Бойтесь темноты

      — Я больше не могу, — протягиваю я и еле отпиваю очередную порцию виски.       Пищевод болезненно скручивается. Паб в глазах кружится, как центрифуга, дезориентируя. Лица Мэри и Тони двоятся, и мне приходится проглотить алкоголь вместе с подступающей к горлу тошнотой.       Приглушенный свет, струясь по стенам и освещая различные предметы интерьера, ударяет по зрению. Музыка фоном вновь сменяется на что-то веселое. Где-то сбоку слышатся радостные возгласы — по телеку крутят матч по футболу, и болельщики, собравшись у экрана, бурно обсуждают происходящее. Очевидно, соперникам забили гол. Бармен, улыбнувшись, убирает пустые стопки со стойки.       Мэри, заметив мой взгляд, качает головой и укладывает её на плечо Тони, что едва расправился со своим вторым по счету стаканом скотча — он единственный, кто не позволяет себе выпить больше. Мужские пальцы, очерчивая края стакана подносят тот к губам.       Я не знаю сколько именно прошло времени. Кажется, мы сидим здесь уже почти вечность: Мэри только и делает, что просит повторить, то шутит, то снова возвращается к ситуации минувшей давности. Тони задумчиво молчит и только иногда вставляет хоть что-нибудь. Случившееся все еще всплывает на периферии сознания, стоит отвлечься от разговора или просто прикрыть глаза, но я старательно пытаюсь отринуть лишнее в сторону.       — Нет-нет-нет, — Мэри недовольно щурится, — не идет. Ты еще не в той кондиции, Сэмми! Еще и упрямо молчишь весь вечер, хотя уже давно должна была выговориться! Скажи ей, Тони!       — Даже не впутывай меня в это, — отзывается он.       — Меня тошнит, — лбом упираюсь в холодное дерево стойки и прикрываю глаза, задышав как можно чаще. — Так что я уже вполне в той кондиции.       — Наглая ложь!       — Проводить до туалета? — учтиво интересуется Тони. Я качаю головой. — Час ночи. Может, будем закругляться? — он бросает взгляд на свои наручные часы и возвращает его к Мэри.       — Не-е-е-т, — жалобно тянет она и вновь обнимает его за предплечье, насупившись. — Не хочу домой! Что за очередное занудство? Время же детское! Давайте лучше махнем танцевать!       — Он прав, — лениво отнимаю голову в поисках сумки. Пальцы цепляются бегунок, но слушаются крайне плохо — попытка отыскать свой бумажник оканчивается провалом. Я вдыхаю и пробую снова, до тех самых пор, пока механизм все же не поддается. — Завтра на работу.       — Да пофиг, — бурчит Мэри. — Надоела эта уборка. И эти жадные ублюдки, которые не оставляют даже пенса. Теперь я тоже хочу уволиться.       — И куда? В общепит? Не ты ли загоняла мне проповедь о том, что стабильность — это не так и плохо?       Мэри ничего не отвечает — опрокидывает еще одну стопку и, с хлопком поставив ту обратно, утирает уголок губ. Я пропускаю смешок, вспоминая наш сегодняшний разговор, и вновь опускаю взгляд на свой бумажник. В этот момент стакан с водой наконец опускается прямо на стойку.       — Я заплачу, — Тони ладонью накрывает мою руку со слегка смятыми купюрами. Бармен выжидающе поглядывает на нас обоих.       — Нет-нет, не стоит. Я правда могу за себя заплатить.       — Стоит, — прежде чем я успеваю всунуть бармену деньги, Тони вытаскивает из кармана джинс мобильный и прикладывает тот к терминалу. Мэри, не сдерживая улыбки, закусывает губу. — Вернешь потом, если так хочется.       — Вы только посмотрите! Маленький джентльмен, — поддергивает его она. Тони хмыкает. — Тогда такси тоже с тебя, раз уж ты сегодня такой щедрый.       — Только потому, что тебя пора сплавлять домой.       — Да неужели? И дело совсем не в том, что, не будь меня здесь, ты бы уже давно предложил Сэм где-нибудь прогуляться? Эй, Сэмми, кажется, ты ему приглянулась.       Я неловко укладываю бумажник обратно в сумку и опускаю голову, потому что прекрасно знаю этот взгляд. Мэри бесполезно переубеждать, как и бесполезно доказывать ей простую истину — вряд ли Тони на самом деле имеет на меня какие-либо виды. То, что он вступился за меня в потасовке с Дэнисом и учтиво вел себя со мной весь вечер — еще не значит, что Мэри права. Я делаю глоток воды, дабы успокоить свой разум и сердце, что отчего-то начинает стучать гораздо быстрее, чем прежде.       — Завязывай пороть чушь, Мэри. У тебя слишком богатая фантазия.       Я сползаю со стула, решая, что нужно провериться. Но едва ли могу выпрямиться, чувствуя, что ноги, коснувшись земли, начинают подводить в координации.       — Давай, поухаживай за дамой, а то она сейчас себя явно покалечит, — проговаривает вслед за этим Мэри.       Кружащийся перед глазами бар вызывает очередной спазм тошноты. Выставляю одну из рук в сторону, но от падения спасает даже не это — Тони, окольцовывая мою талию, без особых проблем притягивает меня ближе. Я испускаю протяжный вздох — теплое дыхание, приправленное нотой алкоголя, опаляет висок и отдается внутри резкой волной неловкости. Лицо ощутимо заливается краской. Тони теплый, и его запах, щекоча рецепторы, ударяет в нос приятной смесью мускуса, туалетной воды и нотой цветочных духов, которыми обычно пахнет Мэри.       Все, что я могу — поднять на него взгляд, встречаясь с аквамариновыми глазами, и попытаться восстановить сбившееся дыхание. Но второе выходит крайне тяжко.       — Осторожнее, — произносит Тони. — Мы же не хотим потом собирать тебя здесь по частям, а, Сэм?       Я киваю и отстраняюсь. Исчезнувшее тепло широкой ладони на талии невольно заставляет поежиться и спешно натянуть куртку. Пальцы дрожаще хватаются за полупустой стакан, но вода все равно не помогает избавиться от противного привкуса виски.       — Давай, Мэри, поехали, — Тони цепляется за свою куртку, что весит на барном стуле, и тоже натягивает её на плечи.       — Вы просто невероятные зануды!       Мэри неуклюже пытается ухватиться за пальто, но Тони перехватывает его раньше и помогает надеть без возможности запутаться в рукавах.       Я выскальзываю на улицу первой. Здесь куда свежее, чем в пабе — чувствуется легкая нота мороза, что кусает щеки. Струящийся ветер игриво старается проникнуть за шиворот. Дышать становится намного легче. Я несильно похлопываю себя по лицу и чувствую жар, исходящий от собственной кожи — та буквально горит от количество выпитого и духоты, царившей в помещении. И это совершенно не из-за того, что было пару мгновений назад.       Врушка, — голосом Мэри в мыслях. Я трясу головой.       — А вот и мы, — Мэри, накинувшись на меня позади, упирается носом куда-то мне в волосы. Тони появляется следом, и я упрямо стараюсь не смотреть в его сторону, пока он что-то набирает в своем смартфоне.       — Такси будет через три минуты, — проговаривает он и убирает мобильный обратно в карман куртки. — Я заказал на два адреса. Если что, я попрошу водителя добавить еще один. Ты не против, Сэм?       — Нет, все в порядке. Спасибо, — улыбаюсь уголком губ и подкуриваю сигарету. И стоит только сделать затяжку, как Мэри наглейшим образом выхватывает сигарету из моих слегка покрасневших пальцев. — Ты же ненавидишь Бэйсик.       — Мои закончились. Но да, Бэйсик — помойка, переходи на что-нибудь другое.       — Кто бы говорил, любительница травить себя дешевым и безвкусным табаком, — фыркаю я. Мэри, прокашлявшись, возвращает сигарету обратно.       — Боже, ну и дрянь. Как ты это куришь? Мне срочно нужно ополоснуть горло, может, вернемся и выпьем по еще одной стопке?       — Нет, Мэри, даже не думай, — проговаривает Тони.       — Ну какого черта? Такой насыщенный день, будто созданный для того, чтобы напиться! А Сэм мало того, что выпила едва половину, так еще и молчит, как партизан! — она отходит в сторону. — И аргументы про работу — туфта полнейшая. В жизни не поверю, что ты серьезно рвешься обслуживать этих остолопов!       Я пропускаю смешок. Мэри все пытается повязать шарф, что продолжает болтаться на воротнике пальто, но терпит поражение. Я бы могла согласиться пить дальше, но сил — как и средств, у меня в бумажнике осталось пару фунтов на продукты и дорогу, и спасибо Тони, потому что, если бы он не оплатил счет, то есть до зарплаты реально пришлось бы воду, — тусоваться дальше нет. Этого вечера вполне достаточно, чтобы дать себе возможность перезагрузиться. Но я понимаю Мэри — она наверняка рассчитывала, что после всего произошедшего я захочу уйти в отрыв. Жаль, что я не оправдала её ожиданий. Веселиться — последнее, что мне нужно, дабы переварить прошлое и настоящее в один сплошной коктейль.       Зажимаю фильтр сигареты между губ и, ухватившись руками за красную ткань шарфа, что неплохо сочетается с серым оттенком пальто, осторожно повязываю её на шее Мэри.       — Не рвусь, — виновато улыбаюсь я, — но Эмит сдерет с меня шкуру, если я решу уйти на больничный — я еще не отработала косяк за Роба. Ты сама знаешь, какой он. Эмит до сих пор крайне зол, ведь в прошлый раз именно я замяла очередную попытку Роба присвоить чужие цацки, а не настояла на его увольнении, так что выбор у меня небольшой. И лучше побеспокойся о себе: может, выпила я и меньше, но страдать завтра от похмелья будешь именно ты. Надеюсь, Тони позаботиться о том, чтобы ты была в порядке.       — Я сама могу о себе позаботиться, — деловито говорит Мэри. — Мне не нужна нянька.       — Еще как нужна. Напомнить тебе, что было в прошлый раз, когда я оставил тебя одну? Кажется, ты позвонила… э… Крейгу? Никак не упомню имена всех твоих бывших.       — Заткнись, Тони.       — А потом чудесным образом оказалась в пригороде Лондона. Без денег, одного сапога и злая, как мегера.       — Я сказала замолчи! — кричит Мэри. Мне смешно и, одновременно с этим, немного жаль её — не самая лучшая часть её биографии. Мэри опускает голову. — Я просто хотела тепла…       — Все в порядке, Мэри. Эй, — осторожно глажу её по волосам, — знаешь, сколько раз я делала также? Не сосчитать! Так что посмотри на это с другой стороны: со всеми приключается какая-нибудь фигня. Я просто беспокоюсь за то, что ты в таком состоянии явно можешь натворить дел. И не в таком тоже, конечно, можешь, но в отеле я хотя бы могу за тобой присматривать.       — Вот поэтому я тебя и не перевариваю. Чертова крестная фея, что обязательно творит добро, оставляет под подушкой пенсы и всех пытается спасти.       Мэри неожиданно утыкается мне прямо в плечо. Руки невольно притягивают её еще ближе, заключая в объятия. Да, мы не подруги, но сейчас почему-то мне так сильно хочется думать, что мы ими являемся, что желание оградить её от всего плохого стирает остальные наши с ней перепалки. Их было столько, что даже трудно вспомнить причины. Но в одном я уверена точно — Мэри замечательная, и рядом с ней я чувствую себя намного легче. Наверное, потому что благодарна за все, что она для меня сделала. И не только сегодня.       От нее все также пахнет цветочными нотами, сигаретным дымом, струящимся по моим пальцам ввысь, и виски. Но запах Мэри действует успокаивающе. Он приятный, теплый, словно мы где-то посреди бескрайнего поля вдвоем, и я прикрываю глаза, упираясь носом ей в волосы.       — Спасибо за сегодня, — шепчу я и чувствую, как её руки стискивают меня за талию. — Знаю, что у нас с самого начала не заладилось, но это не значит, что я отношусь к тебе так, как остальные. Ты же знаешь?       — Знаю, Сэм, знаю. Потому не будь настолько безразлична к себе: пока хорошо тебе, то хорошо и окружающим.       — Такси, девочки, — прокашливается Тони. Мы синхронно переводим взгляд на подъехавшую к тротуару машину.       — Пойдем, — я подхватываю Мэри под руку и выкидываю недокуренную сигарету в стоящую рядом урну.       Тони услужливо раскрывает перед нами дверцу и помогает сесть сначала Мэри, а затем и мне. Сам он садится впереди, чтобы наверняка не смущать нас своим присутствием. Мэри по-хозяйски укладывает голову мне на плечо и обнимает за предплечье. В салоне намного теплей, но я не противлюсь чужим объятиям, лишь устраиваюсь поудобнее, называя водителю свой адрес, и устремляю взгляд в окно, когда машина трогается с места.       Лондон, словно не засыпая, продолжает жить своей жизнью: народу, снующего по улицам, уменьшилось, но сквозь окна такси все равно проглядываются прогуливающиеся по городу силуэты и проезжающие мимо авто. Вывески работающих баров, круглосуточных минимаркетов, горящий в окнах редкий свет — я невольно задумываюсь над тем, что вечер, несмотря на богатые события, выдался весьма неплохим. Появление Дэниса отдельная история, о которой вспоминать не хочется от слова совсем, но я все равно возвращаюсь к нему памятью и мыслями. Об этом сложно не думать — здесь поможет, разве что, стиратель памяти как у тех парней из «Люди в черном», но человечество еще не дошло до этого. Надеюсь, что когда-нибудь все же дойдет, и жизнь — со всем плохим и хорошим — наконец станет не столь отвратительной, какой кажется сейчас.       Я улыбаюсь собственным мыслям. Веки начинают немного слипаться, и я решаю, это из-за тепла салона и урчания мотора, что убаюкивает совсем не трезвый мозг. Поворачиваю голову, улавливая тихое сопение рядом, и окончательно убеждаюсь в том, что Мэри уже уснула. Какая же она все-таки теплая.       Мир все еще кружится, но уже не так сильно, как в пабе. Меня укачивает. Я прикрываю глаза и резко выдыхаю. Темнота под веками рябит белым шумом. Слух цепляется лишь работу двигателя и дыхание где-то в районе шеи. Мышцы расслабляются еще больше, сердце мерно постукивает в груди. Мэри пахнет все также приятно и хорошо, и я прислоняюсь щекой к её голове, понимая, что проваливаюсь в долгожданный сон. Звуки меркнут.       Меркнет и все остальное. Под теменью собственных век замечаю, как непроглядное сменяется чем-то совершенно иным — оранжево-розовым, с бликами и ощущением летнего зноя. И в этом ощущении так хорошо и приятно, что большего и не хочется.       Картинка становится все ярче и четче. До меня не сразу доходит, что, кажется, я снова оказываюсь не просто в собственном сне, а либо в очередном видении, либо воспоминании — все слишком реально. Знакомо, будто я уже когда-то была здесь.       Крыши домов, виднеющихся впереди, ласкает закатное солнце. Кровля отливает насыщенным красным, фасад дома выложен темным кирпичом. Двухэтажное здание впереди чем-то похоже на спальный район Лондона, находящийся где-то на юге. Приютившиеся кусты плюща, расходящиеся по аккуратному забору, за которым едва видно окна первого этажа, распустившиеся почки небольшого дерева. Здесь уютно. Мостовая под ногами отдает теплом возвышающегося в небе солнца.       Непонимающе оглядываюсь. Ряд похожих друг на друга домов, где почти у каждого припаркованы автомобили. По правую руку возвышается видавший виды седан с налетом ржавчины.       — Стивен? — доносится сбоку.       Дверца машины распахивается. Оттуда появляется недовольная женщина — повязанная бандана поверх светлых волос, маленькие глаза цветом в синеву и опущенные уголки губ, говорящие о явной брезгливости при виде меня. Я спешно оглядываю себя взглядом, заметив, что собственные ладони перепачканы в земле и держат потрепанный футбольный мяч, а после бросают его в сторону.       — Добрый день, миссис Сандерс, — голос мальчишки — еще достаточно высокий, не сломавшийся и совершенно незнакомый. Значит, точно не мои воспоминания. — Вы уже вернулись.       — Мэри, — женщина заглядывает через открытую дверцу на заднее сидение, — просыпайся. Мы приехали.       Какого… — только и успеваю подумать, пока взглядом не цепляюсь за дернувшуюся дверь, что с шумом распахивается.       Заспанное лицо Мэри — еще совсем юной, не больше тринадцати уж точно — невольно выглядывает наружу. На ней серая школьная форма, которую носят в закрытых учреждениях по типу пансионата, юбка едва покрывает колени, телесные колготки — в такую жару! — стискивают худые ноги, а на чуть помятой рубашке упрямо болтается красный развязанный галстук. Мэри выглядит настолько дезориентированной, что на секунду хочется рассмеяться — весь её вид, выражение лица, сама атмосфера кажется мне настолько забавной, что я до сих пор не верю в реальность происходящего. Она одной рукой цепляется за серебристый металл дверцы, а другой потирает лицо, лениво ступая наружу.       Сердце Стивена от этой картины беспокойно расходится в груди нарастающими толчками. Ощущается весьма странно. Будто это мое сердце сейчас выпрыгнет из груди, хоть я и не чувствую какого-либо волнения, даже когда наши с Мэри взгляды встречаются. Но Стивен чувствует, и я прихожу к выводу, что все его ощущения передаются и мне. Жаль, что не мысли.       Судя по всему, Мэри все еще находится в легкой дымке от сна. Она не сразу понимает, кто перед ней, и лишь через мгновение глаза её загораются детской радостью, отчего легкий жар приливает к мальчишеским щекам.       — Стивен, — миссис Сандерс вновь заставляет обратить взор на себя, — помоги с вещами. Твоя мама не на работе?       — Нет, — я срываюсь с места, выхватывая из рук женщины огромные пакеты, пока та не начала выгружать небольшой чемодан из багажника, — её не будет до утра. У нее суточная смена, попросили срочно сменить.       — Так ты один, — задумчиво протягивает миссис Сандерс. — Что ж, тогда снова постелю тебе в гостевой комнате. Тине нужно было позвонить мне. Нельзя же оставлять тебя одного в пустом доме.       — Все в порядке, вам не стоит так волноваться. Я вполне могу сам за собой присматривать, пока мамы нет дома.       — Может, поменяемся? — неожиданно проговаривает Мэри и подходит ближе, перехватив один из пакетов, который чуть не падает у меня из рук — чертовски тяжелые, тем более для ребенка. — Я хоть один день побуду дома одна, а ты притворишься, что моя мама — твоя.       — Мэри!       — Да ладно, я просто шучу, — мрачно отзывается она. Миссис Сандерс с грохотом закрывает багажник, двинувшись в сторону дома. Мы синхронно шагаем за ней. — Просто иногда твоего общества слишком много. Легкая смена обстановки…       — Ты не отдохнула от меня в школе для девочек? — миссис Сандерс вытаскивает из сумочки ключи и, отперев замок, толкает дверь вперед. — Кажется, времени для этого у тебя было достаточно.       — Лучше бы ты сдала меня в нормальный интернат, — тихим раздается позади. Я поворачиваю голову, и Мэри понимает, что я тоже услышала, сдавленно улыбнувшись. — Сам знаешь, как там хреново, — обращается ко мне почти шепотом.       Стивен кивает. Его пальцы аккуратно — пока миссис Сандерс носится с покупками на кухне — сжимают пальцы Мэри за спиной в приободрительном жесте. Она так и не решается пройти дальше, словно прячась за нашей за спиной от нрава собственной матери.       — Не переживай, я в порядке. Мысли о тебе были единственным, что спасало от этой жуткой атмосферы, — проговаривает Мэри. Её дыхание чуть обжигает открытый участок шеи позади — легкая волна дрожи бежит по загривку. — Я рада тебя видеть, Стив. И рада, что ты останешься на ночь, потому что знаю, что как только останусь одна, то мама снова начнет расспрашивать меня про учебу в Мэйфилде. А я не хочу даже думать об этом месте, не то, что вспоминать. Знаешь, этот год… просто отстой.       — Надеюсь, твоя мама не прознает, что мне пришлось чуточку соврать, — я чувствую, как губы Стивена изгибаются в улыбке. Мэри с недоумением заглядывает в его глаза, когда выглядывает из-за плеча, а после закусывает губу, стараясь не рассмеяться. — Я слишком сильно соскучился, вот и не придумал ничего лучше.       — Чем подкараулить меня возле дома? Попахивает сталкерством, Стиви.       Они оба начинаются смеяться. Миссис Сандерс кричит что-то с кухни о том, что ей нужна помощь, и Мэри, вздыхая, отпускает руку Стивена из собственной, двинувшись по коридору. Он провожает её фигуру ровно до арки, а после переводит взгляд на украшающие стену фотографии. И я благодарю Бога за то, что он упорно задерживается на каждой из рамок взглядом, имея возможность детальнее рассмотреть все фото поочередно.       Вот миссис Сандерс держит на руках маленькую Мэри. На другой — Мэри, одетая в дурацкую пижаму с Бакс Банни, с колпаком на голове и вся в конфетти обнимает огромного плюшевого медведя, обнажая улыбку. Ей не больше восьми, и один из передних зуб отсутствует, что выглядит смешно и одновременно мило. Кажется, это её день рождения, и она такая счастливая, что хочется улыбнуться. Это Стивен и делает, а после скользит взглядом дальше — туда, где когда-то висела общая фотография их семьи. Рамка пустая, и я догадываюсь, что миссис Сандерс наверняка убрала это фото как можно дальше, потому что отсутствие мужских ботинок в доме, куртки на вешалке так и говорит: «Они развелись». Ну или поссорились, во что я ни за что не поверю.       Мэри не похожа на мать. Ни чертами лица, ни повадками. Они очень разные, и за те пять минут общения между ними вывод напрашивается сам собой. Пансионат в Мэйфилде лишь попытка миссис Сандерс не напоминать себе о прошлом. Я чувствую огромное сочувствие по отношению к Мэри, потому что не представляю, каково это жить вдали от дома большую часть своего детства, тем более будучи подростком. И как пережить развод родителей, когда любишь их все также одинаково, но все равно выбираешь с кем по итогу остаться.       Стивен ощущает легкую тоску. Это ощущение прокатывается по его телу, как слабый, но явственный поток энергии, и у меня начинает горчить во рту. Возможно, эти воспоминания-видения не только открывают завесу прошлого, но и дают возможность погрузиться в чувства того, чьими глазами за всем наблюдаешь. Потому что сейчас я и правда чувствую, как внутри все сжимается и как сильно хочется оказаться на кухне, чтобы сгрести Мэри в охапку и унести куда угодно, но только не оставлять здесь. И я полностью согласна с этим чувством.       