Бойтесь темноты

      Дыши — монохромом воспоминаний, тяжестью в грудной клетке и расползающейся паникой. Я резко открываю глаза. В комнате по-прежнему темно и душно. В окно неуклюже врезается ветер — звук от удара неприятно ударяет по воспаленному сознанию. В ушах все еще стоит чей-то голос; мельтешащие перед глазами тени, словно ожив и заимев форму, расползаются по потолку и мебели. Я пытаюсь нашарить рукой выключатель лампы, но вместо этого пальцы натыкаются лишь на жесткую поверхность тумбы. Приходится приподняться и упереться спиной в изголовье кровати.       Лицо мальчика всплывает неосознанно и резко, лишая возможности сделать полноценный вдох и протяжный выдох. Я жмурюсь. Зубы со всей силы впиваются в треснувшую от сухости губу — корень языка неприятно окрашивает металлический привкус, смешивающийся с горечью. Я удрученно думаю о том, что свет здесь явно не поможет — мне бы неплохо клининг для мозгов, но такое еще навряд ли придумали.       Пальцы неуклюже находят выключатель, но свет так и не зажигается. Видимо, перегорела лампочка. Я морщусь. Сердце все никак не успокаивается. Остатки сна, все еще вырисовывая мутную дымку произошедшего, спадают с глаз. Наверное, стоит все же закупиться снотворным, ведь подобные пробуждения вошли уже в какую-то дурацкую привычку — вскакивать без причины, но с твердой уверенностью в том, что здесь — помимо меня — кто-то есть. И это уже даже не глюки — твердое осознание, будто кто-то из угла комнаты обязательно смотрел на меня все то время, пока я мирно спала.       Одной частью себя я в это безоговорочно верю, пускай и пытаюсь больше склоняться к здравому смыслу, который в последнее время начал подводить воспаленный эмоциями мозг. Другой же отказываюсь признавать. Рука, дотронувшись запястья, хочет вновь очертить браслет, но вместо этого ощупывает лишь кожу.       Ойша отдала тебе медальон, — проговаривает внутренний голос. Я неосознанно тянусь к шее, и пальцы врезаются в острые края солнечных лучей.       Пришлось даже отыскать давным-давно купленную цепочку, чтобы повесить медальон на шею. Безделушка жутко тяжелая, холодит пальцы и порой цепляется за одежду, но снимать её я отчего-то не решаюсь. Ойша сказала, что это амулет, но какую силу он имеет? Трудно даже представить. Может, там жучок, который отслеживает мои передвижения?       Я поднимаю медальон ближе к лицу. Свет из окон слишком тусклый, но он без проблем попадает на серебро и заставляет его даже слегка поблескивать. Когда я по-настоящему начала верить в подобные вещи? Это все просто дурной сон.       Я обнимаю себя за плечи, уткнувшись лбом в колени. Прошло уже чуть больше недели с моей первой встречи со стражами, но лучше не стало. Сначала та дама, потом мальчик в метро, что я вижу следующим? Дух Элвиса? Георга четвертого? Ту штуковину из туалета китайского ресторана?       Из головы никак не выходит взгляд Липа и выражение его лица, когда он говорил о мальчике. Жалеет ли он, что не помог? Жалеет ли, что способен видеть то же самое, что и я? Потому что я правда жалею — не будь у меня этого — дара? — было бы гораздо проще. Я бы не чувствовала вины, не чувствовала злости на саму на себя, не чувствовала бы дурацкого желания вернуться обратно, чтобы сорваться с места, чтобы… чтобы что?       Этот вопрос встает не первый раз, когда я мысленно оказываюсь в другом вагоне. Что бы я сделала? Каким образом помешала бы? Душа не материальна, вырвать ребенка из чужих рук вряд ли бы получилось. Я бы, скорее, оказалась поймана и с моим потрясающим везением выяснила бы, что неупокоенная душа во мне — я сама.       Лип был прав — безоговорочно и точно — мы уже ничем не могли помочь. Но смирение с ситуацией явно не помогает оставить случившееся в покое. Давит, накатывает волнами раздражения, сменяясь безысходностью и типичным принятием, от которого просто тошнит. Я чувствую себя максимально бесполезной, имея возможность видеть то, чего не видят другие, и при этом оставаясь в стороне. И это тяготит почти так же сильно, как и остальные плохие вещи в моей жизни.       Именно ночью эти ощущения усиливаются, становится хуже до того, что хочется удавить себя руками. Извечные думки, попытки собраться, ответить самой себе на те волнующие вопросы, на которые никто так и не дал мне внятного ответа. Что мне делать? Вернее, как не утратить рассудка, что медленно едет куда-то набекрень? Потому что я не знаю. Не понимаю, как вляпалась в нечто подобное. Когда именно все перевернулось с ног на голову и стало еще сложнее, чем было?       Я поднимаюсь на ноги. Температура к вечеру подскочила, жаропонижающие кое-как её сбили, но тело продолжает лихорадить и ломать. О выходном даже не помышляю, потому что Эмит навряд ли мне его даст — он из разряда тех людей, что даже мертвыми должны прийти на работу и выполнить все, о чем их просят. Раньше меня его требовательность и строгость даже в какой-то мере восхищала, но со временем стала настолько раздражать, что порой я жалею о том, что не уволилась. При теперешних обстоятельствах речь об увольнении не имеет никакого смысла — крючок стабильности мое единственное спасение от бедности, и о чем бы не приходилось думать или мечтать — я все равно останусь там, в чертовом отеле, пытаясь разгрести бардак в своей жизни напополам с головой.       Глоток прохладной воды действует немного успокаивающе. Во рту все еще чувствуется горечь от принятых на ночь лекарств. Желудок болезненно ноет от нехватки еды, но я его игнорирую, вновь возвращаясь в кровать. Часы на дисплее телефона показывают три часа ночи. Просто прекрасно.       Я накрываюсь одеялом с головой и пытаюсь уснуть. Ворочаюсь с бока на бок, считаю овец, пытаюсь вспомнить все числа Пи, но не выходит. Слишком много мыслей, и они крутятся, как чертова карусель в парке аттракционов.       Чистка почты в телефоне тоже не помогает. Сообщения от Дэниса висят до сих пор непрочитанными и их количество пугает всякий раз, когда я решаю заглянуть в мессенджер. Их там порядка ста, и все примерно одинакового содержания — с требованием денег, приправленные угрозами, затем извинениями, мольбами и снова угрозами. Наверное, когда-нибудь Дэнис поймет, что это бесполезно — пытаться вызвать у меня жалость или страх, чтобы получить желаемое.       Дарлин явно не в курсе происходящего. Она бы уже обязательно сорвала мне мобильный в надежде, что я снова куплюсь на её слезные просьбы спасти брата от опрометчивого поступка. Она всегда поступает именно так: пока я далеко и могу присматривать за Дэнисом, Дарлин становится самой нежной, ласковой и при этом несчастной женщиной на свете, на долю которой выпало такое несчастье. Отец никак это не комментирует, видимо, смирившись. А может, ему плевать — сложно сказать. Он всю жизнь слишком астеничен и безразличен к судьбе окружающих его людей.       Я уже давно перестала различать истинные эмоции родителей, кроме явного недовольства на мой счет. Наши отношения всегда являлись своеобразной игрой, вроде пряток, с учетом, что ты не прячешься, а тебя не собираются искать. Ни грамма нежности, ни грамма ласки, дурное и пустое в остатке. Для Дарлин вполне естественно играть на публику, чтобы показать себя с хорошей стороны и оставаться прекрасным родителем для двух чудесных детишек. Что касается отца… честно говоря, я вообще не уверена в том, что он хотя бы кого-то из нас любит.       Я четко осознала это еще совсем маленькой. Кажется, дело тогда обстояло осенью: пожухлые листья липли к подошвам резиновых сапог, солнце обманчиво тускло скрывалось за крышами домов. Кто-то из соседей орудовал воздуходувом, чтобы убрать лишнее с лужайки. Задний двор нашего дома никогда не походил на те прекрасные картинки из журналов о садоводстве: сорная трава расползалась по небольшому участку земли; плющ, расходясь вверх по стене дома, вился по навесу, под которым скрывался столик и два плетенных кресла, что одиноко стояли возле. Где-то неподалеку валялась грязная решетка от гриля, которым отец пользовался реже, чем хотелось — барбекю могли устроить лишь в день рождение Дэниса, и то, если он слезно о нем просил. Врытый в землю бассейн, за которым нужно было ухаживать, выглядел не лучше. В такие дни, когда наступал самый разгар падения листьев, учащались случаи дождей и резкого похолодания, бассейн выглядел жалко — зацветший, грязный и пахнущий чем-то отвратительным.       