Бойтесь темноты

      Я разваливаюсь на кровати, бездумно пялясь в потолок. Два рабочих дня позади — вчера и сегодня разительно отличаются друг от друга хотя бы тем, что ожидаемого появления дипломата так и не случилось. Самочувствие улучшилось благодаря лекарствам, которые кто-то оставил в моем рабочем шкафчике — и я подозреваю, что это Мэри, потому что только она знает пароль, — и единственный недуг, который со мной остался — чертово першение. Даже Дэнис не закидывает меня тонной сообщений, видимо, решив, что это бесполезная трата сил и времени. Обычная рутинная канитель: заселение, выселение, редкие перекуры и дорога домой.       Стоит признать, но нахождение Липа рядом приносит мне какое-то успокоение. Порой отвлекает от каких-то совершенно не тех мыслей, лезущих в голову, а порой вызывает ощущение правильности всего этого действа. Особенно сегодня: вместо подколов простая беседа ни о чем, вместо насмешливых взглядов — легкая задумчивость, о которой Лип мне так и не поведал. И это так странно, что я совершенно запуталась в том, какие именно эмоции это у меня все вызывает.       С одной стороны, и это весомо — полнейшее недоумение. В плане поступков, слов, взглядов, которыми мы одариваем друг друга. Лип словно ураган, сметающий на своем пути любые мои предрассудки на его счет. Я жду от него одного, но на итог получаю другое, уже в который раз не зная, как правильно реагировать. Слова не вяжутся с поступками, не вяжутся с домыслами, не вяжутся вообще ни с чем, что Лип делает. Я не знаю его, не понимаю, о чем он думает и каким будет его следующий шаг. Не могу уловить связи между собой и тем, чем он сейчас занимается. Какой в этом толк?       Возможно, ответ знает лишь Ойша, но боюсь, что и она не ответит на ту кучу вопросов, что каждый божий день всплывают в моей голове как по щелчку пальцев.       Но я продолжаю доверять. Ойше, Липу, внутреннему ощущению неминуемой беды, надвигающейся как снежный ком. Верю на каком-то интуитивном уровне, так, будто другой правды нет и никогда не существовало. Еще неделю назад я была просто Сэм, не подозревающей ни о своем прошлом, думающей только о том, как бы выровнять свою жизненную колею и не утонуть в самоуничтожении себя. Без стражей в метро, без душ, без всего того, что есть сейчас в пошатнувшейся разом реальности. Всего семь дней. Семь чертовых дней, а такое чувство, будто целая жизнь, в которой мой мозг уехал набекрень и не собирается возвращаться обратно. И меня до чертиков пугает эта несущаяся на скорости действительность, что вот-вот должна встретиться со стеной.       В этом водовороте событий я совершенно потеряла себя. Не просто часть, недостающийся кусок пазла или крошечный осколок, а всю целиком. Прежняя я в жизни бы не впуталась в подобное. Не поверила бы чужим словам, не решилась бы на встречу с незнакомцем, не забрела бы в лавку шаманки, чтобы узнать, что с ней не так. Но проблема даже не в том, чтобы утратить себя прошлую — перемены закономерны, как не прекращающее круговорот колесо Сансары. Я больше не знаю: я ли в зеркале перед собой, как и не знаю, была ли ею до этого.       Медальон все еще холодит пальцы. Я подношу его ближе к лицу и бесконечно пытаюсь вспомнить, зацепиться за то неуловимое, что ускользает каждый раз, когда я к этому возвращаюсь. С чем именно связана эта вещь? Какую силу она имеет, кроме как болтаться у меня на груди, якобы отгоняя сверхъестественное? Почему она кажется мне такой знакомой?       В нашей семье не принято носить украшения. Мы никогда не дарили их друг другу, безделушки по мнению Дарлин не имеют ценности, как и особого смысла. Я не замечала на её пальцах колец, кроме обручального, цепочек на шее, браслетов или брошей. У меня этого не было и подавно. Откуда тогда это ощущение? Ложное воспоминание, принятое за свое собственное?       