Мы движемся вдоль коридора. Висящее по правую руку зеркало мимолетно ловит силуэт Стивена, и я успеваю разглядеть его отражение, пусть и на долю каких-то жалких секунд. У него темные кудряшки, топорщащиеся в разные стороны, выразительные карие глаза, смуглая кожа, отливающая бронзой. Красивые для мальчика четырнадцати лет черты, и я прекрасно понимаю, почему Мэри с таким теплом смотрит на него каждый раз, когда они встречаются взглядами. В его взгляде теплоты не меньше. Это неоспоримо чувствуется даже в воздухе, когда Стивен все-таки оказывается на светлой кухне, утопающей в лучах дневного солнца.       Миссис Сандерс продолжает суетиться с раскладкой продуктов, пока Мэри скучающе вышагивает по кухне и наблюдает за тем, как тамарилло из пакета погружается на одну из полок холодильника. Она не спешит помогать, лишь украдкой окидывает каждый уголок, словно мысленно к чему-то возвращаясь. Её рука осторожно проходится по одной из столешниц, на которой играют солнечные зайчики, подцепляет скомканное полотенце, которым миссис Сандерс наверняка вытирает руки после того, как помоет посуду. Становится очевидно, что Мэри скучает по дому также сильно, как и по своей прежней жизни в этих стенах. По тому, как раньше они могли собираться за ужином, по совместным завтракам, по разговорам.       Я её понимаю. Так сильно понимаю и одновременно с этим чувствую отвращение ко всему, что происходит, что не находится слов. Кажется, в каждой семье есть свои маленькие драмы. У кого-то отсутствие отца, у кого-то присутствие всех членом семьи за столом, но полнейшая тишина, когда столько хочется сказать и рассказать. Мы не так уж сильно ушли друг от друга в общей боли. Я просто хочу верить, что со временем боль миссис Сандерс наконец утихла и их отношения с Мэри наладились. Потому что финал моей истории с семьей настолько печален, что не хочется даже умом возвращаться к этому невеселому отрывку из собственной биографии.       Стивен пересекает часть кухни и становится возле мойки. Прохладная вода кусает пальцы и наконец смывает остатки с земли с кожи.       — Мэри, прекращай бездельничать и помоги, — строго проговаривает миссис Сандерс. Мэри громко выдыхает, сдерживаясь от порыва закатить глаза, и медленно огибает стол, заглянув в содержимое пакета. — Консервацию в шкаф к остальным банкам, хлеб в хлебницу. Стивен, ты голоден? — оборачивается через плечо миссис Сандерс и захлопывает холодильник. — Я собираюсь приготовить жаркое из картофеля и капусты.       — Может, закажем что-нибудь? — с надеждой протягивает Мэри. По взгляду её матери становится ясно, что тратить деньги на доставку она явно не собирается.       — Я не для этого забиваю холодильник продуктами.       — Может хотя бы Панакелти? В часть моего возвращения домой.       — Нет.       — А папа бы обязательно приготовил…       — Не смей… — со злостью начинает миссис Сандерс, но осекается, мельком глянув в сторону Стивена. — Мы не вспоминаем об этом человеке в нашем доме. Ты поняла, Мэри?       — Поняла.       Атмосфера неловкости оседает на кухне тяжелым, давящим на плечи налетом. Я усмехаюсь, потому что мне это знакомо.       «Никакой пиццы! — доносится эхом Дарлин где-то на периферии сознания. — Я что, зря покупаю продукты и провожу целый день за готовкой?»       Я поднимаю глаза на Мэри. Она стоит недалеко — вся в солнечных лучах полуднего солнца, с легкой грустью в карих глазах и опустившимся уголками пухлых губ. Маленькая, все еще немного заспанная, но такая красивая, что отрывать от нее взгляд куда тяжелее, чем слышать ворчание миссис Сандерс где-то возле себя. Темные волосы убраны в хвост, бледная кожа покрыта огромным количеством родинок, ни грамма косметики на лице. Мэри не сразу чувствует, что мы со Стивеном смотрим на нее и потому не успевает скрыть разочарования. Натянутая улыбка искажается, её щеки становятся красными от обиды, в карих глазах поблескивают рвущиеся наружу слезы. Она пытается сделать вид, что все в порядке, но не выходит. Все, кроме миссис Сандерс понимают это.       Это отдается во мне пресловутым эффектом дежа вю. Помню, как стояла точно также возле Дарлин и тоже едва ли сдерживалась, чтобы не расплакаться от обиды. Комкала джинсовый комбинезон, выцветший за лето, шмыгала носом и не понимала, почему когда Дэнис просит что-нибудь вредное, то мы сразу же прибегаем к доставке. Это было чертовски не справедливо. Пусть даже обед проходил в едва нарушаемом молчании — слышались лишь звуки приборов, собственное дыхание и мысли, жалящие сознание — но я любила эти дни. Потому что хотя бы еда приносила удовольствие.       Теперь понимаю, как это смешно. Как виртуозно Дарлин управлялась с вилкой и ела, будто была приглашена на застолье к самой Королеве. Как отец молча читал газету, пока размеренно пережевывал приготовленное блюдо, а Дэнис постоянно утыкался в популярную в то время портативную игровую приставку, подаренную на день рождения. Консоль в его руках издавала периодический звук, но никто не обращал на это внимание. Идеальный вид семьи со стороны, и какой по итогу неидеальной она оказалась.       Ситуация у Мэри в корне отличается от моей. Но я знаю, что это тоже по-своему больно. Видеть, как твоя мать усиленно делает вид, что происходящее её не трогает, как в её глазах горит невысказанная вслух злость, пусть ты ни в чем и не виновата. Уверена, Мэри наверняка не раз приходилось попадать под горячую руку. Даже сейчас миссис Сандерс продолжает молчать, пусть вся её фигура и говорит о том, насколько сильно она обижена на отца Мэри и что её не обоснованная злость — это банальная слабость, которую она никак не может признать. Так что неудивительно, что ближе всех здесь Мэри именно Стивен и почему она так обрадовалась его появлению и тому, что он останется на ночь — не придется хотя бы одной выносить все это.       Миссис Сандерс отправляет нас наверх где-то через пятнадцать минут, когда понимает, что помощи от нас не так уж и много. Мы поднимается на второй этаж, и Мэри запирает дверь на замок, чтобы, похоже, избавить себя от внезапного визита матери. Её комната небольшая, но уютная: стены цветом в светло-сиреневый, рабочее место, у которого лежит ровная стопка книг, светильник, стаканчик под письменные принадлежности — ни намека на компьютер, а ведь в те годы многие школьники уже обзавелись системниками — и кровать, приютившаяся возле окна. Мэри устало опускается на матрас, укрытый светлым — ближе к розовому — покрывалом и с неприязнью оглядывается.       — Ненавижу это место. Боже, ну правда, если я девочка — это не значит, что я должна любить все розовое и светлое. Обязательно, когда обзаведусь собственным жильем, покрашу стены в черный. Ей назло.       — Да ладно тебе, — Стивен неловко присаживается на пол возле Мэри и смотрит на неё снизу вверх, — здесь не так уж и плохо.       — Твоя комната в тысячу раз круче. Даже комп есть. И приставка. Боже, я на полном серьезе завидую тебе, Стив. Твоя мама такая чудесная, понимающая… может, она меня удочерит? Потому что здесь все в последнее время идет хуже, чем я ожидала, — Мэри сцепляет пальцы в замок, уперевшись локтями в собственные колени. — После развода с папой она совсем сошла с ума. Раньше ему воздуха не давала, а теперь не дает его мне.       — Она просто боится, что ты тоже её бросишь. Мы растем, школа когда-нибудь закончится, придется уехать в колледж.       — Зачем тогда она сослала меня в эту дурацкую школу для девочек? Если она так боится, что я её брошу, то она сделала это первой. Хотя, знаешь, думаю, что это из-за измены папы. Видимо, мама считает, что если мне привьют манеры леди, то я стопроцентно не уведу чужого мужа из семьи, а потом удачно поступлю в колледж, найду приличного молодого человека и выскочу за него замуж.       — Не злись, — пальцы Стивена осторожно касаются локтя Мэри, привлекая тем самым внимание, — родителей не выбирают. В отличие от будущих мужей.       — Эй, — она весело усмехается, и в глазах зажигается детская радость, — тебе еще рано претендовать на это место.       — Лучше всегда занять очередь первым.       Мэри неловко улыбается и заправляет выбившуюся из хвоста прядь волос за ухо.       — Спасибо, Стив, — ладонь осторожно проходится по его руке и их пальцы сплетаются меж собой. — Думаю, если бы не ты, то я бы реально свихнулась.       — Знаю. Я тоже скучаю. Без тебя все здесь… не такое, каким было раньше. Кто же еще будет посреди ночи сбегать из дома и тащить меня в парк, чтобы помочить ноги в фонтане? Или подкармливать голубей, а после пытаться от них удрать? Вряд ли есть еще одна такая же сумасбродная девчонка, как ты.       Мэри смеется. На щеках проглядывает румянец, взгляд продолжает с теплотой и нежностью оглаживать наше со Стивеном лицо. Она слегка тянет его руку на себя, а затем кивает головой, судя по всему предлагая перебраться на кровать. Стивен поднимается на ноги и укладывается рядом, позволяя Мэри прильнуть ему под бок и по-хозяйски уложить голову на грудь.       — Я так люблю тебя, Стиви, — шепчет она.       — И я тебя, Мэри. Очень и очень сильно.       Их пальцы, вновь соприкоснувшись, сплетаются в теплом ощущении друг друга.

* * *

      — Сэм, — отдаленным, вырывающим из увиденного, что начинает раскалываться словно мозаика, слышится где-то сверху. Я непонимающе дергаюсь. Чужая рука настойчиво потрясывает плечо. — Сэм, просыпайся.       Я разлепляю тяжелые веки. Лицо Тони, нависнув над моим, все еще плывет. Я морщусь, дотрагиваюсь рукой до головы и с удивлением обнаруживаю, что Мэри все еще спит рядом, но прислонившись к стеклу. Темная прядь спадает лоб, из чуть приоткрытых губ струится её мерное дыхание. Безмятежная, напоминающая себя из детства. Интересно, что ей снится? Наверняка что-то из того времени — уголки её губ, чуть дернувшись, расплывается в едва заметной улыбке.       Я стараюсь высвободиться из-под натиска её рук как можно тише. Тони услужливо подает мне руку.       — Видимо, придется остаться с ней, — он осторожно закрывает дверцу, стараясь не разбудить сестру. — Иногда Мэри не знает меры.       — Не сердись, она просто пытается расслабиться после изнурительной работы в нашей богадельне, — устало улыбаюсь я и ежусь. Поток ветра шумит меж домами. — А еще ей одиноко. Я не в курсе её личной жизни, но после услышанного уверена в этом точно. Просто постарайся понять.       — Ты права, — Тони кивает. — Дойдешь сама? Я бы проводил, но…       — Все в порядке, езжай. Только будь осторожен: на пути к квартире она может проснуться и захотеть снова поехать куда-нибудь отрываться.       — Ты знаешь её даже лучше, чем я думал.       — Годы совместной работы, — я пожимаю плечами.       Новый виток ветра приносит неловкое молчание. Я с интересом оглядываю каждую из черт лица Тони, все больше убеждаясь в том, какой он все-таки красивый. Словно сошедший с обложки «Космополитен» или прямиком из фильмов про любовь. Аквамариновые глаза даже при переломах фонарного света переливаются, как озерная гладь, волосы несмело треплет поднявшийся ветер. Тони неловко просовывает оледеневшие руки в передние карманы джинс, переступая с носок на пятку, и улыбается мне уголком губ.       