Единственная вещь, которую я действительно любила на заднем дворе — это ржавые качели, что громко и неприятно скрипели, стоило присесть на них и оттолкнуться от земли. Я всегда выбирала их в качестве скамьи, предпочитая подставлять лицо под проворные лучи солнца.       Но в тот день было довольно пасмурно. Мне было около шести, Дэнису — три. Его ветровка была испачкана в грязи и песке, из которых он старался лепить что-то в обустроенной специально для него небольшой песочнице. Светлые волосы торчали во все стороны, делая его похожим на эльфа, и я прошлась по ним рукой. Дэнис тем временем умело выставлял в ряд куличи из-под специальных формочек.       Я поглядывала за ним украдкой; периодически отвлекалась от захватывающих строчек и проверяла его лицо на предмет песка, которого он мог с легкостью наесться.       Дэнис напевал себе под нос — кажется, что-то из «Даша-путешественница», — но даже его напевы мало заглушали переговоры на улице. Воздуходув к тому времени окончательно стих. Наша соседка — миссис Браун — трудолюбивая женщина, у которой не было собственных детей, но она обожала соседских, о чем-то переговаривалась с Дарлин, пока та забирала покупки из машины. Они перебросились парочкой слов, Дарлин поблагодарила соседку за пирог и вошла внутрь, чтобы оставить покупки на кухне. Характерный звук открывшейся двери слился с поднявшимся ветром.       — Он снова испачкался.       Я отложила книгу в сторону. Дарлин, преодолев расстояние между навесом и песочницей, недовольно качнула головой.       — Ему нравится песок. Посмотри, какие вышли куличики.       — Ты должна была поиграть с ним, а не оставлять его наедине с лепниной из грязи, — укоризненно протянула она и опустилась на корточки.       — Но я не хочу пачкаться в песке, а Дэнис любит делать всякое из песка. Я подумала, что тебе понравится, что мы оба заняты чем-то. Я слежу за ним.       — Это не отговорка, Саманта. Твои книжки никуда не убегут, а Дэнис здесь, перед тобой, и последнее, чего я хочу — отмывать его песка прямо сейчас, — рука Дарлин огладила его светлый хохолок. — Да, малыш, твои куличи просто превосходные! Ты такой умничка!       Я невольно поджала губы. Дэниса похвалили за какие-то сооружения из песка, а меня — за чтение! — пристыдили так, будто я самолично пихаю этот чертов песок в его рот. Лицо загорелось, пальцы сильнее впились в корешок книги. Я опустила голову, пытаясь понять, что плохого в том, чтобы просто читать, но дело было далеко не в чтении. Дарлин даже не смотрела в мою сторону, лишь с нежностью и любовью касалась лица Дэниса, одним только этим давая понять, что весь её мир сужался до него одного. Что меня рядом словно и не было. Тепло её взгляда, собирающиеся морщинки-лучики у глаз от улыбки, растекшейся по губам — я желала, чтобы она хоть раз посмотрела на меня точно так же. Коснулась волос, лица, хотя бы руки, сжав в собственной. Но вместо этого Дарлин поднялась на ноги, а затем осторожно вытащила Дэниса из песочницы, прижав к себе, как самое ценное, что у нее было. И даже не побрезговала тем, что он был весь в песке.       — Давай, милый, пойдем помоем руки, снимем ветровку и попробуем пирог зануды Браун. Саманта, — она обернулась уже у дверей, — можешь идти к себе. Синоптики обещали дождь к полудню, ты можешь заболеть, если промокнешь.       Но прозвучало, скорее, как: «Мне придется тебя лечить, а я не хочу тратить на это время».       — Я тоже хочу пирог, — воровато протянула я. Дарлин застыла меж дверьми. — Можно, мам?       Быть может, мне не стоило просить её об этом. Но желудок при упоминании о сладком лакомстве болезненно скрутился, и слюна вмиг высохла во рту. Я смотрела Дарлин в спину, наверное, целую вечность, прежде чем она процедила:       — Нет. Иди в свою комнату.       А после ушла.       Они действительно ели пирог без меня. Все втроем, устроившись в гостиной перед телевизором, как истинная семья. Отец вскользь мазанул по мне взглядом, когда я устремилась к лестнице, и вновь улыбнулся тянущемуся к нему Дэнису.       Я прикусываю со всей силы губу, стараясь отогнать неприятные воспоминания.       Это больно. Больно понимать, что твои родители тебя вряд ли любят, больно тянуть свою жизнь одной, больно вот так вот просыпаться среди ночи от кошмаров, зная, что никто тебе в любом случае не поможет. Я так сильно все это время старалась быть сильной, но ради чего? Ради того, чтобы сидеть сейчас в кромешной темноте и все еще думать о своей жизни, жалея, что никогда не получала той любви, которой хотела? У меня проблемы куда серьезнее, и с этим явно нужно что-то делать. Скорей всего мне придется съехать, работы перед Рождеством станет еще больше, Дэнис будет пытаться стрясти с меня денег, а моя жизнь вновь превратится в извечную гонку за выживание, потому что я не знаю — реальна ли я сама.       Ком в горле не дает полноценно дышать. Слишком много и сразу навалилось на плечи; тяжкий груз, что как гранитная плита на груди — ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть. Перманентное, тягучее, сгущающееся — это тяжко выдерживать. А учитывая одиночество, подкрепляемое новыми страхами, видениями-воспоминания, отголосками забытого, что возвращаются ко мне во сне, я окончательно запуталась. Будто мир резко потух и превратился в тлеющий уголь, дарящий вместо желаемого тепла лишь самый настоящий холод. Даже за окном не настолько холодно, как внутри — там, где под сеточкой вен течет горькое осознание, что все в моей жизни движется в совершенно не ту сторону.       Я вздыхаю. Кажется, снилось опять что-то из примеси забытого, перекликающего с пережитым недавно. Стражи, та мертвая женщина в метро, мальчик — все это было приправлено летним зноем, Дувром, бабушкиной выпечкой и яблоками в её саду. Перемешавшийся коктейль.       Экран телефона продолжает слепить глаза. Палец незатейливо кликает на поисковик. Нужно узнать, что случилось с мальчиком. Я должна знать.       Может, это несчастный случай? В конце концов, убийство ребенка — это уже слишком.       Статьи о политике, о происходящим в мире, о ремонте на участке дороги, недавнее ДТП — отчаянно пробегаюсь глазами по строчкам, но так и не могу зацепиться за нужное. Рука нечаянно скользит по дисплею при повороте набок. Открывшаяся вкладка, попав в обзор, являет лишь секундное замешательство. Глаза жадно впиваются в текст, сбившееся дыхание заставляет грудь неприятно зажечь в ожидании.       »… в результате полученных травм ребенок был немедленно доставлен в больницу неотложной скорой помощи Ройал Фри, однако спасти его не удалось. Введенная врачами искусственная кома не дала результатов: мальчик скончался. Департамент местной полиции выразил искренние соболезнования родителям погибшего. Мужчину, находившегося за рулем, ожидает суд — следователи готовят дело для дальнейшего разбирательства и привлечения подозреваемого к ответственности. Возложить цветы в память о Стэнли Кук вы можете…»       Лицо мальчика не узнать сложно: те же короткие темные волосы с хохолком на затылке, лучики морщинок возле огромных глаз, улыбающиеся миру будто бы с бескрайней любовью и счастьем, тонкий чуть опущенный нос. Даже та же самая футболка, что виднелась из-под чуть расстегнутой куртки.       Мне становится нечем дышать. Я зажмуриваюсь и откидываю телефон в сторону. Ладони вжимаются в лицо, и я едва удерживаю крик, что царапает ребра — ему было девять. И если бы его душа, покинув тело, не попалась стражам, то его можно было бы спасти.       Я делаю глубокий вдох, понимая, что уснуть все равно не выйдет — организм бодр и на все попытки вернуться ко сну реагирует лишь хороводом мыслей. Мне ничего не остается, кроме как нашарить в темноте пульт от телевизора и включить что-нибудь на фоне. Нужно хотя бы попытаться отвлечься и все-таки заснуть.