Трель мобильного неожиданно вырывает меня из мыслей. На дисплее высвечивается «Тони», и я незамедлительно отвечаю на звонок, радуясь, что он — единственное, что не только отвлекает, но и возвращает меня обратно в реальную, нормальную жизнь.       — Вау, это что, звонок, а не очередное сообщение? — весело усмехаюсь я в трубку и переворачиваюсь на бок. — Или ты так сильно соскучился по моему голосу?       — Решил, что нужно перевести наши с тобой отношения на новую ступень, — в тон мне отвечает Тони. Я улыбаюсь. — Ты так быстро ответила, что я даже несколько растерялся. Так сильно ждала моего звонка?       — Кто знает. Быть может, я все эти дни молилась Богу, чтобы ты оставил клавиатуру на своем сотовом в покое. Похоже, сработало.       — Я уже понял, что ты приверженец старинных методов, Сэм. Прости, что не сумел послать голубя — голубиная почта закрыта лет уже лет как… сто пятнадцать?       — Ты сам посчитал или решил прогуглить?       — Боюсь, я не настолько близок с историей, чтобы держать такое в голове. Как ты? Мэри сказала, что ты приболела. Нашла лекарства?       — Это был ты? — удивленно протягиваю я, приподнимаясь на постели. Боже, если это очередной способ меня очаровать, то Тони справляется на твердую А*.       — Ну-у, порыв был моим, а вот идея положить их тебе в шкафчик принадлежала Мэри. Скажи, что тебе уже лучше, потому что если нет, то придется прямо сейчас везти тебе имбирь и делать свой именитый чай. Благо, твой адрес по счастливой случайности оказался записан в моих заметках. А ведь казалось, что я не так и много выпил, что вытворить такое.       — Даже не знаю, что сказать: мило ли это или попахивает сталкерством.       Тони смеется. И его смех — с легкой хрипотцой, задорный и в то же время такой… сексуальный, что мне хочется двинуть себе локтем за подобные мысли — вызывает приливающее к щекам тепло.       — Я в порядке, Тони. И теперь, похоже, просто обязана согласиться сходить с тобой поужинать. В счет долга, конечно же.       — Что, если я скажу тебе, что прямо сейчас я возле твоего дома, у меня в машине горячий глинтвейн с закусками, а еще теплый плед и намерение увезти тебя в одно место? Будет слишком пафосно?       Я резко поднимаюсь с кровати.       — Ты же шутишь, верно?       Ноги сами ведут меня к окну. Снег, падающий с неба, подсвечивается горящими фарами заведенной машины внизу, и в очертаниях света я замечаю мужскую фигуру. Тони сидит на капоте, держа телефон, и пытается высмотреть мое окно. Мы встречаемся взглядами.       — Когда ты успел?       — Мы, натуры романтичные, своих секретов не раскрываем. Но я могу попытаться, если ты согласишься. Так что, позволишь мне выкрасть тебя ненадолго?       Я задерживаю дыхание, не понимая, что происходит. Нет, точнее, я понимаю, просто немного… в шоке? Восторге? Взбудоражена и чувствую себя героиней глупого фильма про любовь? Пожалуй.       Пальцы дрожат, сердце начинает биться так быстро, что стук отчетливо раздается в висках, и чертова улыбка растягивается так широко, что сводит щеки. Если этот парень вытворит еще что-нибудь такое, то я точно влюблюсь в него по уши.       Я на секунду встречаюсь со своим отражением в окне. Косметика смыта, волосы убраны в пучок, сама я стою в пижамных штанах и растянутой футболке, что выглядит довольно смешно и никак не вяжется с романтичностью момента. Сколько времени уйдет на сборы? Накраситься, выбрать что-нибудь подходящее, привести в порядок волосы? Боже, как же все не вовремя!       — Сэм, тебе не обязательно наряжаться. — Будто читает мои мысли Тони. — Но если ты хочешь, то я буду ждать столько, сколько нужно. В конце концов, еще ни один мужчина не умирал в машине от ожидания.       — Ты должен был предупредить меня.       — Подумал, что сюрприз произведет впечатление. Ты впечатлилась?       — Очень. Куда поедем?       — Увидишь. Сколько тебе нужно времени на сборы?       — Пятнадцать минут. Не хочу, чтобы ты ждал дольше.