Я чувствую, как начинает гореть лицо. И знаю, что это не от алкоголя или холода, потому что мы буравим друг друга глазами будто бы вечность. Сердце от этого беспокойно стучит в груди, мои пальцы впиваются в манжеты куртки, и я не нахожу ничего лучше, чем прокашляться и первой отвести взгляд.       — Что ж, — проговаривает Тони и раскрывает дверцу, — думаю, пора ехать. Спасибо за вечер, Сэм.       — Оставь свой номер, — смущенно протягиваю я и касаюсь его плеча, когда он собирается юркнуть обратно в теплый салон. Тони оборачивается. — Верну тебе деньги за паб.       — Да брось. Мне нетрудно выручить даму, если она в беде.       — Ты сделал это уже дважды. Не хочу оставаться в долгу.       — Тогда, может, пообедаем как-нибудь? Будем считать это первым взносом.       Я не могу сдержаться от улыбки.       — Таков изначально был твой коварный план?       — Конечно, — смеется Тони. — Я всегда сначала устраиваю мордобой, чтобы произвести впечатление. Уже влюбилась? Скажи да, мне будет приятно.       — Знаешь, только что звонила твоя самооценка и попросила быть немного тише.       Мы оба не сдерживаем смешка. Улыбка Тони становится шире, и я ловлю себя на том, что слишком залюбовалась ею. Потому что и правда трудно оторвать взгляд от ровного ряда зубов, милых ямочек на щеках и все тех же лучистых глаз, переливающихся от переломов света. Пульс бешено подскакивает, щеки уже не просто горят, а пылают, но я стараюсь держать лицо и не подавать вида. Тони просто… сама очаровательность, и с этим очень трудно спорить.       — Я позвоню тебе, — проговаривает он.       — Но я не дала тебе своего номера.       — Возьму у Мэри. Пусть думает, что сработала купидоном, её такие штучки всегда приводят в восторг, — Тони неспешно разворачивается. — Сладких снов, Сэм.       Он оборачивается через плечо, напоследок одаривая меня теплым взглядом и такой же теплой улыбкой, и я не могу сдержать собственной, махая ему на прощание рукой.       — Спокойной ночи.       Такси медленно отъезжает к пустынной магистрали. Я утыкаюсь носом в ворот куртки, пряча улыбку, и неспешно захожу внутрь дома, остановившись возле почтовых ящиков, где по-прежнему лежит квитанция, помеченная красным. Удрученный вздох, сорвавшись с губ, тонет в шелесте бумаги — пора бы уже возвращаться в жестокую реальность.       Квартира встречает меня тишиной и прохладой. Скинув с ног сапожки, вешаю куртку с сумкой на крючок и следую в ванную. Свет, резко моргнув, освещает небольшое пространство и зеркало, в котором отражается моя худая и усталая фигура. Отражение, когда я упираюсь руками в жесткую поверхность керамической раковины, выглядит просто ужасно.       Больше никаких стрелок, — решаю я и прохожусь ватным диском по смазанной в уголках глаз косметике.       Боже, и в таком виде я еще пыталась флиртовать! Спутанные светлые волосы, все такие же красные щеки, синяки под глазами, что стали, кажется, еще темнее. С чего Мэри решила, что я могла понравиться Тони? Во мне ведь ничего примечательного: не слишком длинные ресницы, что вечно требуют туши, серо-зеленые глаза, маленький нос, не слишком пухлые губы, пару родинок на бледноватом лице. Да по мне явно сейчас плачет ток-шоу «Фактор страха»! Ну или «Кошмары на кухне», что уже больше походит на мою жизнь.       Я вздыхаю. Какая же глупость все это. Большее, что мне светит — проявление вежливости и воспитания, но никак не симпатии. Да я даже в сравнении с Мэри проигрываю ей по всем фронтам.       Конечно, глупо сравнивать. Мэри, судя по чистой и гладкой коже, не жалеет сил и средств для ухода за собой, пускай и от природы обладает той самой притягательной красотой, о которой остается мечтать многим. У меня с кожей еще с детства проблемы: извечно жирный лоб, к примеру (дурацкая Т-зона), или маленькое скопление прыщиков, а еще нешуточная аллергия на пыль, из-за которой тоже в любой момент может высыпать. Но я продолжаю сравнивать, потому что слишком неуверенна в себе. В школьные годы популярностью я не славилась, в студенческие та же история. Было пару моментов, когда парни из команды звали меня погулять, но чаще всего я выбирала остаться в кампусе, предпочитая наслаждаться одиночеством — или чаще всего — общением со своими соседками. Они же таскали меня по вечеринкам, которые зачастую устраивали братства, и по барам, куда выдавалось выбираться в выходные.       И пусть у меня были парни, но я все равно чувствовала себя не так. Пустой, словно ни тусовки, ни общение с другими никогда не закрывали во мне образованную дыру. Ощущение, что сопровождало меня на протяжении всей жизни — острая нехватка чего-то. Неполноценность. Может, именно по этой причине я так старалась выделяться своими умственными способностями среди других, дабы заслужить внимание родителей.       Но какой смысл думать об этом сейчас? Меня куда больше волнует то, что произошло там, в такси. И нельзя спихивать это на алкоголь, потому что воспоминание-ведение было таким четким и реальным, таким… странным в своей осязаемости. Я буквально была в чужом теле, видела то, чего наверняка не должна была видеть, и это пожирает меня изнутри. Почему? Почему я продолжаю сталкиваться с отрывками из чужой жизни? Какой в этом смысл? И есть ли он вообще? Боже, просто рой вопросов!       Ватный диск, выпав из пальцев, летит в маленькую коробочку для мусора. Холодные потоки воды приятно касаются разгоряченной кожи. И пусть хоть на чуть-чуть, но легче все-таки становится.       Тело ватное, я кое-как выползаю из ванной и пересекаю коридор. Тюль в комнате колышется из стороны в сторону, плотные коричневые шторы едва прикрывают окно. Ноутбук в темноте продолжает мигать от нехватки зарядки. Я скидываю на ходу свитер, не удосужившись даже убрать его в шкаф, и кое-как отыскав пижаму в завалах одеяла, плюхаюсь на кровать прямо в джинсах.       Усталость придавливает к матрасу как прессом. Взгляд безразлично мажет по потолку, до которого дотягиваются лучи фонарного столба с улицы. Лениво тянусь к ночнику, чтобы включить свет, а после ложусь обратно. Рука вытягивается вперед, и взгляд настойчиво впивается в браслет, что обрамляет запястье.       И почему в моей жизни все так странно, непонятно и сложно? Сначала инцидент с Робом, после в метро, абсолютно идиотская встреча с чудиком в плаще. Наш дурацкий разговор в кафе, посещение лавки шаманки, появление Дэниса. Что со мной не так? Может, на мне порча? Я не знаю, о чем думать.       Образ Липа всплывает неосознанно и резко. Я прикрываю глаза и не могу сдержаться от смешка. Как этот чудик вообще живет? Один-единственный плащ, что в некоторых местах уже неплохо так протерся, эти странные бинты на пальцах, его извечно веселые глаза, смотрящие с долей насмешки. Да Лип же буквально соткан из странностей. Его безукоризненная вера в несуществующее, дурацкие подколы. И как я могу ему верить?       Я усмехаюсь, потому что думать о чудике в плаще на пьяную голову не совсем здраво. Но я продолжаю, ведь до сих пор не могу понять, кто он такой. И с чего решил помочь? Проявление сострадания? Или просто почувствовал себя чертовым Бэтменом? Герой в дедушкином плаще, ничего глупее не придумаешь.       Наш с ним диалог в кафе оставил вопросов куда больше, чем внятных ответов. Еще до кучи воспоминания-видения, не говоря уже о той психоделике сегодня. Я даже жалею, что не взяла его номер, чтобы позвонить и узнать — какого черта после нашей встречи все пошло наперекосяк. Правда, сильно сомневаюсь, что Лип бы мне ответил, но я бы хотя бы попыталась. Это всяко лучше, чем бездействовать и жалеть себя, лежа на кровати пьяной. Даже звучит не очень, боже.       Что там шаманка говорила? Примириться с собой? Похоже, я с треском проигрываю в этом. Все идет по накатанной, а я до сих пор не знаю и не понимаю, что с этим делать.       Сколько же вопросов. И хоть бы один ответ на каждый.       Неторопливо — но с усилием, ведь джинсы на мне достаточно узкие — вытаскиваю мобильный. Часы на дисплее отчитывают два ночи. Из горла вырывается резкий выдох. Приподнимаюсь на локтях и невольно зацепляюсь краем глаза за ноутбук. Что стало с той женщиной? Прошло не так много времени с момента встречи со стражами, однако труп уже должны были найти. За всеми этими событиями я так и не разузнала, чем кончилась вся эта процессия в метро. Нырнуть в информационный поток прямо сейчас кажется глупостью, но другого шанса явно не будет. Следующая неделя обещает быть изнурительной.       Руки беспрепятственно укладывают ноутбук на одеяло. Пока загружается рабочий стол я успеваю переодеться в пижаму, засунуть вещи в шкаф, перебарывая лень, и сходить за стаканом воды. Сложив ноги на кровати и нагнувшись к ноутбуку ближе, кликаю на значок интернет-помощника и слегка поморщусь от вспыхнувшего ярко-белого окна посреди экрана. Поисковик сразу же начинает работу, стоит мне вбить заветные слова. Но ни первые три, ни последующие вкладки не имеют какой-либо важной информации — ни слова о трупе женщины в метро. Может, она скончалась не там?       Я пробую снова. Статья первой открывшейся ссылки датируется вчерашним числом.       «В Хэмпстед-Хит найден труп неопознанной женщины с признаками насильственной смерти. Полиция работает над поисками преступника.       Утром двадцать шестого ноября на горячую линию службы поддержки поступил звонок от местного жителя, сообщившего о том, что в парке Хэмпстед-Хит обнаружен труп женщины. На место незамедлительно был направлен департамент местной полиции, подтвердивший данный факт. Недалеко от озера было найдено тело без признаков жизни. Документов, удостоверяющих личность, обнаружено не было. Известно, что женщина остается не опознанной до сих пор. Заявлений о пропажи ранее не поступало. Труп направлен в морг для вскрытия и выяснения причин наступления смерти. Следователи работают над выяснением обстоятельств.»       — Не так уж и информативно, — хмыкаю вслух я и закрываю вкладку.       Образ женщины будто оживает перед глазами. Я вспоминаю почти каждую деталь: её взгляд, одежду, положение, собственные ощущение уже немногим позже, и ежусь. Неужели никто из её родных не обратился в полицию? В конце концов, её документы… убийство ради грабежа? Определенно что-то странное.       Пальцы вбивают в строку запрос «стражи», но поисковик выдает лишь кучу ссылок на фильмы и сериалы. Я закрываю лицо руками, и думаю, что точно поехала крышей. Кто в здравом уме станет искать информацию о том, чего не существует? Тем более, что Лип упомянул о том, что обычные люди их не видят.       Конечно не видят, — цокает эго, — потому что у них не развивается шизофрения. Может, стоит задуматься о посещении врача? Ну или проверять впредь напитки, которые пьешь, вдруг какой-нибудь идиот решит подсластить тебе жизнь и сдобрить напиток наркотой.       Ох, заткнись, только твоих речей мне сейчас для полного счастья не хватает! — про себя выругиваюсь я.       С шумом захлопываю крышку ноутбука. Нужно ложиться спать.