* * *

      Противная сонливость преследует меня вплоть до выхода из метро. Я перекидываю сумку через плечо, стараясь подавить зевок, и интуитивно двигаюсь в потоке остальных прохожих, пытаясь не задумываться о том, что было вчера. Першение в горле напоминает поселившегося внутри ежа, что периодически выпускает иголки, стоит сглотнуть, и даже драже не помогают избавиться от этого ощущения. Кофейня, в которой я обычно покупаю утром кофе, встречает меня привычной мелодией чего-то спокойного из динамиков.       — Как обычно? — интересуется Дорита. Я киваю. — Выглядите не выспавшейся.       — Так и есть, — соглашаюсь я и вытаскиваю кошелек из сумки. — Я приболела, сон был отрывочным и беспокойным.       Как и события последней недели, — думаю я.       — О, добавьте к заказу американо! — доносится сбоку. Я поворачиваю голову и встречаюсь глазами с вошедшим в кофейню Липом, который выглядит куда бодрее, чем я. Бровь недоуменно ползет вверх. — Доброе утро, Сэмми! Вижу, ночка прошла скверно.       Я хватаю его за руку и утягиваю к пустующим столикам.       — Что ты здесь делаешь? — недовольно протягиваю я. Лип склоняет голову немного в бок, видимо, оценивая мое состояние, а после прикладывает ладонь к моему лбу. Я сбрасываю её в сторону.       — Температуры нет, уже лучше, — проговаривает он. — Но выглядишь ты все равно болезненно. О, и что я вижу? Ты сегодня с хвостиком, какая прелесть!       — Я не буду повторять дважды, Лип. Какого черта?       — Ну как же? Выполняю роль твоей личной охраны. О, забыл только рассовую принадлежность сменить, но зато смотри, — он вытягивает из кармана плаща очки и натягивает их на переносицу, — нашел дома вот это. Теперь я больше похож на Блэйда?       — Я же просила тебя не появляться сегодня.       — Кажется, речь шла о том, чтобы не появляться возле дома, про кофейню и работу не было даже речи, Сэмми. У меня все хорошо с памятью, чего не скажу о тебе, — Лип покачивает головой. — О, может возьмешь мне еще какую-нибудь вкусняшку? Боюсь, даже на обед сегодня не прервусь — буду всецело поглощён наблюдением за тобой.       Я пытаюсь выровнять дыхание от накатывающей злости. Что я там говорила вчера о том, что он нормальный? Забудьте.       — Он заплатит за кофе, — я указываю Дорите на чудика. Тот хмыкает. — Кажется, в прошлый раз ты обещал меня угостить? У тебя появился шанс. Не расстраивайся, сильно не обеднеешь.       — Ты действительно невероятная злюка, — обиженно тянет Лип. Дорита ставит стаканчики на прилавок. Я забираю свой и, даже не оборачиваясь, следую к выходу.       — Привыкай, милый. Тебе еще и не такое придется со мной вытерпеть.       Небо потихоньку рассеивается от темноты. Фонари освещают мостовую под шум магистрали, и я выворачиваю на свою улицу, цепляясь зубами за последнюю сигарету. Пачка летит в урну, как и мое настроение. Лип догоняет меня уже на светофоре, и пока он что-то бесконечно болтает о том, как все-таки несправедливо я к нему отношусь, я стараюсь игнорировать его присутствие. Удается с переменным успехом.       — Сними очки, сейчас еще темень, — проговариваю я. Он деловито поправляет дужку.       — Крутым парням солнце светит даже ночью. И я в них, вообще-то, отпадно выгляжу.       — Нет, ты выглядишь как самый настоящий придурок. И без них тоже.       — Знаешь, болезнь не идет тебе на пользу, ты становишься жутко агрессивной.       — Я агрессивна только потому что ты здесь, и дело тут не в моем самочувствии. Ты серьезно будешь таскаться за мной с работы до дома?       — Ага, — кивает Лип и делает глоток. — Жуть как весело, а? Буду наслаждаться твоим бурчанием, косыми взглядами, оскорблениями и другими прелестями нашего времяпровождения. А потом ночью записывать в дневник все свои страдания, чтобы поиметь с Ойши моральную компенсацию за все унижения.       — Прелестно, — тяжело вздыхаю я. — Всегда мечтала о нечто подобном. Попрошу охранников выставить тебя за дверь, как только пересечем порог моей работы.       — Кстати, все забываю спросить: а в отель вроде твоего знаменитости заезжают? Хочу фотку с Райанам Гослингом. На худой конец можно с Марком Уолбергом.       — Откуда ты знаешь, где я работаю? — резко остановившись, одариваю Липа недоуменным взглядом. Уголки его губ подрагивают в усмешке. — Ойша, понятно. Нужно было сразу догадаться, что вы с ней всю ночь переговаривались по телефону, выбирая более изощренный план, как свести меня с ума.       — Ты поразительно предвзята абсолютно к каждому, Сэмми. Нельзя быть настолько недоверчивой и злой к людям, которые хотят тебе помочь. Я, конечно, не отношусь к их списку, но проявляю хотя бы искреннее участие. Можешь хотя бы по этому поводу сделать скидку и перестать быть такой букой?       Я останавливаюсь прямо у порога отеля. Массивные стеклянные двери-вертушки начинают движение, и Лип без всякого стеснения проходит внутрь первым, оглядывая светлый холл, будто он не иначе, чем в музее. Солнцезащитные очки немного съезжают вниз.       — Ну дела! А тут очень даже красиво, — проговаривает он, оборачиваясь. — Я думал местечко будет… по скромнее.       Из-за стойки тут же показывается Сара.       — Доброе утро, Сэм! — машет рукой она. Я киваю в знак приветствия.       — Исчезни где-нибудь, пока окружающие не подумали, что ты со мной, — сквозь зубы проговариваю я и двигаюсь мимо Липа. До начала моей смены остается еще пятнадцать минут, значит, еще успею выслушать галдеж Сары и переодеться. Стакан с кофе опускается на стойку. — Что нового за ночь?       — Парочка из триста второго заказали завтрак с доставкой в номер, — Сара сверяется с блокнотом. — Мистер Бриггс из двести восьмидесятого заселился под утро, сказал, что до обеда пробудет в номере, обедать будет в ресторане отеля. Пару номеров освободили, нужно направить уборщиков до двенадцати, чтобы убраться. В остальном, вроде все. Ты выглядишь какой-то…       — Болезненной? Злой? По мне, она выглядит просто потрясающе очаровательным пуделем, — доносится голос Липа позади. Я оборачиваюсь, замечая, как он облокачивается на согнутую в локте ладонь, а после снимает очки. — Привет, красавица. Дорогие у вас тут номера?       — Не обращай на него внимания, Сара, — спешно прошу я, когда Сара уже готовится выдать весь заученный текст. — Это… мой друг, он немного не в себе, буквально вчера выписался из отделения психиатрии, — последнее добавляю уже шепотом. Она косит взгляд и едва сдерживает улыбку, прикрывая ту манжетом пиджака.       — Понятно.       — Ты только что назвала меня психом? Боже, и я оплатил твой кофе!       