьями. Дэнис что-то говорит, но я даже не слушаю. Рука продолжает ныть, носы ботинок из-за луж становятся влажными. Я не могу нормально дышать, чувствуя, как холод льдинами царапает горло. Наша гонка кажется бесконечной: один перекресток сменяет другой. Мы не останавливаемся даже на светофоре, и мне в спину доносится чьей-то сигнал клаксона, что тут же теряется в рое других звуков.       Дэнис оглядывается. Выглядит крайне нервно и беспокойно, не сбавляя шаг и ища глазами подходящее заведение. Через квартал, когда ощущение руки становится едва осязаемым – иголки, бьющие по кончикам пальцев, заставляют поморщиться – он наконец затаскивает меня в какой-то маленький китайский ресторанчик и сопровождает до дверей туалета, всучив чертову банку. Я скептически окидываю её взглядом и брезгливо хватаюсь за неё пальцами.       — Не вздумай сбежать, Сэмми. — Дэнис улыбается, но выглядит это как оскал. — Я буду ждать на выходе. Не задерживайся.       А после буквально заталкивает меня внутрь уборной, оставляя наедине с мотивом непримечательной мелодии из динамиков и запахом хлорки, которой еще утром убирали туалет.       Ноги подкашиваются, но рука успевает врезаться в миниатюрный умывальник, чтобы не полететь на грязный пол. Меня трясет. Трясет так сильно, что вырвавшийся из груди выдох тянет за собой всхлип и противное жжение в районе глаз. Все это слишком.       Я нахожу глазами собственное отражение, что кажется бледнее стен в свете лампы, отливающих желтым. Сердце беспокойно расходится в груди болезненными толчками. Потерянная, напуганная, на грани истерики — вот какая я сейчас. Даже прохладная вода из умывальника не приводит в чувство. В ушах звенит и бьется-бьется-бьется, будто пытаясь пробить грудь. Мне так плохо, так… страшно за себя, что ком в горле не дает полноценно дышать. Как я докатилась до такого? Почему я просто смерилась?       Потому что это неизбежно, Сэм, — тянет внутренний голос. — Ты выбилась из сил. И надеяться в этот раз тоже придется на саму себя, ведь спасать тебя некому. Так что соберись.       Позади доносится шуршание, и взгляд машинально перескивает за спину. Лампочка продолжает противно трещать. Я протяжно выдыхаю. Пальцы неуклюже подцепляют баночку для анализов, продолжая разглядывать её на протяжении нескольких долгих секунд.       Меня действительно некому спасать, — соглашаюсь я и на ватных ногах следую к кабинке.       До слуха снова доносятся шорохи. Останавливаюсь на полпути, прислушиваясь, а после нерешительно заглядываю внутрь второй кабины, дверь которой прикрыта, но не до конца. Пусто.       Слуховые галлюцинации? Похоже на то. Вряд ли я уже не поехала крышей, раз продолжаю накручивать себя в попытке оттянуть момент. Приходится мотнуть головой и запереться в другой кабине. Банка приземляется на кнопку слива. Я хватаюсь за бегунок на куртке.       Свет резко гаснет. Противная трель мелодии стихает вслед за ним. Темнота заполняет все пространство.       Какого черта?       В оглушающей тишине слышно лишь мое порывистое дыхание и беспокойное бьющееся в груди сердце. Я никогда не боялась темноты. Все те сказки, что приходилось читать в детстве, были не больше, чем выдумкой, попыткой запугать малышей, чтобы тем начало видится нечто даже при свете дня. Я и сейчас её не боюсь, лишь слегка взволнована, не больше.       Все это просто… недоразумение. Слишком неожиданное, глупое, абсолютно нелогичное. В таких местах не бывает перебоев со светом. Только если какой-нибудь дурак не врезался в столб и обесточил тем самым всю улицу.       Но это мало смахивает на правду. Дэнис бы уже давным-давно забежал внутрь, чтобы утащить меня в какое-нибудь другое место или любезно предложил бы подержать телефон, чтобы я сделала все свои дела здесь.       Чертовски не вовремя. Как же раздражает.       