* * *

      Шаманка звонит мне в понедельник. С момента нашей встречи прошло чуть меньше недели, и требование явиться в лавку, судя по тону её голоса, не терпит отлагательств.       Декабрь же приносит за собой дождь: температура в Лондоне резко подскочила до сорока одного, вода заставляет ноги мокнуть, и на выходе из метро я замечаю, как подошва слегка отклеилась от ботинок, отчего носки моментально становятся мокрыми. Зло шагаю вперед и не понимаю, чем именно разгневала судьбу: тем, что нахожу ток-шоу «Лучшие похороны» занимательным или просто своим существованием.       Дождь усиливается. Забытый в спешке зонт, оставшись одиноко лежать в прихожей, был бы сейчас как раз кстати, но это же я — ходячее невезение, которое либо по уши в дерьме, либо… по уши в дерьме. Другого даже не вспоминается.       Кое-как добегаю до небольшого закоулка, спрятанного под козырьком крыши, и едва сдерживаюсь от ругательств — косметика наверняка смазалась, и я похожа на Джокера с Хитом Леджером. Для пущего эффекта не хватает лишь разрезанных щек и полного безумия взгляда. Тотальная задница.       Лавка шаманки находится буквально через квартал. Если перейти на бег, то вполне возможно добраться до нее хотя бы немного сухой, потому что куртка уже начала неприятно липнуть к свитеру. Вариант переждать даже не рассматривается.       Я резко выдыхаю и, сорвавшись с места, проскальзываю дальше. Маневрировать меж прохожих с зонтами нелегко, но я пытаюсь, уклоняясь каждый раз, когда какой-нибудь придурок размахивает им как стиком клюшки для лакросса. Без травм достигаю желаемой лестницы не настолько сухой, как ожидалось, и попытаюсь восстановить дыхание. Легкие, кажется, совсем перестали принимать поступающий кислород. Как бы их после такого марафона не выплюнуть.       — Ты опоздала, — сразу же предъявляет мне шаманка, когда я переступаю порог.       В дневное время в лавке намного светлее. Комната кажется чуть больше, чем раньше, и развешанные по периметру приблуды причудливо переливаются и блестят. Глаза мельком пробегаются по каждой и неожиданно находят знакомую фигуру, что ютится на стуле и выглядит крайне скучающе. Перебинтованные пальцы, перескакивая по четкам, издают тихий шелест.       — Мне за ожидание, знаешь ли, не платят. И положи мои четки, Лип! Это не игрушка, — зло зыркнув в его сторону недовольно бурчит шаманка.       Я застываю в удивлении. Лип, вскинув голову, встречается со мной взглядом. Все в том же плаще, со взлохмаченными рыжими волосами, что топорщатся в разные стороны, и хитринкой в карих глазах. Четки, громко соприкоснувшись с твердой поверхностью, опускаются на стол.       — Что им будет, — с долей насмешки тянет Лип. — Приветик, Сэмми.       — Что ты здесь делаешь?       — Сижу, донимаю Ойшу, думаю о тебе. Выглядишь… немного мокрой.       — Тебя с рождения мозгами не наградили, чтоб думать, — фыркает шаманка, схватившись за четки. — И тебя, видимо, тоже, — она окидывает меня взглядом. — Ты в курсе о существовании зонта?       — Дома забыла, — мрачно протягиваю я.       Со злостью плюхаюсь на стул. Из-за зажжённых свечей в лавке душно. Я цепляюсь пальцами за бегунок и тяну его вниз. Куртка безбожно промокла, свитер под ней тоже, и я не знаю, как поеду обратно домой, потому что если её хотя бы немного не подсушить, то пневмония мне обеспечена.       Появившийся за спиной Гувон осторожно дотрагивается до моих плеч. Я вздрагиваю.       — Я помогу. Принесу плед, чтобы согреться.       — Спасибо.       Куртка благополучно отправляется на батарею. Я пододвигаюсь ближе к столу, сцепляя все еще влажные пальцы в замок и испытывающее поглядываю в сторону шаманки, что опускается напротив. Боковое зрение ловит насмешливый взгляд Липа. Раздражает.       — Перестань пялится, — по губам проговариваю я, когда мы встречаемся глазами.       — Прости, Сэмми, ты просто такая забавная, когда мокрая, что не могу остановиться.       Я поджимаю губы.       — Зачем я здесь? — обращаюсь уже к шаманке. — Надеюсь, это не архиважная встреча, где вы скажите, что я умираю от поселившегося во мне Патрика Суэйзи, который хочет обратно в рай?       Лип прикладывает к губам кулак, сдерживаясь от смешка. Шаманка же выглядит чересчур серьезно, и я несколько теряюсь.       — Патрик Суэйзи?       — Заткнись, — раздраженно цедит она. — Обойдись сегодня без своих глупых реплик.       — Можешь не делать вид, что не скучаешь по ним, я ведь знаю, что скучаешь.       — Еще слово…       — Ладно-ладно, — Лип поднимает руки в жесте капитуляции. — Но про Суэйзи было сильно.       Шаманка награждает его убийственным взглядом.       — Дела у тебя плохи, подруга, — обращается ко мне Ойша. — Я бы сказала, что они крайне хреновые. И я не знаю, чем тебе помочь.       На плечи опускается что-то мягкое — Гувон по-отцовски накидывает них плед, и я одариваю его благодарной улыбкой.       — О чем идет речь?       — О том, что ты встряла в крупные неприятности, — шаманка опускает взгляд на четки и сжимает их в руках. — И не без помощи этого рыжего балабола.       — А я здесь причем? — удивляется Лип.       — При том, ходячее недоразумение, что они теперь знают и будут искать способ, чтобы подобраться к ней поближе. Ты навел их на след, дамочку уже давно ищут.       — М-меня? — непонимающе тяну я и указываю на себя.       — Да, тебя с Патриком Суэйзи в придачу, — язвит шаманка.       Лип упирается локтем в стол, уложив щеку на раскрытую ладонь и издает смешок.       — Я бы хотел услышать подробности. Не в смысле о Патрике Суэйзи, конечно, а о том, что там тебе нашептали твои духи.       Повисает молчание. Ойша глубоко вдыхает в себя комнатный воздух, что все еще хранит остатки жженых благовоний, поднимается со стула и обходит стол. Четки опускаются на полку стеллажа. Одеяние на ней сегодня выглядит чуть иначе: светло-коричневая ткань струится вниз, огромные широкие рукава скрывают маленькие руки, а носки туфелек едва проглядываются сквозь платье. Она задерживает взгляд на склянках, что ровным рядом стоят чуть ниже, и резко оборачивается, вновь пронзив Липа взглядом.       — Кажется, я начинаю понимать, — Лип усмехается. — И дело пахнет дурнее твоих благовоний, Ойша.       — Вперед, — она складывает руки на груди, — выдвигай свою версию. Мне даже интересно послушать.       — Я могу и ошибаться, но что-то мне подсказывает, что ты не помнишь, как умерла, — он переводит взгляд на меня. Я киваю. — Занятно. Значит, проще говоря, ты либо умирала, но в раннем возрасте, либо… неупокоенная душа вселилась в тебя, когда ты еще под стол пешком ходила. И странно, что она решила проявиться только сейчас.       — Почему?       — Потому что она уже давно должна была вытеснить тебя. Это в порядке вещей, когда тобой завладевает нечто иное. Я же говорил про демонов, помнишь? Эту же суть имеют и неупокоеные души: полностью лишают сначала контроля, а после становятся полноправными жителями. Но ты продолжаешь жить, причем вместе с душой в неком консенсусе. А вот встреча со стражами, да еще и такая близкая, её определенно напугала. Думаю, по этой причине ты и выглядела, как живой труп невесты Тима Бёртона тогда, в кафе. Плюс, та штуковина в тебе попыталась помочь твоей энергии восстановиться, а не наоборот, что тоже крайне странно. У тебя крайне веселая жизнь, Сэмми.       Я закусываю со всей силы губу, чувствуя, как металлический привкус окрашивает корень языка. Почему все это снова звучит, как одна нелепая шутка?       — Теоретически ты прав, — Ойша кивает. — Стражи — хранители порядка, им необходимо уравновешивать баланс, не упуская из виду ни одну потерявшуюся душу. То, что внутри одного человека их целых две уже создает за собой хаос. И ты, дамочка, может и жила бы себе спокойно до конца своих дней, если бы в тот злополучный вечер случайным образом не наткнулась на них, тем самым дав знать, что их видишь. Этот рыжий этому поспособствовал.       — Так я теперь еще и крайний?       — По-моему, тебе уже давно пора смириться с тем, что ты приносишь одни беды, бюджетная версия Вилли Вонка.       Гувон осторожно ставит чайный поднос на стол, разрезая повисшую между нами наряженную тишину. Приятный запах трав разносится по комнате.       — Объяснишь? — требует Лип. Ойша насупливается.       — До момента, пока ты не вывел её из вагона стражи не замечали ничего необычного. Дамочка тоже не подавала вида, пусть ей и казалось, что происходит что-то не то. Но стоило тебе подорваться к ней, как они заметили, и душа в ней стала проявлять себя сильнее. Я не осуждаю тебя за желание помочь, но это было опрометчиво. В нее бы все равно никто не вселился, потому что место уже занято. Теперь понимаешь?       Лип поджимает губы. Я несколько теряюсь, потому что теперь его помощь на фоне происходящего кажется чем-то… определенно правильным с моральной точки зрения, но и в тоже время лишним в сравнении с открывшей правдой. Он хотел как лучше, но получилось все с точностью да наоборот.       — Послушайте, — пальцы нервно сцепляются друг с другом, — все ведь уже произошло, не так ли? Никто из нас не знал, что получится так, как получится. В конце концов, раз уж теперь они в курсе, почему до сих пор не предприняли попыток появиться? Прошло ведь уже достаточно времени, они могли и могут в любую секунду оказаться рядом.       — Думаешь, все так просто? — шаманка изгибает бровь. — Эта работенка наверняка не для мелких сошек вроде тех, что возятся с душами, уже покинувшими тело. Если я правильно помню писания своей семьи, то у стражей есть ранги, а значит появление кого-то посильнее не должно заставить себя ждать. И вот это уже огромная проблема, дамочка.       — Почему?       — Потому что никто не знает: паразит ты или то, что внутри тебя, — неожиданно изрекает Лип, сам удивившись собственной догадке.       Я покрепче цепляюсь за края пледа, ощущая, как дрожь бесконтрольно проносится по телу оглушительным потоком. Да они же шутят. Ну не может быть все настолько плачевно! Не может же мне так везти, черт возьми!       Я все двадцать четыре года жила, как самый обычный человек. И что теперь? Окажется, что я и есть тот самый Патрик Суэйзи? Или долбанный Каспер? Да вы издеваетесь!       — Как тогда это связано с моими видениями?       — Душа, что один раз покинула тело имеет возможность делать это снова. Это как… своеобразная привычка, вроде ежедневного ритуала: умыться, попить кофе, воспользоваться расческой, чтоб не быть похожей на пуделя, — Лип лениво откидывается на спинку стула и посылает мне двусмысленный взгляд. Я хмурюсь и сдерживаюсь в попытке не запульнуть в него чашку с чаем, стоящую посреди стола. — А видения — часть воспоминаний тех, кто либо уже мертв, либо находится на той же самой грани, на которой находилась и ты. Видения никогда не приходят просто так. Иногда они имеют достаточно глубокий смысл, давая возможность взглянуть на свою жизнь под другим углом, иногда вызваны чужими эмоциями. Это сложно объяснить. Душа показывает только то, что ей хочется показать, либо то, что может быть дорого. Туда же входят и болезненные воспоминания, о которых ей трудно забыть.       — Хорошо, если ты действительно говоришь правду, а я не еду крышей, то что делать со всем этим? С душой во мне, с воспоминаниями-видениями, со стражами? У меня есть хотя бы маленький шанс вернуться к своей привычной жизни?       — Ойша, есть идеи? Давай, ты же не просто так нас здесь собрала.       Шаманка неспешно обходит стол. Стул, когда она забирается на него прямо с ногами, жалобно скрипит.       — Ни одной разумной, — она вздыхает. — Нам было бы проще оставить все, как есть, однако загвоздка в том, что результат может быть непредсказуемым. Само сосуществование двух душ в одном теле уже резонанс в мире духов, в небесном мире.       — Но все ведь было в порядке. Все двадцать четыре года.       — Это так, и мне интересно, почему. Я не так долго живу на этой земле, чтобы знать об этом и заниматься подобными практиками, но в одном уверена точно, дамочка, ты ужасно интересный феномен. Потому твое присутствие в этом мире еще может сыграть нам на руку.       Дрожащими руками цепляюсь за чашку, чтобы хоть немного успокоиться и отвлечься. Горячий фарфор, расходясь по коже теплом, невольно обжигает ладони. Я упираюсь взглядом в чай, что едва достигает краев, и глубоко вздыхаю, потому что все стало еще сложнее. Вопросов прибавилось, ответов на них — нисколько. Горечь жжет язык и противным комом встает поперек горла.       Во мне… лишний пассажир. А, может, этот лишний пассажир я, что тоже никак не успокаивает. Моя жизнь катится по наклонной, как температура на термометре, и напоминает дурацкий ситком с мистическими штуками и отвратительным закадровым смехом, когда совсем не смешно. Надежда окончательно разбивается об суровую реальность и её кошмарные жизненные перепутья, от которых истошно хочется кричать и бежать со всех ног непонятно куда. Я не просто в заднице, я в самом эпицентре какой-то сверхъестественной переделки, и если бы Бог действительно существует, то уже давным-давно махнул на меня рукой.       Я закрываю ладонями лицо.       — Ты не сняла браслет, — замечает Ойша, отвлекая меня от потока невеселых мыслей.       — Можно сказать, что он недавно спас меня от сердечного приступа. В прямом смысле этого слова.       — Значит, ты уже встретилась с ней. На это и был расчет.       — С кем?       — Поменьше вопросов, твой лимит на сегодня уже исчерпан. Дай-ка лучше руку.       — Я же не грохнусь после этого в бессознательное снова?       — Знаешь, у вас с ним, — Ойша кивает головой на Липа, — чудовищное сходство — раздражать и бесить меня. Руку, дамочка, потом обсудим остальное.       Я нехотя вытягиваю ладонь — маленькие пальцы Ойши осторожно пробегаются по коже и с силой цепляются за запястье. Она прикрывает глаза. Тихое дыхание шаманки в тишине заглушает собой треск от свечей, ламп над головой и смешивается с чужим, что невольно обжигает одну из моих щек. Это Лип придвинулся ближе, успев в процессе нашего разговора поставить свой стул как можно теснее к моему. Я чувствую его плечо, легкий запах шалфея, которым пахнет его кожа, а еще едва уловимый запах мыла.       — Ну все, сейчас Ойша подключит весь свой арсенал Вуду. Уже трясешься? — насмешливый шепот обжигает ухо. Я раздраженно поворачиваю голову, едва не впечатавшись в его щеку носом, и поджимаю губы.       — Только в желании надрать тебе задницу за то, что втянул меня во все это. Все еще ждешь благодарности? Забудь.       Лип насмешливо кривит губы и подхватывает одну из моих все еще влажных прядей. Охровые глаза переливаются в косых лучах. Они такие же яркие, как и его веснушки, как шрам на лбу, который я замечаю только сейчас. Черты лица ласкает свет тусклой лампы. Лип искрится абсолютным спокойствием, и при этом впервые кажется мне… привлекательным? О, нет, долой такие мысли.       — Ты безумно очаровательна, когда злишься, в курсе? Уже даже не напоминаешь мокрого пуделя, которого неплохо бы расчесать.       — Только не говори, что тебя в детстве плохо подстригли и ты назло всем решил познать азы парикмахерства, чтобы оскорблять чужие прически.       — Если вы сейчас оба не захлопните рты, то вылетите отсюда.       Лицо Ойши остается расслабленным, пусть голос и звучит грозно. Чудик аккуратно заправляет прядь мне за ухо и выпрямляется, будто ничего и не было. Лавка снова погружается в томительное молчание, что длится по всем меркам бесконечность. Ботинки Липа изредка скрепят, свечи продолжают потрескивать, а мои неутешительные мысли снова подчистую забивают голову.       Что еще принесет мне этот чертовски паршивый день? Уже даже страшно подумать.       — Хм, — Ойша открывает глаза и наконец отпускает мою руку. — А это очень интересно. Душа в тебе совсем не из болтливых, в отличие от тебя. Не будь я уверена в том, что она там есть, не почувствовала бы её присутствия сегодня.       — Это плохо?       — Наоборот. Это очень кстати в нынешнем положении. Есть у меня одна мысль, но тебе не сильно понравится, дамочка.       Я напрягаюсь. Ойша задумчиво поглядывает на Липа и складывает руки на груди, взвешивая, судя по всему, все «за» и «против».       — Пора бы тебе заняться делом, рыжий. Не все бесконечно слоняться по городу, отвратно шутить и сотрясать воздух.       — Только не говори, что хочешь, чтобы я стал персональной нянькой Сэм-не-знаю-что-такое-расческа.       — Рада, что ты такой сообразительный.       — Я отказываюсь, — Лип недовольно вскидывает брови.       — Это не предложение, умник.       — Нет, Ойша, я серьезно. Без шуток. Я не стану личной охраной, у меня есть свои неоконченные дела. Мы не об этом договаривались, когда я обращался к тебе за помощью.       — Я с ним согласна, — вклиниваюсь я, впервые вставая на сторону чудика, потому что тоже считаю эту затею крайне нездравой. — Мне не нужен надзиратель ака вылитая копия Блэйда. Прости, но для того, чтобы заделаться в мои личные охранники тебе для начала нужно хотя бы сменить рассовую принадлежность.       — Послушайте, вы, — шаманка насупливается, — мне без разницы, что вы об этом думаете. Тебе в решении твоих проблем нужна она, — Ойша кивком головы указывает на меня. — А тебе требуется его защита, потому что только он остро чувствует присутствие стражей и в случае их появления сумеет помочь. Хочешь уйти с ними? На здоровье, это не моя забота, и не мне потом гадать: заберут меня или то, что со мной сосуществует. Я лишь предлагаю решение.       Я резко встаю со стула. Ойша, поймав мой взгляд, исподлобья заглядывает мне в глаза и жестко при этом отчеканит:       — Сядь.       Я упрямо стою на месте, чувствуя, как сильно сжимаются кулаки. Лицо горит, во рту просто омерзительный привкус сухости, сердце беспорядочно начинает биться в груди. Меня злит все, что происходит, злит абсолютное непонимание и недоверие к каждому из находящихся в лавке, и я не знаю из-за чего злюсь больше: из-за понимания, что Лип теперь будет везде, куда бы я не пошла или потому что все еще цепляюсь за здравый смысл. Плед комично съезжает с плеч, я с треском сжимаю ткань, намереваясь бросить её на стул, но вместо этого продолжаю стоять на месте.       Взгляд Ойши отдает чем-то недобрым. Будто если я сейчас не сяду, то она действительно применит все свои шаманские штучки и превратит меня в блоху. Я украдкой бросаю взгляд на Липа и замечаю, что он тоже не особо доволен сказанным. Только вот… он не уходит, и это очень сбивает с толку.       Я тяжело выдыхаю и с грохотом приземляюсь обратно.       — Злитесь сколько хотите, но не делайте из этого великую драму. Времени не шибко много, мы не знаем, когда нагрянут стражи, чтобы забрать с собой одну из нужных душ. Так что вместо того, чтобы сорить друг друга паршивыми подколами займитесь делом. Нужно понять, как все случилось, нарыть побольше информации о стражах, опередить их, если ты все же хочешь остаться среди живых, дамочка.       Я хмыкаю и все еще борюсь с желанием покинуть лавку, но уже не так яро, как раньше. Возможно, потому что умом понимаю, что если уйду, то предостережение Ойши может оказаться правдой. Я все еще скептично настроена ко всему в этом месте, к каждому слову и диалогу, но другая часть меня не может отрицать реальность происходящего. Того, что случилось и обязательно может случиться.       Я перевожу взгляд на Липа. Ровное лицо не выражает ни одной эмоции, лишь хмурые брови и складка меж ними выдают тень задумчивости.       — Допустим, мы это сделаем. В смысле, будем носиться друг с другом как Шэги и Скуби Ду в попытке разобраться и найти ответы. Что дальше? — проговаривает он и складывает руки на груди. — Что еще там нашептывают твои духи? Удалось связаться с Георгом четвертым и сказать, что Елизавета выпила элексир бессмертия?       — Духи просили передать, что они с нетерпением ждут, когда ты еще раз оступишься, потому что в аду твой котел уже которое время стоит без дела. Ты, — Ойша требовательно вытягивает ладонь, — снимай браслет. Давай-давай, не надо так на меня смотреть.       Гувон ставит на стол чашу, наполненную чем-то светлым и мутным, похожим на мыльную воду. Сушенные травы приземляются следом.       — Ты же говорила…       — Я много чего говорю, — она закатывает глаза, — и сейчас тоже. Давай сюда живо!       Я нехотя подцепляю браслет. Пальцы бережно проходятся по сплетенным ниткам, и мне даже жалко отдавать его обратно. Почти за неделю носки эта штуковина успокаивала меня гораздо сильнее, чем что-либо еще. И, может, это все мое самовнушение, а вместо того, чтобы верить в чудесный браслет и его волшебные чары стоило просто пропить курс успокоительного, я все же надеюсь, что после всех манипуляций Ойша вернет мне его назад.       Лампочка позади начинает беспрерывно моргать, а через секунду и вовсе гаснет. Гувон зажигает свечи. В нос ударяет запах воска. Стол украшает росчерк дрожащих огней. Ойша неспешно опускает браслет в мутную воду и пальцами словно колдует над ней — вода оживает, течет по краям чаши и убыстряет поток, напоминая воронку.       Лип недоверчиво оглядывает происходящее.       — Что она делает? — тихо интересуюсь я.       — Похоже, собирается вызвать дух Георга четвертого, чтобы доказать, как несмешно я шучу. Предлагаю свалить, что думаешь?       — Но мне интересно, что будет дальше.       — Ничего. Все жду, когда она придумает что-нибудь новенькое.       Я перевожу взгляд на Ойшу. Вместо того, чтобы сказать что-то, она опускает внутрь чаши мой браслет и застывает. Свечи начинаются искриться, в помещении непонятно откуда поднимается шквальный ветер, и я непонимающе смотрю на Липа, который усмехается одним уголком губ. Противный холодок бежит по спине, плед упрямо спадает с плеч. С каждой секундой шум усиливается, Ойша выглядит слишком сосредоточенной и серьезной, продолжая колдовать. Я с замиранием наблюдаю за происходящим и удивляюсь, когда она погружает руку в воду и вытаскивает оттуда серебристый медальон в виде солнца, протягивая тот мне.       — Возьми. Надень на цепочку и носи при себе. Считай эту безделушку своим амулетом.       — Как ты это сделала?       Ойша закатывает глаза и упрямо вкладывает медальон мне в руку. Серебро переливается в отсветах свечей.       — Надеюсь, это не стоит половину моей почки? — с недоверием тяну я.       — Больше, гораздо больше, дамочка. До конца жизни не расплатишься.       — Раз ты закончила свой обряд, мы можем идти? — скучающе тянет Лип.       — Да, валите отсюда.