* * *

      В салоне машины пахнет чем-то до боли свежим. Теплое сидение подогревается печкой, музыка течет из колонок так плавно и тихо, что мне приходится прислушаться к композиции. Тони за рулем выглядит таким… серьезным, что нарушать молчание я не решаюсь и вовсе. Вместо этого просто наслаждаюсь моментом — черту города мы покинули буквально минут тридцать назад, а ощущение сказки так и не прекратилось.       Я будто во сне. В самом прекрасном, сказочном сне, так явно отличающимся от моей реальной жизни. И я очень не хочу просыпаться, не хочу оказаться вновь дома, сотню раз за вечер прокручивая прошлое и настоящее. Кажется, Тони и сам не понимает, какую услугу мне оказал, вырвав меня из этой бесконечной канители. Банального «спасибо» для этого чертовски мало.       — Сделать радио погромче? — интересуется он. Я отрываю взгляд от окна, за которым продолжает идти снег, и мотаю головой. — Все нормально?       — Я просто… будто заново учусь дышать. — Уголки моих губ невольно дрожат в улыбке. Тони изгибает бровь. — В хорошем смысле. Кажется, что это происходит не со мной. Видимо, я настолько заросла проблемами, мыслями, плохими событиями, что перестала верить во что-то хорошее. Во все это, например. Может, ты тоже плод моего воображения?       Он неожиданно касается моей руки, проходясь прохладными пальцами по тыльной стороне ладони. Улыбка на лице Тони становится чудовищно нежной, но оттого такой простой и искренней, что сердце делает кульбит.       — Теперь веришь, что я здесь? — он задерживает руку. Я переплетаю наши пальцы, сама не зная, зачем. Быть может, хочу наконец почувствовать чужое тепло острее, чем холод привычного одиночества.       — Спроси меня об этом позже. Нам еще долго?       — Достаточно. Мы могли бы ехать быстрее, если бы не снег.       — Ничего, так даже романтичнее. Пахнет… свиданием?       — Оу, ну что ты, — усмехается Тони, — это следующая ступень. А пока я по-дружески везу тебя развеяться. Ну, знаешь, узнать друг друга поближе, хорошо провести время и создать приятное воспоминание. Это вроде неплохое начало, м?       — Мхм, намного лучше, чем познакомиться после драки с моим братом.       — Он больше тебе не докучает?       Я вздыхаю.       — Вычеркнуть Дэниса не так просто, как кажется. Он найдет способ напомнить о себе, как и испортить мне если не день, то жизнь одним своим присутствием. К тому же, я уже привыкла. Ну, к его бесконечным смс, звонкам, к той биполярной фигне, когда у него едет крыша от ломки. Какая-то часть меня все еще любит его, верит, что однажды он все-таки обратится за помощью.       — Не хочу нагнетать, но вряд ли, — Тони прокашливается. — Зависимость от наркотиков настолько сложная вещь, что требуется не один год, чтобы от нее оправиться. Кому-то — целая жизнь, а порой и её бывает недостаточно. Тебе будет проще как можно скорее принять неизбежность, чем тешить себя призрачной иллюзией на чудесное исцеление.       Я опускаю взгляд и закусываю край губы. Тони прав, но разве от этого легче? Сколько бы раз я не затрагивала тему о Дэнисе, сколько бы раз не думала и не помышляла о том, что когда-нибудь все будет иначе, все мои надежды и мечты умирали также быстро, как он вгонял себе в вену шприц. Я не хочу думать, что с Дэнисом все уже кончено. Что его жизнь — стремительный полет в самую глубокую бездну с несчастливым концом для всех нас. Он не понимает, что делает, не осознает, какой кажется жизнь, когда один из членов семьи балансирует на грани. Это слишком больно.       