Я прикрываю глаза. Хочется осесть на унитаз, обнять себя руками и горько разрыдаться. Мне все надоело, я совершенно растеряна и не понимаю, что со всем этим делать. Со своей жизнью, будущим, с чертовым Дэнисом! Если Бог таким образом испытывает меня на прочность, то неудивительно, что я все чаще задумываюсь, что схожу с ума. Даже сейчас кажется, будто в соседней кабинке кто-то отчаянно скребётся ногтями в попытке привлечь внимание. И я знаю, что там никого нет, как и знаю, что это все моя разыгравшаяся так не вовремя фантазия. Но вместо того, чтобы остаться на месте, решительно достаю из кармана телефон, включая фонарик, и тихонько выскальзываю наружу.       Тихий скрип дверцы сливается с нарастающим шумом за стенкой. Упрямый свет мажет по настенной плитке и полу, что остается все таким же грязным и влажным в некоторых местах. Я делаю несколько шагов, стараясь почти не дышать, и медленно подхожу к кабине.       Это все уже даже не смешно, — ругаюсь сама на себя, пока осторожно цепляюсь свободной рукой за дверь и толкаю её на себя. Та спешно ударяется об стену.       Восседающая на унитазе светловолосая девочка, вскинув голову, шмыгает носом и поднимает свой взгляд на меня.       — Простите. — Я резко отворачиваюсь, думая о том, какая же я все-таки идиотка. — Я думала, что я здесь одна.       Одна? Там было пусто, когда ты зашла, Сэм! — вопит внутренний голос, и я застываю каменным изваянием, чувствуя, как ноги в буквальном смысле прирастают к земле.       Девочка не могла зайти так быстро — прошло всего-навсегда меньше минуты, когда я заперлась в своей кабинке. И даже если бы она сумела прошмыгнуть мимо, я бы её услышала. Даже глухой бы услышал, ведь шумоизоляция здесь отсутствует, как и все нормы санитарии!       Ком, встав поперек горла, заставляет едва ли не подавиться воздухом. Взгляд испуганно возвращается обратно.       В косых лучах фонаря, что немного подрагивает из-за моих дрожащих рук, тени, которые до этого не двигались, медленно начинают тянутся к маленькому тельцу. Они похожи на ужей, виевато ползут сначала по ногам, затем выше, по её рукам и груди. Это все походит на какую-то дурацкую сцену из ужастика: тело девочки становится невообразимо большим по сравнению с пространством кабины и превращается не иначе, чем в длинное и непроглядное нечто. Её лицо, которое я почему-то никак не могу вспомнить, вдруг исчезает под покровом кожи, становясь абсолютно ровным и безликим.       Я вскрикиваю. Паника начинает душить настолько, что в груди все скручивается, словно кто-то со всей силы ударил по солнечному сплетению и я не могу сделать вдох. Хочется сорваться на бег, но вместо этого отступаю куда-то назад, пока не врезаюсь спиной в находящуюся позади стену, едва ли не съезжая по ней чересчур резко и с грохотом. Боль, что должна зудеть в пояснице, отдается лишь пресловутым эхом. Глаза неверяще скользят по подступающей все ближе фигуре.       Это нереально! Такого не может быть!       Холод отчаянно царапает спину и поникает все глубже. Телефон отлетает куда-то в сторону, но продолжает освещать длинную черную тень, что с каждым шагом буквально нависает надо мной и тянет ко мне костлявые руки. Я беспомощно шарю в поисках мобильного, но натыкаюсь лишь на грязь и растаявшую от снега воду.       Проснись, проснись, проснись!       До боли зажмуриваюсь. Зубы впиваются в губу до крови. Металлический привкус жалит корень языка и горло. Он буквально врывается туда острым, неприятным ощущением, которое хочется выкашлять. Дежа вю?       Монохром разноцветных отрывков под кожей век выжигают сетчатку. Кружащиеся центрифугой черные пятна складываются в нечто непонятное, но при этом знакомое, прожитое мной и не мной одновременно.       Яркое, слепящее солнце. Вязкое и противное на лбу, что катится по коже. Чужие пальцы впиваются в плечи. Сознание, которое кажется мутным, мешает картину перед глазами в одно-сплошное нечто, что кружится вспышками цветов. Не могу разобрать лица, как и не могу сфокусировать взгляд и понять, что произошло. Боль в районе виска ломит череп буквально пополам.       Это все просто бред! Это все — ненастоящее!       Из последних сил врезаюсь пальцами в чертов браслет настолько, что кажется, будто бедные нитки под натиском пальцев сейчас разорвутся. Об этом предупреждала шаманка? Кажется, я сегодня же запишусь на сеанс психотерапии, чтобы избавиться от этих чертовых галлюцинаций!       