* * *

      Гробовое молчание между мной и Липом нарушается лишь когда мы доходим до остановки, игнорируя поливающий улицу дождь и ветер, что неприятно бьет по лицу вместе с холодными каплями. Я продолжаю вертеть в руке медальон, Лип же возвышается прямо напротив, сунув руки в огромные карманы плаща и рассматривает изношенные Мартинсы, покрытые разводами воды.       Серебро поблескивает и выглядит до жути знакомым. Я вздыхаю и убираю его обратно в карман все еще влажной куртки. Лип прокашливается.       — Значит, надзиратель, да? Звучит определенно не очень.       — Поверь, перспектива проводить с тобой еще больше времени нисколько не воодушевляет, — протягиваю я, приглаживая влажные волосы. И почему я не додумалась надеть хотя бы кофту с капюшоном? — Мы серьезно послушаемся эту маленькую… уф, ты понял.       — Учитывая, что Ойша не терпит препираний и любит делать все на свой нос, выбор очевиден. Её духи, — Лип переходит на шепот, наклоняясь как можно ближе к моему лицу, — те еще маленькие сплетники. Она узнает, если мы решим поступить по-своему, а мне все еще нужна её помощь.       — С чем именно?       — Скажем так, я заинтересован в стражах не меньше, чем ты. Это связано с моей смертью.       — Ты умирал? — удивляюсь я.       Ветер с новой силой хлестко бьет по щекам, и мне приходится отойти чуть в сторону, чтобы спрятаться под навесом хлипкой остановки. Лип, замечая это, разворачивается и становится вновь напротив — так, чтобы прикрыть меня собой.       — Ага. Удовольствие не из приятных, если честно.       — Ты помнишь? В смысле, как умер.       — Каждый помнит, Сэмми, вне зависимости от обстоятельств. Ты никак не можешь на это повлиять или проконтролировать. Просто знаешь, что покидаешь тело и медленно возносишься к тому патлатому мужику с отстойными шутками. А когда все заканчивается, понимаешь, что все уже не так, как было прежде. Мир вокруг тебя другой.       — Мне жаль, — прикусываю внутреннюю сторону щеки и почему-то чувствую себя виноватой за то, что спросила.       Было ли когда-то и со мной такое? Чувство, что все действительно изменилось, сменило вектор и разделило жизнь на чертовы части? Кажется, я ощущаю себя такой с самого рождения: никакой радости и восторга, присущих каждому. Все блеклое, серое, движется мимо меня, пока я стою на месте и боюсь ступить даже шагу, зная, что могу шагнуть не туда. Вечные мысли, страхи, отчаянные попытки нормализовать и сконструировать действительность в определенную последовательность. На своем ли я месте? И мое ли это место вообще?       Лип чуть склоняет голову вбок, и от меня не ускользает его попытка коснуться плеча — рука в самый последний момент повисает в воздухе и вместо этого стряхивает налипшие на куртку капли.       — Не вижу смысла в том, чтобы извиняться. У каждого из нас паршивая жизнь, оглянись и присмотрись внимательно к окружающим. Любой шкаф хранит свои скелеты, нужно просто двигаться дальше. Так что не бери в голову, ладно? И прекрати смотреть на меня таким жалостливым взглядом, я ведь жив.       — Я просто пытаюсь понять, когда со мной могло приключиться нечто подобное. И самое паршивое, что я не помню. Меня пугает мысль, что именно я тот лишний пассажир. Думаешь, Ойша знает, что делает?       Лип пожимает плечами.       — Не уверен, но она единственная, кому мы сейчас можем доверять. Ойша бывает скверной, это не первая её жизнь и перерождение, а в нынешних реалиях сложно существовать с таким багажом знаний, но пока что она ни разу не заставила меня усомниться в своих способностях. По крайней мере, я надеюсь, что мы разберемся со всем происходящим вместе. Что-то вроде командной игры, понимаешь?       — Такая себе команда для поиска истины, — хмыкаю я.       — Не спеши расстраиваться. Возможно, все не настолько печально, как ты уже успела себе вообразить.       — Ты успокаиваешь меня? Нельзя так резко становиться адекватным человеком.       — Ты права, — усмехается он и подхватывает меня под руку, когда подъезжает нужный автобус. — Всегда сбиваюсь с курса, когда не обращаю внимание на твои волосы.       Двери перед нами раскрываются, и пока пассажиры выходят на улицу, раскрывая зонты, Лип становится слишком близко — до того, что я спиной чувствую его широкую грудь и спокойное, равномерное дыхание, касающееся затылка. Рука продолжает придерживать мой локоть, и по сравнению с холодом, что бежит вдоль позвоночника и разливается по телу, это кажется чем-то очень теплым и контрастным.       Я проскальзываю внутрь автобуса первой. Мокрые ботинки хлюпают в такт шагов, лицо в тепле салона начинает гореть, вода с волос течет за шиворот. Боже, надеюсь не слягу завтра с температурой.       Лип пристраивается рядом и хватается за поручень. Мое отражение во влажном окне выглядит так, будто я только что сбежала со съемок «Ворона».       — Ты просто очаровательная копия Мэрлина Менсона, Сэмми. Научишь такому же искусному макияжу? Всегда хотел сменить имидж.       — Хватит, я уже поняла, что ты дерьмово шутишь. Не мучай меня еще больше, пожалуйста. Здесь люди, сделай хотя бы вид, что у тебя нет лишней хромосомы.       — Мне нравится, когда ты стараешься кинуть мне колкость в ответ. Начинаю серьезно думать, что время с тобой пройдет просто незабываемо. Напомни мне завести ежедневник, чтобы записать туда твое имя и обвести его в сердечко.       Я закатываю глаза. Этот парень действительно раздражает. С самой первой нашей встречи он то и дело пытается показаться чертовым Джимми Карром, и я нахожу это бесконечно глупым. Да и самого Липа тоже нахожу глупым, ведущим себя, как ребенок с явными признаками отставания в развитии. Ума не приложу, сколько еще придется терпеть его общество, учитывая сложившиеся обстоятельства.       Тем не менее, так нужно. Если я не хочу оказаться в руках стражей, придется потерпеть и свыкнуться. Мы не знаем, что принесет нам завтра, как и не знаем, чем может закончиться этот день. И пусть мне страшно, пусть я все еще не уверена в здравости всей этой затеи, одно знаю точно — Лип не посмеет ослушаться Ойшу, а значит, если случится что-то непредвиденное, он хотя бы попытается это предотвратить. В конце концов, я зачем-то нужна, верно? Им обоим. Знать бы только — зачем именно.       Пальцы ощупывают медальон сквозь ткань куртки. Почему он кажется таким… знакомым? Я никогда не была поклонником безделушек, у меня и сережки-то одни-единственные — в виде двух вишенок, купленные еще в подростковый период. Где я могла его уже видеть? Никак не могу вспомнить.       Автобус останавливается. Раскрытые двери впускают холодный воздух в салон, и я ежусь, отступая в угол. Лип прислоняется рядом. Я машинально отворачиваю в сторону, чувствуя взгляд и то, как дышит Лип. Озноб тем временем превращается в неконтролируемый жар, прокатывающийся по всем нервным окончаниям.       Чужая рука, резко взметнувшись к лицу, невесомо ощупывает мой лоб.       — Плохие новости, пупсик: ты вся горишь, — доносится следом. Я поднимаю недоуменный взгляд на Липа. — И я бы хотел добавить, что от меня, но боюсь, это от прогулки под дождем.       Его ладонь холодная даже сквозь бинты. Не знаю, нарочно ли, но Лип задерживает её на какие-то жалкие пару секунд, вызывая определенный контраст, а затем все же опускает обратно.       — Похоже, кто-то заболевает, — он мельком оглядывает табло с названиями остановок. — Не грохнешься в обморок? Потерпеть придется еще остановки две.       — Я в порядке, — отмахиваюсь наконец я.       — Твое красное лицо говорит об обратном. И я сейчас не шучу, Сэмми, тебя потрясывает как при эпилептическом припадке.       — Ничего, я уже привыкла. И прекрати проявлять заботу, я реально начинаю думать, что ты беспокоишься.       — Ты считаешь меня совсем бесчувственным? Знаешь, вот теперь я обижен.       — Могу я задать вопрос?       — Смотря какой ответ хочешь на него услышать, — глаза Липа все также насмешливо прожигают мое лицо. Я закусываю внутреннюю часть щеки.       — Правдивый. Без твоей типичной манеры сострить.       — Вперед.       — Почему, — пальцы покрепче впиваются в поручень, — ты на самом деле помог мне тогда, в метро? Только ответь мне честно, Лип, без попытки снова поднять эту тему на смех или уйти от ответа. Мне правда надоело чувствовать себя глупой каждый божий раз, когда дело касается всего, что произошло.       — Ты не глупая, — он покачивает головой, — и я совсем тебя такой не считаю. Да и не считал. В замешательстве нет ничего глупого, как и нет ничего глупого в том, чтобы хотеть получить ответы на заданные вопросы. Позволь узнать: настолько неучтивым я кажусь со стороны?       Я потупляю взгляд. Сейчас он таким и правда не кажется: серьезность тона, его глаза, смотрящие на меня с толикой надежды, его тепло, что остро чувствуется рядом — я немного сбита столку. Подкравшееся незаметно волнение смешивается с дрожью, что пробегается по позвонкам, и единственное, что я могу — отрицательно мотнуть головой, вновь ощущая себя виноватой.       — Хорошо, я обижаюсь уже чуточку меньше. Что касается причины… давай будем реалистами, Сэмми: окажись в подобной ситуации кто-нибудь другой, думаешь, я бы проигнорировал? Речь ведь не о том, кто был передо мной, речь о стражах, которые могут забрать любую душу, даже если она пережила смерть, с собой. Я просто не хотел, чтобы это случилось снова.       — Снова?       Лип беспринципно обхватывает мою ладонь своей и тянет за собой.       — Расскажу позже. Наша остановка.       Я непонимающе ступаю за ним, проталкиваясь между остальными пассажирами, которых стало гораздо больше, и ловлю легкое дежа вю: кажется, он сделал так в первую нашу встречу — выдернул меня из теплого салона в холод улицы, пока никто не понял, что именно произошло. Наверное, я должна быть возмущена, но почему-то не чувствую этого. Возможно, это все из-за плохого самочувствия, а может, потому что где-то в глубине души я очень хочу ему верить. Прямо, как и тогда, в первую нашу с ним встречу, до всего этого бессмысленного диалога.       Мы размашистым шагом двигаемся внутрь метро, пробираясь сквозь образовавшуюся толпу. Его рука, все еще держа в тепле мою, слегка сжимается, когда кто-то чересчур резко толкает меня плечом, отчего я пошатываюсь в сторону. Поспевать за Липом крайне сложно — он выше на голову, быстрее, а его шаг походит скорее на легкую перебежку. Я впиваюсь в его предплечье дрожащими пальцами второй руки и стараюсь держаться как можно ближе, чтобы не потеряться в этой самой толкучке. Ноги по-прежнему хлюпают в насквозь мокрых ботинках.       Внутри здания оказывается гораздо теплей. Я неловко разжимаю руки, одной из них схватившись за ремешок сумки, и стараюсь не смотреть в сторону Липа, пока достаю проездную карту. Когда турникеты оказываются позади, мы пристраиваемся на эскалатор, и взгляды со всех сторон будто впиваются мне в лицо, заставляя поморщиться.       — Знаешь, — проговаривает Лип, оборачиваясь, — меня правда задевает, что ты слишком плохо обо мне думаешь. А я ведь и повода не давал.       — Прости, — мямлю я и опускаю взгляд на свои ботинки, сцепляя пальцы рук в замок. — Наверное, это все потому что я не привыкла к помощи.       Я чувствую, как его ладонь осторожно проходится по моему затылку. Лип становится на одну ступеньку выше.       — Упрись лбом мне в плечо, так они точно не будут обращать внимание на твой растекшийся макияж.       Я приподнимаю голову слишком резко. Взгляд врезается в острый подбородок и широкую линию челюсти. Лип не смотрит на меня, но я знаю, что он наверняка чувствует с каким недоумением я смотрю на него и как оно неожиданным образом смешивается с толикой благодарности, что отражается на моем лице. Я послушно упираюсь лбом в его плечо и закусываю внутреннюю сторону щеки, не понимая, как правильно реагировать на все это.       Потому что тепло, которого во мне практически не осталось, прокатывается по кончикам пальцев и где-то в груди.       — Спасибо, — шепотом протягиваю я. — От тебя все-таки есть какая-то польза.       — Я же джентльмен, Сэмми, а джентльмены за свои поступки не ждут благодарностей. Но мне приятно, спасибо, что ценишь хотя бы это. И кстати, с волосами все не так плохо, как я думал.       — Боже, ты оставишь мою прическу в покое?       — Не-а.       Я подавляю смешок и прячу руки в промокшую куртку. Пальцы снова врезаются в медальон. Острые края солнечных лучей, заточенных на серебре, впиваются в кожу. Я делаю вдох и на выдохе прикрываю глаза. Пахнет мылом, старой кожей, влагой на ней, отдаленным ароматом шалфея. Равномерное дыхание Липа щекочет волосы, всесторонний шум будто стихает под бесконечным потоком моих мыслей и всплывающих под закрытыми веками образов. Рядом с ним… спокойно, и это такое странное, неопределенное ощущение внутри меня, что на секунду становится неловко — мы видимся третий раз в жизни, а я совершенно не знаю, кто передо мной: друг или все-таки тот, кого стоит обходить стороной?       