Я одариваю Липа уничтожительным взглядом. Он же, ухмыляясь уголком губ, вскидывает брови.       — Не верьте ей, милая Сара, я просто безработный и ищу себе место для подработки. Хочу проникнуться атмосферой и посмотреть, как у вас здесь все устроено. Кстати, этот пиджак вам очень к лицу.       Сара, заправив прядь пшеничных волос за ухо, скромно улыбается в ответ. Кончики ушей явно окрашиваются в розовый. Боже правый.       — О, болеете за Манчестер? — Лип указывает на наклейку чехла на телефоне Сары. Она кивает. — Слышал, следующий матч во вторник с Сити.       — Да, я уже даже забронировала столик в пабе. Мы с друзьями не пропускаем ни одну игру, еще с колледжа повелось собираться за просмотром. А вы…       — Лип.       — Э… Лип, может, хотите к нам присоединиться? Мы всегда рады новым лицам.       — Боюсь, в этот день у меня большие планы. Сэмми обещала провести румтур по своей квартире, а отказываться от такого… сами знаете, когда девушка сама зовет в гости…       Я закрываю ему рот рукой, понимая, к чему он клонит. Лип на удивленный взгляд Сары пожимает плечами.       — Спасибо за информацию, Сара, — проговариваю я и со всей силы сжимаю картонный стаканчик в ладони, второй рукой уводя Липа в сторону. — Вернусь через десять минут, — бросаю уже через плечо.       — Видишь какой я обаятельный! Меня пригласили на игру, а я всего лишь сделал комплимент её пиджаку. У тебя такой же? Уже не терпится посмотреть.       — Займи место на диванчике и листай журналы, пока я не вылила на тебя кофе или не убила. И не разговаривай, это ты в силах сделать?       — Я расширяю круг общения.       — Расширяй его в другом месте, — сквозь зубы цежу я и хватаюсь за воротник его плаща, переходя на шепот. — Раз уж ты решил побыть моим надзирателем, лучше не отсвечивай. Я не хочу привлекать лишнего внимания. Ты понял?       Лип накрывает мою руку своей и склоняется ниже, едва опаляя лицо своим дыханием. Легкий запах мыла наполняет воздух.       — Более чем. Боже, ты невероятно очаровательна, когда злишься. Едва сдерживаюсь, чтоб не поцеловать тебя прямо сейчас. Может, все-таки прикинемся парочкой, а? Я искусно вживаюсь в любую роль.       — Даже если ты останешься последним мужчиной в этом гребанном мире, я ни за что не соглашусь на эту авантюру. Иди. И постарайся не бесить меня еще больше, чем это возможно.       — Я почти оскорблен и одновременно с этим воодушевлен настолько, что ты и представить себе не можешь, — шепотом добавляет Лип у самого моего уха. — Уже не терпится увидеть тебя по форме, пупсик.       Я отшатываюсь в сторону. Лип прикрывает смех кулаком и подмигивает куда-то мне за спину, очевидно, Саре. Шаги его ботинок раздаются практически в такт с бурлящей в моих висках кровью, и я срываюсь с места в сторону комнаты персонала так быстро, что сбивается дыхание.       Боже, если ты есть, дай мне сил пережить сегодняшний день.

* * *

      — Расскажешь, что за странный паренек во-о-н там? — Мэри облокачивается на стойку, пальцев указывая в сторону развалившегося на диванчике Липа.       В руках у него вместо журнала уже сотовый, белые провода спутанных наушников походят на паутину у него на груди, лицо же остается невозмутимо серьезным. Предполагаю, он сосредоточен либо на игре, либо на переписке с Ойшей, судя по тому, как иногда хмурятся его брови.       — Не спрашивай, — я качаю головой, опуская взгляд на наручные часы — прошло только полдня, а кажется, что целая вечность.       — Судя по твоей реакции, смею предположить, что ты не в восторге.       — Верно мыслишь. Я зла, как черт.       — Сара уже успела разболтать мне ваш утренний диалог, — Мэри укладывает щеку на раскрытую ладонь. — С виду он даже очень ничего. Может, познакомишь?       — Даже не думай, Мэри, он еле может позволить себе кофе.       — Это я уже поняла по его дедовскому плащу, — она хмыкает. — Но все равно он очень симпатичный. Впервые вижу настолько красивого рыжего.       Я закатываю глаза и встаю с места. Знала бы Мэри, что кроется за этой рыжей оберткой.       Луис — один из швейцаров — появляется как раз вовремя. Обычно я всегда прошу его сменить меня, если собираюсь ускользнуть на пятиминутный перекур. Однако беспокойство о том, что Лип, не обнаружив меня на месте, поднимет панику и натворит что-нибудь глупое, уже в который раз заставляет меня задуматься, что либо пора бросать курить, либо моя выдержка в отношении никотина стала немного лучше, чем была.       — Эмит приехал, лучше пока оставаться на месте, — предупреждает Луис. Мы с Мэри переглядываемся, и она пожимает плечами, ускользая в комнату персонала, словно её здесь и не было.       Вслед за этим в холл через двери вплывает Эмит — как обычно в дорогом костюме под темным пальто и с запонками на манжетах, что поблескивают серебром. Темные волосы уложены гелем, на висках проглядывается седина, лицо гладко выбрито и сквозит серьезностью. В одном ухе у него беспроводной наушник, и я замечаю, как шевелятся его губы. Видимо, снова болтает с кем-то из офиса.       Черт, пожалуйста, пусть он пройдет мимо. Не хочу даже думать о разговоре с ним.       Эмит, будто прочитав моим мысли, переводит взгляд в мою сторону. Я поспешно киваю ему головой, но босс, ни на грамм не изменившись в лице, меняет траекторию, и вместо того, чтобы следовать к лифту, идет прямиком сюда. Першение в горле усиливается.       — Обсудим это позже, Марта, — недовольно проговаривает он и скидывает звонок. Телефон в его руке гаснет. — Выглядишь квелой, и уже не первый день. Заболела?       Он внимательно окидывает мое лицо взглядом. Меж бровями появилась складка, тонкие губы напряжены. Эмит напоминает ворону, что рассматривает свой перекус, прежде чем приступить к трапезе.       — Пустяки, — я мотаю головой. Волосы, выбившись из хвоста, легонько бьют по щекам. — Я уже в норме. Вам не о чем беспокоиться.       — Хорошо. Я хотел переговорить о новом сотруднике.       — Новом сотруднике?       — Ввиду того, что Роберт нас покинул, его место осталось вакантным. Офис вовсю выносит мне мозги, что в связи с объемами работ перед Рождеством нам необходимо закрыть эту брешь кем-нибудь еще. Я не собирался, ввиду того что персонал справляется, однако… ты сама знаешь, что идти против системы — нерезонно. Они должны были прислать сотрудника еще вчера, но по каким-то причинам этого не сделали. Так что он прибудет завтра, и его нужно курировать. Улавливаешь суть?       Это проклятый день, — думаю про себя я.       — Мхм.       