Практически также, как и думать, что будет после того, как он окончательно потеряет контроль над своим рассудком. Пусть мы не были и никогда не станет самой крепкой семьей, но даже это не ранит так, как его зависимость. Как бы сильно я не противилась чувствам, я люблю их всех. Дэниса, отца, Дарлин. И я прекрасно знаю, что для нее потеря единственного сына станет настоящей трагедией. Это станет трагедией для всех. И сомневаюсь, что после всего этого я волшебным способом хоть на секунду займу в жизни своих родных хоть какое-нибудь место.       — Прости, если я наговорил лишнего, — Тони сжимает мою руку. — Я не хотел, правда. Просто это тяжко — смотреть, как ты цепляешься за надежду, прекрасно осознавая, что её практически нет.       Я улыбаюсь ему через силу.       — Тяжелее этого только знать правду, Тони. Все остальное уже совсем не имеет какого-либо значения. Тебе не стоит извиняться. Я знаю, что ты говоришь это из добрых побуждений.       — И задеваю тебя этим.       — Задеть меня сильнее этой жизни ты навряд ли способен.       Воцаряется молчание. Тяжкое, осязаемое, и музыка из колонок абсолютно не спасает ситуацию. Я выпускаю его руку из своей и вновь перевожу взгляд в сторону. Поля сменяются ровным строем деревьев, и через время машина плавно заворачивает на проселочную дорогу. Свет бьет по вывеске «Брайтон», я удивленно вздергиваю бровь и думаю о том, что это наверняка того стоило — час с лишнем пути.       В пригородах Англии множество очарований, но именно здесь — несмотря на то, что я уже столько лет живу самостоятельной жизнью и вполне имела шанс побыть хоть где-то, кроме столицы — я нахожусь впервые. Первые пять минут меня охватывает восхищение от аккуратных домиков, проявляющихся в свете фонарных столбов на пару с уютными улочками.       Будто другая страна. Да, с не менее красивой архитектурой, схожей со многими зданиями Лондона, но… все иначе. Нет обилия пестрых и ярких вывесок, машин и людей. Даже воздух, когда я приоткрываю окно, кажется чудовищно свежим и… морским.       В Брайтоне тепло. Нет ни снега, ни дождя. Темное небо мирно плывет впереди, пусть и скрывает звезды. На очередной улочке показывается колесо обозрения. Я не могу сдержать восторга.       Мы останавливаемся возле пляжа. Шум волн ласкает слух попутно с несильным порывом ветра. Тони заботливо накидывает мне на плечи плед, забирает из багажника дорожную сумку и ведет меня к каменной пристани. Два походных кресла вызывают удивление, когда мы подходим ближе и Тони вытаскивает их наружу.       — Подумал, что есть закуски стоя будет проблематично. А наблюдать за этим видом из машины — преступление.       — Ты подготовился, — усмехаюсь я.       — Я прошел не одни жизненные курсы, чтобы очаровать девушку. Считаю, мне в этом нет равных.       — Определенно. Я очарована настолько, что не могу подобрать слов. Боюсь представить, что меня ждет дальше.       — Скромный ужин, наблюдение за звездами и, быть может, моя болтовня, если не попросишь заткнуться, — он приглашающим жестом указывает мне на стул. Я мягко опускаюсь следом. — Но я ставлю на то, что не попросишь. Я мастер убалтывать.       — Я уже говорила, что ты тот еще скромняга?       — Впервые слышу об этом.       Я смеюсь. Широкая улыбка украшает не только мои, но и губы Тони. Я благодарно заглядываю ему в глаза.       — Спасибо. За все это.       — Брось, ничего особенного, — отмахивается он. Я упрямо качаю головой.       — Нет, правда. Я уже давно не чувствовала себя такой… живой? У тебя вообще есть хоть какие-нибудь недостатки?       — Ну, — Тони присаживается рядом и достает контейнер, — только если в плане кулинарных навыков. Если что, я купил эти сэндвичи. Решил признаться, пока не стало поздно.       Я подавляю еще один смешок, принимая сэндвич в руки. И под внимательным взором вгрызаюсь в него так, словно не ела со вчерашнего вечера. Тони старается подавить улыбку.       — Видимо, нужно было взять что-нибудь более существенное.       — Нет, — я мотаю головой, — этого вполне достаточно.       Он надкусывает свой сэндвич. В темных волосах, с которыми играется ветер, отражаются переломы света от фонарей. Лицо Тони умиротворенное, спокойное и такое красивое, что я невольно задерживаю взгляд. Аквамариновые глаза встречаются с моими.       Мы сидим достаточно близко друг к другу. Теплое и твердое колено соприкасается с моим, будто случайно. Тони склоняет голову немного вбок, откидываясь на стул, и вглядывается в выбрасывающиеся на берег волны. Музыка моря заставляет позабыть обо всех тяготах, что так долго ютились у меня на плечах.       Хорошо. И вместе с тем так нереально, что порыв ущипнуть себя за руку никуда не исчезает.       — Папа часто привозил меня сюда, — неожиданно проговаривает Тони. — Он всегда говорил, что это место помогает ему собраться с силами и мыслями. Здесь и правда удается о многом подумать.       — Пожалуй, — соглашаюсь я. — Я никогда здесь прежде не бывала. Англия такая большая, но я так и не посмотрела её полностью. Только Дувр — потому что жила там в детстве, пока родители не переехали в Хэрроу. Потом я сама перебралась в Лондон, чтобы учиться, и такое чувство, знаешь, будто я и не жила до этого самого дня. Постоянно куда-то торопилась, рвалась быть лучшей, хотела заработать денег, чтобы выбраться из той бедности, в которой нам приходилось жить. Точнее… мои родители зарабатывали достаточно, но их траты всегда уходили на более важные вещи, Дэниса. Мои же крошечные желания оставались мечтами, на которые я сама в последствии заработала.       Я опускаю голову.       — Прости. Тема моей семьи — не самая подходящая для этого места и нашего разговора.       — Брось, — Тони покачивает головой, а после накрывает мою руку своей. — Я хочу знать. О тебе, твоей семье, обо всем.       — И даже самые мои позорные поступки?       — О, их я жду больше всего.       Его улыбка отдается таким теплом, что даже будь я без пледа на плечах, все равно сумела бы согреться. Я совершенно не знаю этого парня, но рядом с ним, в эту самую секунду, создается ощущение, будто он знает меня. О моих мечтах, о моих страхах, о тягости всех жизненных путей. Ветер несмело треплет его волосы и мажет по коже щек, и в этот момент он прекраснее всех на чертовом свете. Светится изнутри, согревает одним только взглядом или улыбкой. Он — слишком хорош, чтобы быть правдой.       Для тебя, Сэм. Он слишком хорош для тебя.       Я вздрагиваю. Не от холода или ветра. От осознания, что такие как Тони в моей жизни не задерживаются. Им здесь просто не место — не тогда, когда на каждом шагу со мной приключается что-то плохое.       Я одна не потому, что не могу что-то построить, вовсе нет. За столько лет учишься принимать правила собственной судьбы: спотыкаться, падать, подниматься и снова шагать по гвоздям дальше. Но те, кто пытался, кто искренне говорил, что останется до конца, уходили. Как бы сильно им не хотелось остаться и помочь, находилось тысяча причин, почему это невозможно.       