До слуха доносится знакомая мелодия. Резко распахиваю глаза. Лампочка, будто бы не отключившись пару мгновений назад, вновь расходится неприятным треском. Непонимающем взглядом окидываю кабину, в которой видела нечто, и натыкаюсь на пустующее пространство, в котором одиноко возвышается унитаз.       — Я реально схожу с ума. Это уже походит на шизофренический бред, — вслух срывается с губ и эхом разлетается по уборной.       Меня трясет, как в эпилептическом припадке. Поднимаюсь на ноги, отыскивая телефон, а после натыкаюсь взглядом на зашедшую внутрь китаянку, что застывает при виде меня. Она окидывает меня непонимающим взглядом.       Сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая! — чьим-то эхом на периферии сознания.       Спешно хватаю банку, на ватных ногах выскакиваю из уборной и останавливаюсь возле Дэниса, который лениво расселся у одного из столиков прямо у выхода.        — К черту тебя и твои игры, Дэнис!       Баночка комично прилетает ему в грудь. Он даже не успевает ничего сказать мне в ответ – я вылетаю из ресторана, будто ошпаренная и несусь в гущу толпы, не разбирая толком дороги.       Сердце лихорадочно бьется меж грудной клеткой. Дыхание рваное и мне практически нечем дышать. Снег все валит и валит, холодом мажа по лицу, но мне плевать. Страх, смешиваясь с адреналином, расходится вдоль вен и разжигает противную дрожь. Я сую руку в карман в поиске сигарет и упрямо продолжаю куда-то идти, едва ли не срываясь на бег. Изнутри колотит паника, непонимание, весь букет чувств, которые только возможны. Что это, черт возьми, было?       Нужно остановиться. Нужно отдышаться, нужно…       — Какого черта, идиотка? — рявкает Дэнис, сумев догнать меня и впиться рукой в плечо, заставляя тем самым обернуться. — Так трудно было просто поссать в банку?       Он зол. Зол настолько, что я вижу, как он сдерживается, чтобы не встряхнуть меня за плечи.       — Ты под чем-то? — недоуменным вслух. — Вся бледная и трясешься, как ненормальная.       Я пытаюсь поджечь сигарету. Пальцы совершенно не слушаются. Колесико зажигалки противно скрепит и становится влажным от холодного пота, который пробирает руки. Я судорожно делаю глубокий вдох.       — Идем, — Дэнис упрямо хватается за мое предплечье и тянет в сторону. Я остаюсь стоять на месте. — Нужно вернуться. Я не отстану, пока ты не сделаешь того, о чем мы договаривались.       — Нет, Дэнис, ни черта подобного! — истерично кричу я и пытаюсь высвободиться. Глаза наливаются слезами. — Мы ни о чем не договаривались! Разбирайся сам со своими проблемами, я больше не буду плясать под твою дудку! Я чертовски устала быть твоим спасательным кругом при любом удобном случае! Отпусти!       — Ты выжила из ума? Прекрати вести себя, как истеричка! Мне плевать, что ты там словила, у нас был уговор! Не думай, что так просто теперь отделаешься! Я ведь реально разрушу твою жизнь, дай мне только повод!       — Ты уже разрушил её! Как только появился на свет, как только все внимание стало всецело твоим! Так что не запугивай меня, потому что сделать мою жизнь хуже, чем сейчас тебе навряд ли под силу!       Прохожие оборачиваются. Дэнис отступает назад, все еще не понимая, что со мной произошло. Во взгляде – ни капли обеспокоенности, лишь доля растерянности. Но рука беспрепятственно разжимает ткань, и в этот момент я даже чувствую толику благодарности.       — Просто оставь меня уже в покое, — проговариваю я и обнимаю себя за плечи. Ноги все так же подкашиваются; я опускаюсь на корточки и жмурюсь.       Нужно проснуться. Я в дурном сне. Это все происходит не со мной. Я наверняка задремала на работе. Нужно просто ущипнуть себя, ударить побольнее, чтобы оказаться где угодно, но не здесь.       Не со всем этим грузом, что напоминает петлю на шее смертника.       Ни с первой, ни со второй попытки очнуться не получается. Кожу на тыльной стороне ладони жжет, когда пальцы остервенело оттягивают её то в одну, то в другую сторону. Сколько уже прошло времени с момента моего ухода с работы? Час, два? Я не знаю.       