Опять присматривать за кем-то. Эмит уже не первый раз заставляет быть чьим-то наставником — и из-за должности, и потому что очень меня любит, и потому что я хорошо знаю специфику отеля. Очередное наказание в виде бестолкового мальчика, который будет путаться в этажах и номерах, потому что других здесь априори не бывает. Может, стоит сказать, что с меня хватит? Уволюсь, буду сидеть дома и ни за какие коврижки не выйду на улицу.       И погрязнешь в долгах, — цокает эго. Я сжимаю со своей силы кулаки.       — Хорошо. Считай, что это отработка за Роба. Ты не виновата, я это знаю, Саманта, — меня передергивает — ненавижу, когда мое имя произносят полностью, — но я на тебя надеюсь.       — Постараюсь не подвести, — натянуто улыбаюсь я.       — Славно. И еще, сегодня должен заехать очень важный человек. Номер люкс, как и всегда, ужин с подачей в номер. Если возникнут вопросы при заселении, то сообщи мне. Он предпочитает живописные виды, так что постарайся выбрать наилучший из всех. Я уеду ближе к шести, если приедет до этого времени, дай знать. Хочу лично его встретить.       Я киваю как китайский болванчик, пытаясь запомнить информацию своим уставшим и болезненным мозгом. Эмит довольно кивает в ответ. Позади раздается резкий треск, и мы оба переводим взгляд. Боже, ну нет.       Руки Липа подняты кверху, телефон валяется возле ног. Выдернутый провод наушников болтается на шее. На весь холл доносится песня из репертуара Майкла Джексона, и я мечтаю убить Липа прямо сейчас. Взглядом, потому что руки отчаянно тянутся к лицу, чтобы позорно закрыть его от развернувшейся картины.       — Какой я неуклюжий, — фальшиво смеется он и подбирает сотовый. Эмит поворачивается обратно и изгибает бровь, взглядом будто бы вопрошая: «Что это такое?»       — Он ждет кого-то из гостей, — мямлю я. — Мне выпроводить?       — Пусть остается. В случае, если будет нарушать покой окружающих, сообщи охране.       — Да, конечно.       Эмит стремительно скрывается за поворотом. Я же, не сдерживаясь, пересекаю расстояние между стойкой и зоной ожидания. Сидящая напротив Липа женщина скучающе перелистывает журнал и периодически поглядывает на него из-под очков.       — Выметайся, — наклонившись ближе, шепчу сквозь зубы я. Лип вздергивает бровь. — Я серьезно, потусуйся где-нибудь в другом месте. На работе со мной уж точно ничего не случится, кроме попытки убить себя в уборной из-за твоего присутствия. Ты одним своим видом просто действуешь мне на нервы.       — Твой начальник лапочка. Подумал, что он тебя отчитывал, решил немного развеять обстановку. Даже композицию с Майклом подобрал, чтоб он хоть немного растаял. Все еще злишься?       — Я на грани того, чтобы вышвырнуть тебя отсюда самостоятельно.       — Послушай музыку и успокойся, — он бесцеремонно вставляет наушник мне в ухо, кончиками пальцев будто специально оглаживая скулу. — У тебя уже лицо побагровело от злости.       Я протяжно выдыхаю через нос. Почему нельзя просто посидеть спокойно? Зачем доставлять мне проблемы и злить каждый божий раз, когда мы просто встречаемся взглядами? Лип откровенно смеется надо мной и пытается нарочно вывести из себя. Этот хитроумный план Ойши самая настоящая тупость! Не сдалась я стражам на работе, никто не заберет меня отсюда до тех пор, пока я не закончу рабочий день. Эмит убьет любого, кто хоть как-то посягнет на его работников, уверена, он даже голыми руками разделается со всей сверхъестественной дрянью, потому что слепо уверован в правила и устои — доработай смену, а потом уже помирай.       Из динамика доносится: «Энни, все ли в порядке? Хочу, чтобы ты сказала нам, что все в порядке», и я прикрываю веки. Лично я — далеко не в порядке.       — Дыши, Сэмми, дыши. Глубокий вдох и выдох. Вдох и…       — За-мол-чи, — по слогам проговариваю я. — Если еще что-нибудь выкинешь, мне придется сообщить охране и тебя отсюда выведут. И уйди отсюда часам к шести, чтобы Эмит тебя не видел. Я сказала, что ты ждешь кого-то из гостей, не давай ему повод наказать меня снова.       — Ты ему не нравишься, — Лип откидывает голову. — И я понимаю почему: ты ужасная злюка, я ведь говорил тебе уже об этом. Будь немного мягче.       — Я уже была достаточно мягкой, и поверь — это закончилось весьма плачевно для меня и того парня, — я возвращаю ему наушник. — Я ухожу на перекур, и чтоб когда я пришла, от тебя не исходило ни звука.       — Договорились, пупсик.       Стоящая у стойки Мэри, появившись, судя по всему, после ухода Эмита, поджимает губы, чтоб не рассмеяться.       — Ни слова, — качаю головой я и принимаю из её рук куртку.       — Он явно на тебя запал, — проговаривает она, когда мы оказываемся на улице. — Я такое ни с чем не перепутаю.       — Как Тони? Тогда у меня плохие новости: твой радар барахлит.       — Он тебе еще не позвонил? — Мэри закуривает. Я прислоняюсь головой прямо к стене, устало вздыхая. — Я уже три дня только и слышу, как он ненавязчиво интересуется про твои дела и не донимает ли тебя больше Дэнис.       — Мы списывались позавчера. Он все еще настаивает отплатить ему ужином.       В доказательство я даже вытаскиваю телефон из кармана пиджака и показываю Мэри часть переписки. Остальная часть — сплошный флирт, и лучше бы ей этого не видеть. По крайней мере, я пытаюсь флиртовать, что же касается Тони — быть может, это его обычная манера общения.       Меня не покидает ощущение тепла, когда мы списываемся. Глупая улыбка сама по себе лезет на лицо, его шутки вызывают тихий смех, невольно соскальзывающий с губ, а смешные селфи, где он корчит мне рожи или фотографирует своих друзей, с которыми зависает в корпусе общежития сохранены в папку, на которую я поставила пароль. Очевидно, я влипла, потому что Тони еще в первую встречу показался мне хорошим и вызывает только положительные чувства. Что не сказать о чудике, что до сих пор восседает в холле отеля.       Общение с Тони протекает легко. Я будто знаю его всю жизнь. Останавливает, пожалуй, лишь тот факт, что он сводный брат Мэри, а мы с ней вроде как только-только подружились.       — Пойдешь? — интересуется она, вздернув бровь. Я пожимаю плечами, принимая телефон обратно.       — Не знаю. Наверное, передам деньги через тебя, чтобы не быть обязанной.       — Слишком много думаешь, — Мэри цокает. — Если я его сестра, не значит, что запрещаю общаться с тобой. И ничего плохого не вижу в том, чтобы сходить, расслабиться, получить удовольствие от встречи и, быть может, зайти чуть дальше. Тони крайне настойчивый, если захочет, вряд ли отвертишься так просто.       — Это намек на то, чтобы я согласилась?       — Жирное «да» на моем лбу еще не проявилось? Не думала, что мне придется разжевывать тебе очевидные вещи.       