Доверяю ли я ему? Прямо сейчас, в эту самую секунду — да. Почему? Самой бы знать ответ на этот сложный вопрос.       — Напомни, — произносит Лип и задумчиво вглядывается в карту метрополитена, когда мы оказываемся внизу — в зоне ожидания поезда, — на какой станции метро тебе нужно выйти?       — Ройал Оук. Зачем тебе?       — Скажем так, — многозначительно проговаривает он, — я всего лишь хочу убедиться, что ты нормально доберешься до дома. И это не из-за прихоти Ойши, моя собственная инициатива.       — Да брось, — я убираю мобильный обратно в сумку, не найдя там ничего, кроме километровых сообщений от Дэниса, — я уже взрослая девочка, меня не нужно провожать. Я все еще в состоянии доехать до дома самостоятельно.       — Сомневаюсь. Хочешь взглянуть на себя со стороны? Ты словно в шаге от падения в обморок. Давай просто оба смиримся с этим, я даже разрешаю сделать вид, что меня не существует.       — Это не обсуждается. Я поеду одна.       — И с твоим везением обязательно наткнешься на стражей.       — Довольно слабый аргумент.       — Нет смысла спорить, Сэмми. Я поеду с тобой. Точка.       В этот момент поезд, снижая скорость, пребывает к станции.       — Даже не думай, — я выставляю вперед указательный палец, и Лип поджимает губы, чтобы не рассмеяться.       — Ты похожа на грозную маму, в курсе? Только меня это нисколько не пугает.       Он беспринципно хватает меня за руку, и как только створки раскрываются, тянет за собой в вагон. Мы пристраиваемся у самого выхода, и сколько я не пытаюсь вытолкнуть Липа наружу, в ответ ловлю лишь его смех и широкую улыбку. Раздражает. Снова.       Демонстративно достаю из сумки телефон и наушники — больше даже слышать не хочу ничего из того, что льется из рта этого чудика. Первый попавшийся трек не прибавляет настроения, впрочем, как и то, что Лип бесцеремонно цепляется за провод и нагло выдергивает один из наушников у меня из уха. Вторая его рука продолжает сжимать поручень, плечо же упирается прямо в мое, и запах от его плаща, смешиваясь с остальной симфонией в вагоне, проникает в нос желанием прокашляться.       Ладно, — глубоко вздохнув и прибавив громкость, чтобы не слышать раздражающий стук рельс, думаю я, — это я еще в силах вытерпеть.       Равномерное дыхание Липа в районе виска, его близость и отстукивающий ботинок ритм заставляет лицо загореться. Пальцы неловко впиваются в телефон.       Как же… бесит.       — Можно? — он указывает на мобильный, когда я в очередной раз решаю сменить песню. Кажется, мы проехали уже несколько остановок — народу в вагоне стало чуть больше. — Тебе должно понравиться.       Я поднимаю глаза на лицо Липа. Голова склонена чуть в сторону, провод упрямо касается щеки, а карие глаза излучают ту же мольбу, что и тогда с куском чизкейка. Я хочу отказаться, потому что посягать на мою музыку — святое, однако… что плохого в том, чтобы попытаться узнать его хотя бы сейчас? Я же не ханжа, в конце концов.       С сомнением, но передаю Липу телефон. Подушечки чужих пальцев быстро перепрыгивают с одной буквы на другую. Совершенно неизвестная группа PVRIS и песня под названием «Зеркала». Лип осторожно возвращает мне мобильный и прикрывает глаза, лбом уперевшись в холодный металл поручня.       Я ожидаю нового подкола. Но вместо этого женский голос мягко обволакивает все тот же неприятный скрежет в вагоне, и разливающаяся в наушниках мелодия, на удивление, звучит куда приятнее, чем предыдущая. Я кошу взгляд, поймав легкую улыбку в уголках губ Липа — не прогадал. Его ботинок по-новой начинает отбивать ритм барабанов где-то внизу.       Рыжие влажные волосы мягко ласкает свет ламп. Разливающийся позади вечер стремительно погружает небо в темноту, когда состав все же выныривает из тоннеля. Лицо Липа остается расслабленным. Он явно наслаждается песней и не обращает ни на что внимания. Надо же.       Странно, но несмотря на всю эту странную атмосферу меж нами, я по-прежнему чувствую какое-то несвойственное успокоение. Будто знаю, что это правильно, что с ним я… в безопасности. Нормально ли это? Что хотя бы молча Лип кажется мне… красивым, пусть и полный чудик по сути? Что глаза у него — охровые, с крапинками под янтарь и что при пересечении наших взглядов мне не хочется отводить своего? И эти мириады веснушек, губы, дрожащие в уголках в едва заметной улыбке.       — Осторожно, Сэмми, — по губам проговаривает Лип, — не стоит так смотреть, иначе я решу, что ты в меня втюрилась.       — Мечтай, — также по губам отвечаю я.       Возможно, есть в нем что-то еще ребяческое и безумное, но… почему-то именно сейчас это не отдается привычным желанием дать ему затрещину. Это, по большей части, расходится внутри все той же благодарностью. Потому что повадки Липа — по крайне мере сегодня — не делают его плохим.       Он рядом. В месте, что до сих пор эфемерно заставляет страх плескаться по жилам, вновь возвращая к той мертвой даме и стражам.       Я отворачиваюсь. Поезд продолжает движение. Мне все так же холодно, одежда, как и обувь, доставляют дискомфорт. Устало прислоняюсь виском к груди Липа, потому что от двери идет ужасная вибрация, и мельком окидываю следующий вагон. Пожилой мужчина возле окна заинтересованно читает газету, сидящие рядом с ним парень и девушка что-то бурно обсуждают. И только после, едва успев выдохнуть, глазами нахожу двух коренастых мужчин, стоящих ближе к двери, и ребенка, держащего их за руки. Пустой взгляд упирается куда-то вперед.       Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.       — Не смотри, — шепчет Лип. Но я не слушаю — взгляд зачарованно упирается в силуэт, одетый в явно мальчишеские вещи. — Сэмми, давай не будем привлекать лишнего внимания. Слышишь меня? Мы здесь бессильны.       Зеленый капюшон болтается в такт движения поезда, хохолок светлых волос переливается в лучах лампы. Самый обычный мальчик лет десяти, словно потерявшийся в толпе и нашедший взрослых, что должны привести его обратно к родителям. Только я знаю, что к ним он больше не вернется. Не со стражами.       — Почему? — резко вскидываю голову, едва не ударившись лбом об подбородок Липа. Взгляд из-под ресниц не сулит ничего хорошего, хоть лицо его остается спокойным. Ощущение, будто речь идет не о душе мальчика в другом вагоне, а о чем-то привычном и обыденном. — Вдруг ему еще можно помочь!       — Послушай, — пальцы Липа окольцовывают мой подбородок, когда я снова решаю вернуть глаза обратно к мальчику, — нам нельзя сейчас лезть в проблемы. А это огромная проблема, понимаешь? Мы не должны себя выдать, нам нельзя вмешиваться. Потому я прошу тебя — не смотри туда больше. Сконцентрируйся на мне, ладно? Поверь, я тоже еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться в тот вагон. А если я это сделаю, то неизвестно, чем это может закончиться. Для нас обоих. Мы ничем не можем ему помочь.       Он сжимает челюсти, и я замечаю, как желваки прорезаются на острых скулах.       — Ты поняла, Сэм? — уже настойчивее повторяет Лип. Я коротко киваю. — Хорошо. И даже не думай лезть туда сама. Не только сегодня. Вообще. Помни, что говорила Ойша, держи в уме каждую секунду. Порывы геройства не всегда заканчиваются хэппи эндом.       Я хочу поспорить, но не решаюсь — Лип прав. И черт, как же от этого не легче!       — Следующая станция «Ройал Оук». Пожалуйста, держись за поручни во избежание падения, — слышится где-то позади.       Поезд вновь звучно захлопывает створки и начинает медленно набирать скорость.

* * *

      Всю оставшуюся дорогу в метро, а затем уже и после, между нами повисает молчание. Дождь наконец стих и перестал противно капать откуда-то сверху. Я стараюсь обходить лужи и все еще чувствую противную влагу в ногах, что хотя бы немного, но перестала хлюпать. Лип, сунув руки в карманы своего плаща, угрюмо следует рядом.       Я не позволяю себе сказать хоть что-то, потому что даже не знаю, как начать. Могли ли мы сделать хоть что-нибудь? Помочь ему, спасти? Уйти оттуда вместе вместо того, чтобы позорно сбежать на своей станции? Рой мыслей беспощадно тяготит и с каждой секундой становится все громче. Я стараюсь отвлекаться на окружение: ряды продуктовых магазинов, снующих мимо прохожих, автомобилей, на дома. Но не получается: мальчик будто образ из кошмара оживает всякий раз, когда я прикрываю глаза и стараюсь успокоиться.       — Неплохой район, — усмехается как-то немного устало и без былой попытки пошутить Лип, когда мы оказываемся возле моего дома. — Не представляю, сколько ты платишь за квартиру.       Я оборачиваюсь, удрученно подумав о том, что скоро придется отсюда съехать.       — Выходит прилично. Зато комфортно. И не так далеко от работы.       — Завидую. Моя квартира выглядит весьма… одиноко. Да и район такой себе, если честно — лишний раз там не появишься при всем желании. В один прекрасный момент можно оказаться без кошелька, одежды и девственности.       — Знаешь, почему-то я не удивлена. Негативный первый опыт, да? — я изгибаю бровь и стараюсь разрядить обстановку. Лип опускает голову и старается спрятать улыбку в кулаке.       — Нет, что ты, потрясающий. Разве у тебя не было так же? С затычкой в боку даже романтичнее.       Я пропускаю смешок.       — Я… должна сказать спасибо. За то, что ты сегодня сделал.       — Значит, уже не жалеешь, что я напросился тебя проводить?       — Немного, потому что твой музыкальный вкус оставляет желать лучшего. Про шутки ты и сам знаешь.       — Нельзя так нагло врать, Сэмми. Признайся, ты в восторге не только от моей музыки, но и от меня. На твоем очаровательном лице прямо так и написано: «Я фанатка этого парня! Распишись у меня на груди!».       — Ничего отвратительнее, чем это я сегодня не слышала, — качаю головой.       — А как же мои комментарии про твою прическу?       — Все, уходи, пока я еще считаю тебя нормальным.       — Это обмен любезностями? — ухмыляется Лип. — Тогда я польщен. Может, скажешь еще что-нибудь? У вот меня тут есть пара мыслишек…       — Даже не хочу слышать, — проговариваю я.       Рука Липа неожиданно ложится мне на голову, слегка взъерошив волосы. То, как он резко наклоняется к моему лицу, а после и дернувшийся уголок губ в полуулыбке заставляют невольно застыть на месте.       — Ты молодец, Сэмми. Хорошо справилась и была очень послушной. Горжусь тобой, не представляешь.       — Как это мило с твоей стороны.       — Да я вообще славный парень, если ты не знала.       — И жуть какой скромный.       — Я бы сказал, что да, но врать нехорошо.       Я вижу, как Лип улыбается, и это кажется таким забавным на фоне случившегося, что даже не верится.       — Не забудь выпить жаропонижающее, забраться в кокон из одеяла и представлять такого хорошо, доброго и прекрасного меня, договорились?       — Я подумаю, — я стараюсь сдержать улыбку. — Сделай мне только одно одолжение, ладно?       — Для тебя — все, что угодно, Сэмми.       — Не появляйся здесь завтра.       — Лады, — он кивает и отходит на шаг назад. — Поправляйся, Сэмми.       — Спасибо, — протягиваю я.       Лип разворачивается и на прощание машет мне рукой. Я неуклюже цепляюсь за дверь, провожая его фигуру в плывущих лучах фонарных столбов, и юркую внутрь.       Ну и денек. Суматоха в лавке, разговоры с Липом, крайне необычные ощущения рядом с ним, мысли, кружащиеся вокруг него и не затихающие ни на секунду — все это несколько дезориентирует. Возможно, думать о нем плохо было поспешным решением, как и считать нашу встречу неким проклятьем на свою итак непутевую голову.       Лип сегодня был другим. Да, со своим специфичным юмором, все тем же взглядом, от которого хотелось смотреть куда угодно, но только не ему в глаза, но я, по правде, не жалею о своем решении. Я даже в какой-то момент поймала себя на мысли, что практически не сопротивлялась его намерению проводить меня до дома. Виной температура? Не исключено.       Я резко выдыхаю, рукой пройдясь по лицу, и пересекаю лестничный пролет. Ключ с легкостью входит в замочную скважину и проворачивается ровно три раза. Я застываю. Тревожное предчувствие колотит изнутри — я ведь обычно закрывают на четыре. Неужели…       Дверь с грохотом соприкасается со стеной. Темнота в квартире заслоняет собой все пространство. Резко нажимаю на выключатель, и даже не разувшись, кидаюсь вперед. В комнате, несмотря на легкий беспорядок, все так и лежит на своих местах.       — Я реально начинаю становиться параноиком, — шепотом срывается вслух, и я оседаю на корточки, прикрыв лицо руками.       Надеюсь, Дэнис никогда не узнает, где я живу.