Темное небо над головой сгущается, как бездна, выходящий изо рта пар рассеивается, и новый глоток воздуха обжигает морозной свежестью. Нет сил, чтобы подняться на ноги и зашагать в сторону метро. У меня не осталось сил ни на что, кроме как сидеть здесь и продолжать жалеть себя в попытке успокоиться.       Как же нелепо.       — Эй, — кто-то легонько трясет меня за плечо, — Сэм, ты в порядке?       Я поднимаю голову не сразу. Голос так похож на голос Мэри, что это на секунду дезориентирует. Наверное, это моя вновь разыгравшаяся так не вовремя фантазия: мы только сегодня обсуждали Дэниса и просьбу не лезть, если он все же появится. И я не знаю, правда ли она здесь, ведь мозг уже совершенно не соображает, не имея сил отличить навеянное от настоящего. Но глаза все равно цепляются за привычные черты, и я снова хочу сначала рассмеяться от абсурдности, а затем горько расплакаться. Потому что выгляжу настолько жалко, что впору бы врезать уже себе кулаком по лицу.       Мэри осторожно присаживается рядом. Её руки – в отличие от моих, изрядно охолодевших и продолжающих дрожать – аккуратно перехватывают зажигалку напополам со сломанной сигаретой. Она смотрит на меня с явным беспокойством, почти по материнки. Мне нечего сказать в ответ, потому что я совсем не в порядке. И Мэри это замечает.       У нее красные от мороза щеки. Волосы слегка взъерошены, дыхание сбитое, словно бежала за нами с того самого ресторана, и я поджимаю губы, опустив взгляд к земле.       — Мэри? — кто-то зовет её чуть позади. — Все нормально?       — Не уверена.       — Что ты здесь делаешь? — шепотом спрашиваю я. Мэри разматывает свой шарф и без слов повязывает его у меня на шее.       — Заметила тебя в ресторанчике в компании с ним, — мрачным в ответ. — Подумала, не стоит оставлять тебя наедине с этим отморозком.       — Это же ты! — наконец подает голос Дэнис. Вспомнил, судя по всему. — Та сука, что подсунула мне фальшивый адрес!       — Следи за языком, — раздается следом мужской баритон. — Тебя что, не учили, как разговаривать с дамами?       Это не хорошо, — думаю про себя я и резко вскидываю голову. Незнакомец ступает вперед и прикрывает нас с Мэри. Она обвивает мое предплечье и заставляет меня подняться на ноги.       — Я, кажется, не с тобой разговариваю.       — Уже со мной.       — Оставь его, Тони. Этот кусок недоразумения не стоит внимания.       — Что ты сказала? Сэмми, эта размалеванная шлюшка твоя подружка? Всегда знал, что ущербные выбирают себе еще более ущербных в качестве жилетки, — Дэнис смеется. — Давай, Сэмми, пойдем, у нас еще куча неоконченных дел. Самое время придаться сестринскому долгу.       — Сразу видно – манеры не твоя сильная сторона, — снисходительно проговаривает, судя по всему, Тони. Я невольно нахожу рукой руку Мэри и сжимаю её как можно сильнее. Мэри ловит мой взгляд, а после улыбается уголками губ. Будто дает понять, что все будет в порядке.       От нее веет непоколебимым спокойствием. От меня – все еще плескающимся внутри страхом, потому что устраивать потасовку явно последнее, что мне сейчас нужно.       — Я сам решу, как мне обращаться с собственной сестрой. Тебя это вообще не касается, приятель. Я доходчиво объясняю? Отойди.       — Даже не подумаю. Она с тобой не пойдет.       — Зря ты геройствуешь. Я, знаешь ли, не из терпеливых.       — Мне фиолетово. Я знаю подобных тебе: слабые и жалкие, признающие лишь насилие в отношении тех, кто не может ответить. Сделай одолжение, раз уж мы с тобой только познакомились: проваливай с миром. Потому я тоже далеко из не терпеливых. И пока я в хорошем расположении духа, тебе чудовищно везет оставаться на ногах с не сломанным носом или челюстью.       — Прошу, давайте просто уйдем. — Я умоляюще дергаю Мэри в сторону. Тони оборачивается и одаривает меня внимательным взглядом. — Пожалуйста.       — Даже не думай, Сэмми. — Дэнис угрожающе делает еще один шаг. — Не в этот раз. Не втягивай в наши дела посторонних.       — Я же сказал: она с тобой не пойдет, мудила. Ты плохо расслышал?       Кто ударяет первым непонятно: Мэри оттаскивает меня в сторону так резко, что разобрать не удается возможным. Народ, что все еще снует рядом, замедляется и косо поглядывает за происходящим, невольно скапливаясь вокруг нас чуть ли не кольцом.       Дэнис неумело пытается увернуться от мастерски отточенных ударов Тони, что каждый раз попадают в цель. Ему тоже достается: будто в слоумо замечаю, как кулак Дэниса оставляет красный след прямо на скуле парня и задевает край губ, который начинает кровить.       Это нужно остановить, — проскальзывает в мыслях.       Я вырываюсь из несильной хватки Мэри и влезаю в драку третьей, со всей силы ударяя Дэниса по ноге. Он отвлекается, и это дает Тони шанс снова проехаться кулаком по лицу брата. Тот теряет равновесие и падает на спину. Кровь фонтаном начинает хлестать из его носа, окрашивает алым голубую куртку и стекает по руке, которую он судорожно прикладывает к месту удара.       Тони ступает к нему на встречу, угрожающе замахиваясь кулаком, но я встаю у него на пути.       — Хватит. С него достаточно. — Я выставляю руку вперед.       Тони потирает костяшки. На скуле уже во всю вырисовывается багровеющий синяк, голубые глаза, застланные злостью, встречаются с моими. Оттенок настолько глубокий, настолько… красивый, что в совокупности с чертами лица становится понятно, почему кто-то вроде него был в компании Мэри. Точеные скулы, острые и резкие линии, длинные ресницы, тонкие, но не лишенные пухлости губы — Тони привлекательный. Особенно с черными, будто воронье крыло, короткими волосами, что топорщатся в разные стороны.       От него чувствуется сила. Та самая, что становится источником многих проблем, если не уметь её контролировать.       Слух улавливает заливистый смех. Я оборачиваюсь.       — Вот это да. — Дэнис сплевывает. — Бьешь, как девчонка.       — Держи пасть на замке, кусок дерьма.       — Прекратите! — кричу я. — Это все уже за гранью, Дэнис. Ты не понимаешь, чем это может когда-нибудь кончиться. Твое преследование, как и маниакальная мания портить все, к чему прикасаешься. В следующий раз я просто вызову копов, и мне правда хватит на это смелости. Тогда посмотрим, кто кому отравит жизнь первым: ты мне или я тебе, с учетом, что куратор узнает о твоем аресте и наркоте, которую ты продолжаешь употреблять.       Он насмешливо хмыкает.       — Кишка тонка.       — Вот и проверим, — холодно чеканю я. — Раз уж ты выбрал этот пусть сам, то начни уже наконец нести ответственность. Я сделала для тебя все, что могла. Дальше ты сам по себе.       — Смешно, Сэмми, очень смешно! Все, что ты для меня сделала – это в очередной раз доказала, какая же ты все-таки мерзкая сука, которая обретает силу лишь при других. Посмотрим, как ты запоешь, когда твоей группы поддержки не окажется рядом! — шипит Дэнис, намереваясь вновь подорваться, но Тони прячет меня за своей спиной. — Что, куколка, хочешь повторить? Давай. Я завтра же схожу снять побои и напишу на тебя заявление.       — Пойдем, — я неловко обхватываю ладонь Тони. — Он все равно блефует. Дэнис не заявится к копам даже под угрозой смерти, ведь тогда они сразу поймут, что он на игле.       — Пошла ты, Сэмми! Просто иди к черту! Конченная сука! Ты еще пожалеешь, я тебе гарантирую! — кричит вслед Дэнис, но я его уже не слушаю. Тони уверенно обхватывает мою ладонь жесткими пальцами и ведет за собой.       Все это просто не укладывается в голове. Столько событий за пару часов, столько разных эмоций, сменяющих друг друга: растерянность, ненависть, страх, паника, гнев. И я в них будто на американских горках – то падаю к земле, то снова возношусь к небу, чувствуя себя слишком измотанной и выжитой, как лимон.       Если бы только Мэри не оказалась в том самом ресторане, а Тони не вступился за меня, я не знаю, чем бы все это кончилось.       — Твой брат редкостная сволочь. — Мэри оказывается по другую руку и качает головой, когда я перевожу на нее взгляд. — Я и раньше об этом знала, но сегодня убедилась на собственном опыте.       — Нужно было переломать ему ноги, — бросает Тони.       — И мордобоя было достаточно, — я устало вдыхаю. Мы останавливаемся перед светофором, и я неловко выпускаю руку из разжавшихся пальцев Тони. — Спасибо. Вам обоим. Не думаю, что справилась бы с этим сама.       — Верно. Сэм только и умеет, что храбриться, — Мэри пропускает незлой смешок, чуть толкая меня плечом. — И это немудрено: с таким-то родственничком и врагов не надо.       — Надеюсь, твои родители уже вычеркнули его из завещания. — Улыбка дрожит в уголках мужских губ. — Если нет, то у меня для них плохие новости.       — Скорее, они уже давно вычеркнули оттуда меня.       — Тогда у меня много вопросов к твоей семье, та самая Сэм.       — Та самая? — я вскидываю брови.       Мэри лишь пожимает плечами.       — Пришлось немного рассказать о тебе, чтоб удовлетворить интерес этого здоровяка к странной парочке, ворвавшейся в ресторан. Но не переживай: я в красках расписала только твои хорошие стороны. Плохие, увы, придется унести с собой в могилу. Твоя сердобольность делает из меня ужасно добрую Мэри, которую я всеми силами пытаюсь подавлять.       Из горла вырывается смешок. А затем еще один и еще, что грозится перерасти в настоящую истерику.       — Все понятно, — Мэри вздыхает. — Ей срочно нужно выпить и проплакаться. Есть идеи, Тони?       — Неподалеку есть паб.       — Отлично. — Она решительно подхватывает меня под руку. — Значит, составишь нам компанию. Все равно вечер безнадежно испорчен. Я больше в жизни не послушаюсь твоего совета при выборе кухни. Та китайская блевотина до сих пор стоит у меня перед глазами.       — Слушай, а можешь вернуться на пару мгновений назад и не пытаться быть такой противной?       — Только если ты найдешь мне маховик времени, умник.       — Порой я жалею, что мой отец решил связать себя узами брака с твоей матерью.       — Не поверишь, но я тоже. Нужно было задушить тебя подушкой еще тогда, в двенадцать, когда ты съел все мои чипсы. Ужасно жалею, что решила тебя пощадить!       Я давлюсь воздухом в попытке успокоиться. Мэри и Тони продолжают в шутливой манере общаться друг с другом. Внутри все еще потрясывает, терзает обрывками неутешительных мыслей – Дэнис не успокоится, пока не получит от меня все до единого пенса. Мне повезло лишь сегодня. Нужно быть осторожней.       — Так что, Сэмми? Учти, возражения не принимаются. — Мэри улыбается уголками губ и переплетает наши пальцы. Я покачиваю головой. — Кто вообще в здравом уме отказывается от выпивки и хорошей компании? Серьезно, Сэм, тебе это нужно. Не заставляй меня просить Тони тащить тебя до паба. Он может.       Тони согласно кивает. Бирюза его глаз, отливая теплом, искрится вместе с расплывшейся по губам улыбкой. Я закусываю внутреннюю сторону щеки.       — Мне неудобно, — опускаю глаза на собственные ботинки. — В смысле, за то, что вы видели. Дэнис… действительно невыносимый. Я думала, что он наконец возьмется за голову, когда курс реабилитации подойдет к концу. И самое забавное, что я правда в это верила. Просто глупость.       — Бывших наркоманов не бывает, Сэм, — проговаривает Тони. — Он сделал свой выбор, и ты в нем не виновата. Лучше постарайся огородить себя от общения с ним. Такие люди только все рушат.       — Эй, психолог, не забивай ей голову своими мудрыми напутствиями. В какой стороне там твой паб? Мне необходимо смочить горло чем-нибудь крепким, чтобы настроиться на разговор по душам!       — Не обращай на нее внимание, — Тони склоняется прямо к моему уху, переходя на шепот, — ты лучше, чем о себе думаешь. И Мэри действительно не отступится, пока не удостоверится, что ты в порядке.       — О чем ты там шепчешься? — раздается недовольное следом.       — Ни о чем таком, сестренка. Давайте лучше поторопимся: я жуть какой злой и голодный.       Прежде чем они снова начинают о чем-то переговариваться, Тони одаривает меня обжигающим взглядом, расплываясь в доброй ухмылке. Лицо, что продолжает гореть от холода, сменяется подступающим жаром.