Я пропускаю смешок, толкая её плечом. Мэри улыбается и поправляет край съехавшей с плеч куртки. Падающий снег теряется в её темных волосах и поблескивает.       — Хочу познакомиться с рыжим. Думаю, мы подружимся.       — Не думаю, что это стоящая затея. Я едва его перевариваю.       — Почему?       — Ты его видела? — возмущенно тяну я. — Он ходячая странность, начиная от перемотанных в бинт рук и заканчивая глупыми подколами насчет моей прически. Не хочу, чтобы вы спелись и образовали фан-клуб «Бездарные шутки».       Мэри одаривает меня скептическим взглядом и, похоже, совершенно мне не верит.       — Тогда что он забыл рядом с тобой? Если ты так сильно его не перевариваешь.       — Долгая история, — я бросаю окурок в мусорный бак. — Не забивай голову. Лучше помолись за меня, чтобы я дожила до конца смены и не села за предумышленное убийство.       — Серьезное заявление, — покачивает головой Мэри, и мы юркаем обратно в здание. — Очень хочу посмотреть на это, с учетом, какой добренькой ты была до этого. Даже Робу напоследок не вмазала.       — Жалею по сей день.       Мэри усмехается и, прежде чем исчезнуть в комнате персонала, останавливается неподалеку. Её рука взмывает вверх и приветливо машет в сторону Липа, который отвечает ей тем же.       — И все-таки он милашка, — тянет с улыбкой она и уходит.       Я возвращаюсь за рабочее место. Заселяющихся становится больше: пока вбиваю одного гостя за другим, проходит достаточно времени, и сумерки медленно спадают на город. Першение в горле никак не проходит, к вечеру чувствую, как повышается температура, а голова начинает весить неподъемным грузом. Лип скучающе рассматривает очередной журнал, пока его телефон стоит на зарядке, я же понемногу успокаиваюсь на его счет.       Смена почти подходит к концу. Последний, кого я заселяю в номер оказывается тот самый важный человек, о котором говорил Эмит, и мне приходится затратить максимум усилий на вежливую улыбку, чтобы не выдать усталость и отвратительное самочувствие. Мужчина выглядит серьезным, с огромным количеством морщин и слишком острыми чертами лица, напоминая коршуна. Деловой чемодан в руке, костюм и дорогое пальто — он почти копия какого-нибудь важного дипломата из посольства другого государства. Не удивлюсь, если так оно и есть.       Мужчина молчит и внимательным взглядом наблюдает за каждым из моих действий. Луис забирает его багаж и выжидающе поглядывает в сторону гостя. Я передаю ему ключ-карту.       И в этот самый момент, когда мужчина её все-таки принимает, я вдруг ощущаю ползущий по позвоночнику озноб при соприкосновении наших пальцев. Всего на долю секунды. Мимолетная вспышка перед глазами заставляет буквально ослепнуть, едва ли провалиться куда-то, куда я уже до этого проваливалась.       — Спасибо, — благодарит он. Я стараюсь прийти в себя и кое-как киваю, со всей силы прикусывая внутреннюю часть щеки, чтобы оставаться в сознании.       Металлический привкус окрашивает корень языка. Плывущие силуэты Луиса и гостя скрываются за поворотом, но легче не становится. Я делаю вдох и понимаю, что никак не могу выдохнуть.       Паника накатывает, будто лавина. Глаза натыкаются на несущегося в мою сторону Липа.       — Так, смотри на меня, — проговаривает он, оказавшись у стойки и чуть ли не переваливаясь через нее. — Слушай мой голос и постарайся не отключаться, поняла? Медленно, по чуть-чуть выдыхай через рот. Затем вдох, а после точно такой же медленный выдох. Вот так, умница, Сэмми.       Я старательно повторяю за ним. Лицо Липа немного двоится, я пытаюсь проморгаться, а после зажмуриваюсь.       — Все хорошо, — продолжает он. — Видишь, а ты хотела, чтобы я ушел. Эй, давай, посмотри на меня.       — Она в порядке? — раздается голос Мэри.       — Стало… душно, — проговариваю я.       — Выведи её на свежий воздух, — командует Лип. — И прихвати воду, с ней такое бывает, тем более, когда болеет.       — Что это еще за чертовщина? — уже чуть тише тяну я, когда Мэри скрывается из поля зрения. — Мы просто соприкоснулись пальцами.       — Одно из двух, и я очень надеюсь, что это первое: либо тебе захотелось покинуть тело, либо… тот серьезный дядя одна из ищеек стражей.       — Но его видели. Не только мы с тобой, но и Луис.       — Может, он и не намерен скрываться, — задумчиво произносит Лип. — Думаю, надо спросить об этом у Ойши. Ты в норме?       — Не хочу врать о том, в чем сомневаюсь.       Серьезный взгляд напротив пронизан напряжением. Прежде чем Мэри уводит меня на улицу, я передаю Липу его телефон и всячески оборачиваюсь на его фигуру, что вышагивает из стороны в сторону, очевидно, пытаясь дозвониться до Ойши. Сомневаюсь, что она может хоть чем-то помочь, но искренне верю, что есть хотя бы малейшая доля вероятности, что она скажет что-нибудь существенное.       Мэри обеспокоенно вглядывается в мое лицо, пока я припадаю губами к горлышку бутылки, и озадаченно поправляет мою накинутую в спешке куртку.       — Тебе лучше?       Я киваю, хоть и понимаю, что ни черта мне не лучше. Мир все еще плывет, пусть и не так яро, как прежде.       — Взяла бы отгул, если заболела, — поучительно тянет она, покачивая головой. И когда это она стала такой заботливой? Видимо, к этой стороне Мэри мне еще долго придется привыкать. — Плевать на Эмита и его недовольство. Эта работа не стоит того, чтобы переносить все тяжести на ногах.       — Брось, Мэри, все в порядке. Подумаешь, голова закружилась.       — Ты, может, и не замечаешь за собой явных изменений, но я-то все вижу, Сэм. Практически не ешь на работе, бледная, как смерть. Только куришь и делаешь вид, что все в порядке. Ври себе сколько угодно, но не надо хотя бы мне. У тебя что-то случилось? Не считая Дэниса, конечно же.       Да, полная задница с неупокоенной душой во мне и стражами, которые охотятся за мной или нею, чтоб забрать с собой, — язвительно вертится на языке, но я упрямо молчу. В такой бред с трудом верится, тем более нормальному человеку.       Но она права. Я похудела на несколько кило, прежняя одежда теперь вместо того, чтобы обтягивать — висит, как мешок картошки, лицо заострилось, и я мало напоминаю себе себя прежнюю. Скорее, похожу на её тень, что трясется от каждого шороха. В буквальном смысле этого слова.       — Я просто… устала, — протягиваю я, опуская взгляд на рабочие туфли. — А вчера попала под дождь и приболела. Но уверяю, ничего серьезного не произошло. Черная полоса — не повод брать больничный, чтобы запереться дома и жалеть себя. Ты и сама понимаешь. А работа немного разряжает, отвлекает от мыслей.       — Так может хоть раз стоит этими мыслями поделиться, вместо того чтобы ежедневно поедать ими саму себя? Когда-нибудь тебя знатно рванет, Сэм, и никого не будет рядом, чтобы успокоить или дать совет. Не отталкивай людей, если они хотят тебе помочь. В данный момент я намекаю на себя, если ты вдруг еще не поняла этого.       Её теплая рука находит мою. Я закусываю губу, стараясь переварить сказанное, и единственное, что вертится на языке — банальное «спасибо». Мы встречаемся взглядами. Мэри чуть склоняет голову, и уголки её губ складываются в снисходительную улыбку.       — Можешь не делать этого прямо сейчас, но хотя бы в будущем, когда будешь уверена в необходимости этой затеи. Обещаю, все сказанное останется между нами. Для этого ведь и нужны друзья.       — А мы ими стали? — по-доброму усмехаюсь я. Мэри закатывает глаза, цокает языком и притягивает меня к своему плечу, приобнимая.       — Не забывай, мы разделили одну бутылку виски, — довольно тянет она. — Ты узнала позорный момент из моего прошлого, а еще к тому же каким-то образом умудрилась очаровать моего сводного брата. Если так пойдет и дальше, боюсь, мы не то, что подругами будем, а однажды станем родственниками. Хотя меня эта перспектива жутко пугает — я иногда с трудом вывожу Тони, а тебе придется делать это каждый день. Не самая завидная участь, Сэмми. Моя семья весьма специфичная, и как бы тебе раньше положенного времени не пожалеть о своих чувствах к этому мелкому засранцу.       — Говоришь так, будто уже нас поженила.       — Я такого не говорила. Люблю иногда просто размышлять вслух. Плюс, — она поднимает указательный палец вверх, — не забываем о том очаровательном молодом человеке с рыжими волосами. Знатно же он перепугался. Может, дашь ему шанс или хотя бы маленькое послабление, а?       Я издаю тихий смешок. Мэри делает то же самое.       — Мне он нравится. Ну, не в смысле объекта симпатии для меня самой, потому что мой тип явно побогаче и точно не британец. Есть у него во взгляде что-то, понимаешь? Притягательное такое. И да, ладно, он реально очень симпатичный.       — Все, пойдем, — я киваю головой на дверь черного выхода. — Если ты продолжишь в том же духе, я точно не выдержу. Дурацкая же у тебя манера сводить всех, потому что тебе кажется то, чего нет.       — Если ты не знала, — деловито тянет Мэри, все же направляясь вместе со мной внутрь, — то я сразу сказала, что принц Уильям и Кэйт образуют идеальный союз еще до их свадьбы. И даже дату её предсказала. Может, стоило податься в том направлении? Только представь: я сейчас в идеале распишу твое будущее, а оно кажется таким же верным и надежным, как швейцарские часы. И ведь придется потребовать с тебя оплату. Принимаю аванс прямо сейчас.       Я вновь смеюсь. Настроение, что до этого плавало ниже плинтуса, поднимается чуть выше. Кажется, болтовня Мэри имеет удивительную силу — отвлекать от всего плохого, что произошло ранее.       — Спасибо, Мэри, — благодарю её я, останавливаясь неподалеку от стойки ресепшена, где нас, скорей всего, дожидается Лип. — Сейчас мне намного лучше.       — На это и был расчет, Сэмми. А теперь давай, иди. И будь помягче с этим здоровяком. Он тоже заслужил благодарность.

* * *

      Вечерний ветер бьет по щекам совсем легонько, будто и не касаясь вовсе. Мерцающие вывески на зданиях все еще немного плывут, но не из-за головокружения, а из-за поднявшейся все-таки температуры. Я кутаюсь в шарф как можно сильнее, спрятав руки в карманы куртки, и мельком поглядываю в сторону идущего рядом Липа, который не произнес с того самого момента ни слова. Я еще не успела поблагодарить его, как и спросить, чем закончился разговор с Ойшей. Наверное, потому что отчасти боюсь услышать, что все плохо.       Ветер играюче прячется меж рыжих волос. Лицо Липа спокойное, но взгляд выдает задумчивость. Я борюсь с желанием дотронуться до рукава его плаща, обратив тем самым на себя внимание, и оставить все как есть.       На светофоре первое побеждает.       — Я не ждала, что такое может случиться на работе, — я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. — И по праву чувствую себя виноватой за то, что грубила. Прости. И спасибо, что не дал мне уйти в бессознательное.       Лип на секунду хмурится. Ладонь проходится по волосам, взъерошивая их еще больше, поджатые губы расслабляются. Я задерживаю дыхание, отчего-то решив, что он наверняка злится, но вместо гневной тирады в ответ он проговаривает лишь:       — Бывает.       Впервые вижу его таким. И от этого, почему-то, неспокойно.       — Незачем извиняться. Я и сам думаю, что переборщил в попытке побесить тебя. Сойдемся на том, что оба вели себя неподобающим образом и забудем, лады?       — Мхм.       — Тебе уже лучше? — интересуется он. Светофор загорается зеленым, и мы делаем шаг одновременно, сливаясь с потоком идущих на встречу людей.       — Относительно. Мэри немного подняла мне настроение. А еще попросила быть с тобой помягче. Видимо, ты умеешь нравиться людям даже тогда, когда просто молчишь. Так что не порть впечатление, когда соберешься открыть при ней рот.       — По-моему, у тебя странные понятия быть мягче, Сэмми, — усмехается Лип. — Или я настолько тебе неприятен? Потому что из очевидного прямо сейчас — ты продолжаешь быть все той же язвой, что и утром.       Я невольно тушуюсь. И правда. Зачем я вообще сказала нечто подобное?       Осознание ударяет будто кувалдой. Я неловко останавливаюсь позади, понимая, что повела себя, как настоящая дура. Даже не подумала, что могу обидеть его такими высказываниями, машинально сорвавшись. Неужели я действительно такая? Грубая, злая, временами недоверчивая, пусть Лип и не давал мне ни единого повода усомниться в чистоте его помыслов? Крайне отвратительное чувство, за которое становится стыдно — будь передо мной тот же Тони, я бы не сказала ему того же.       Я закусываю внутреннюю сторону щеки, сжимая кулаки с такой силой, что боль от впившихся в кожу ногтей только усугубляет положение. Лип оборачивается, и недоумение, что проскальзывает в его взгляде, заставляет позорно опустить голову.       — Я просто ужасна, — вслух произношу я.       Желание расплакаться застаивается в горле вместе с комом. Как же тяжело. Не просто принимать себя такой, но и понимать, что самое худшее еще впереди. И не потому, что это черная полоса, на которую я так старательно пытаюсь все списать, а из-за того плохого во мне, что раз за разом берет верх по непонятным для меня причинам.       Почему я делаю что-то прежде, чем подумать о последствиях? Лип здесь не по своей воле, он не обязан был помогать, но сделал это, вопреки тому, что я говорила. Он оказывается рядом в самый нужный момент, а я продолжаю на него за это злиться, хотя стоило бы поблагодарить. Я настолько закрылась в себе, что перестала отличать хорошее от плохого? Раздражаюсь, просто потому что все идет не так, как мне хочется? Чертова эгоистка! На его месте я бы уже давно послала меня к черту.       Я зажмуриваюсь. Чьи-то холодные пальцы осторожно касаются подбородка, заставляя поднять голову выше.       — Сэм, посмотри-ка на меня.       Голос Липа не далеко, но и не слишком близко. На расстоянии, при котором достаточно шага, чтобы оказаться нос к носу рядом. Я качаю головой и пытаюсь вновь её опустить, но его ладонь, что упрямо проскальзывает по линии челюсти, не дает этого сделать. Движение напоминает что-то ощутимо интимное, врывающееся той самой беспечностью и легкостью, присущей стоящему напротив. Для него физический контакт — громче слов, мне же чуждо любое его проявление. По жизни.       Но Лип делает все это осторожно, будто боится спугнуть. И его голос, что вновь раздается следом, звучит так же мягко, как и само прикосновение к моему лицу.       — У всех нас бывает паршивый день. Сегодня ты на грубила мне, завтра — я тебе, и это чертов круговорот жизни, Сэмми. Никто не застрахован от подобного рода ошибок. Я совсем не дуюсь на тебя, так что перестань беспокоиться. И, пожалуйста, посмотри на меня. Потому что когда ты вот такая вот грустная и потерянная, мне самому становится паршивее некуда.       Я медленно распахиваю веки. В уголках губ Липа виднеется слабая улыбка. Карие глаза смягчаются настолько, что охра даже при освещении фонарей становится похожей на янтарь. Самый яркий, какого в жизни никогда и ни за что не встретишь, опаленный лучами дневного жаркого солнца, от которого внутри становится неимоверно тепло. Я и не знала, что люди умеют улыбаться глазами настолько красиво.       И улыбающиеся глаза Липа — самое завораживающее зрелище прямо сейчас, в эту самую секунду.       — И ты вовсе не ужасна, — он чуть склоняет голову, заправляя прядь волос мне за ухо. Я задерживаю дыхание. — Даже сейчас ты безумно очаровательна, знаешь? А с этими твоими колкостями в моей адрес я вообще голову иногда теряю. В хорошем смысле.       Один из уголков его губ дрожит. Подушечки пальцев будто бы специально задевают мою холодную щеку, напоследок подарив ей свое тепло. Ощущения весьма странные, новые и немного… дезориентирующие. От слов, от взгляда, которым он смотрит, просто от того, что он так близко. И, несмотря на то, что люди движутся мимо нас, создается ощущение, будто их здесь нет. Есть Лип, есть я и между нами — непозволительно близкое расстояние, которое с легкостью можно нарушить.       Я делаю это первой. Небольшой шаг назад, чтобы перевести дыхание. Секунда для того, чтобы найти, что сказать, перебарывая желание расплакаться.       — Не стоит. В смысле, говорить такие вещи.       — Какие именно? Имеешь в виду комплименты? — ну вот, его глаза снова искрятся весельем. — Тебя весьма сложно понять. То жалуешься, что я критикую твою прическу, то теперь робеешь от приятных слов. С вами, женщинами, иногда бывает так сложно, что черт голову сломит, как следует подступиться. Я бы мог замолчать навсегда, но кто тогда будет веселить тебя, а, Сэмми?       — Действительно, — хмыкаю я. — Если ты замолчишь, то мир уже не будет таким, как прежде.       — Все-таки вернулась в прежнее состояние? А я уже боялся, что потерял тебя.       Я усмехаюсь.       — Впредь не нарушай мое личное пространство, вот так вот варварски в него врываясь. Может сложиться совсем не то впечатление, которое ты пытаешься произвести, Ромео недоделанный.       — Это что, еще одна издевка? Боже правый, да тебе действительно полегчало. Еще есть на уме какие-нибудь забавные прозвища для меня? Соберу целую коллекцию, чтобы вспоминать о ней в старости.       Рука Липа возвращается аккурат в карман плаща. Я выдыхаю теплое облако пара, что тут же подхватывает поток ветра. Сердечный ритм потихоньку успокаивается — я даже не заметила, как эта глупая мышца забилась быстрее. Напряжение, витающее меж нами, рассеивается, но волнение никуда не исчезает, стремясь прилипнуть к изнанке ребер и тому трехкамерному, что бьется в груди. Видимо, это все из-за температуры.       Я вновь зарываюсь носом в шарф, чувствуя, как горит лицо. От холода, не от Липа. От него, пожалуй, может гореть лишь моя пятая точка, когда он становится жутко раздражающим.       — Поехали домой, Сэмми, пока никто не решился украсть тебя по пути. Я же все-таки отвечаю за тебя головой. Не хочу потом выслушивать от Ойши, она бывает чудовищно утомительной, если не в настроении.       — Что она сказала? Насчет сегодняшнего, — все же решаюсь задать вопрос, мучающий меня на протяжении всего вечера. Лип неопределенно дергает плечом, словно разминает застоявшийся сустав и пристраивается рядом. — Надеюсь, что-то хорошее?       — Ничего конкретного. Что-то вроде: «Я свяжусь с духами, потру свой шар предсказаний, а вообще будьте осторожны и бла-бла-бла…», — закатывает глаза он. — Будто все это так до уморительного просто. Одно дело, когда знаешь, кого ожидать, другое — когда понятия не имеешь, кто явится по твою душу. Я не могу быть уверен точно в том, что тот мужчина — наш с тобой клиент, однако… тебе стоит научиться контролировать это. Покинуть тело — легче, чем кажется, а вот сдержаться в попытке куда сложней.       Я киваю. В его словах есть доля разумного. Вот только как мне это сделать? Я же чертов новичок в мире потустороннего! Это не какая-то дурацкая игра, где можно нажать на кнопку и поставить все на паузу, дабы избежать нежелательного. Я сама не понимаю, как это происходит!       — Не парься, — Лип встречается со мной взглядом, — последнему я тебя научу. Румтур по твоим апартаментам в силе?       — Я тебя не приглашала.       — А что, не видно, как сильно я напрашиваюсь? Очевидно, из нас двоих только ты не понимаешь намеков. Заодно начнем копать информацию о стражах. Будет весело, обещаю! Только представь: я, ты, книги. Будем сидеть на кухне, пить чай, зажжем свечи для создания романтической атмосферы. Тебя еще не взбудоражило?       — Меня пугает перспектива оставаться с тобой наедине, — морщусь я. Лип смеется. — Я не шучу. Лучше найдем библиотеку, там наверняка есть нужная информация. Если нет — возьму с собой ноутбук, поищем что-нибудь на просторах интернета. Не хочу осквернять свой дом твоим присутствием, зная, что ты найдешь повод пошутить еще над чем-нибудь, кроме моей прически.       — Да брось, Сэмми! Ты же не серьезно.       Но я ничего ему не отвечаю.