Груз прошлого, настоящего прирос к горбу настолько сильно, что я перестала его ощущать и надеяться. Чудес не бывает. И Тони — как бы сильно мне не хотелось думать, что он особенный — тоже уйдет, это всего лишь вопрос времени.       Они всегда уходят. С этим просто нужно смириться.       — Ты в порядке? — голос Тони выдает тень недоумения.       Его рука осторожно касается моего плеча. Его дыхание — слегка сбивчивое — вызывает невольную улыбку. Я прикрываю на секунду глаза, вслушиваясь в шум волн, и делаю глубокий вдох. Так, будто собираюсь с мыслями, но на деле отрекаюсь от страхов.       Взгляд Тони будто просит расслабиться. Отпустить произошедшее, перестать прятаться, остановиться. Я и самого хочу этого. Я слишком долго убегала от себя, считая, что раз спрятала все чувства под замок, то они никогда не выберутся наружу. Что легче закрыть глаза на все, сделать вид, что со мной все и правда в порядке. Но я не в порядке, совсем. Никому никогда не было интересно знать, что у меня внутри, и Мэри права — придет день, когда я окончательно взорвусь, не в силах больше хранить молчание.       Не сегодня.       Наши лица оказываются слишком близко, до того, что я чувствую его дыхание. Идеальный момент для того, чтобы сделать шаг. И я его делаю — назад, как можно дальше, чтобы снова не разочароваться.       — Прости, просто задумалась. Как насчет глинтвейна? — я откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как бешено начинает заходиться сердце от неловкой улыбки Тони.       — Конечно. Сегодня ты командуешь балом.

* * *

      — Итак, — Лип деловито складывает руки на груди и отлипает от стены возле моей квартиры, пугая меня до чертиков, — и когда ты собиралась сказать мне, что у тебя появился поклонник?       Я одариваю его злым взглядом и едва не порываюсь ударить, кое-как удерживая равновесие на последней ступеньке лестницы. Пакет с продуктами чуть не падает у меня из рук вместе с сердцем.       — Какого хрена ты делаешь здесь, полоумный? Сейчас только начало десятого!       — Ты не отвечала на звонки, я решил перестраховаться и приехать пораньше. И скажу сразу: тот парень мне абсолютно не нравится.       Я хлопаю по карманам куртки и понимаю, что перед тем, как выйти за покупками забыла телефон на тумбочке в спальне. Внезапное появление Липа в одночасье омрачняет это утро.       — Не понимаю, о чем ты, — я проскальзываю мимо и пытаюсь отпереть дверь квартиры. Лип смеряет меня скептическим взглядом.       «Не притворяйся дурочкой» — так и говорят его глаза.       Дверь с шумом открывается, и пока я прикидываю, как избавиться от этого клоуна хотя бы на час, чтобы принять душ, он бесцеремонно протискивается вместе со мной в квартиру. Да чтоб меня!       — Перестань своевольничать! Тебя совсем не касается, где я, с кем я и почему не беру чертов телефон! — огрызаюсь я. — Проваливай, Лип. Я не собираюсь искать информацию здесь и уж тем более терпеть твое присутствие в своем доме!       — Снова не в настроении, значит, у вас ничего не было. Это уже радует.       От его наглой усмешки через плечо злость подкатывает к горлу вместе с жаром. Я бросаю пакет на пол, совершенно не беспокоясь о том, что купленные на завтрак яйца могут разбиться, и подскакиваю к нему почти в плотную, хватаясь за широкую ладонь.       — Кем ты себя возомнил?       — Боюсь, придуманных тобою эпитетов более чем хватает, чтобы ответить на этот вопрос, — Лип снова усмехается. — Ладно, Сэмми, остынь. Слышишь? Остуди пыл, я уже понял, что сболтнул глупость и начинаю считать себя полной задницей.       — Не задницей, Лип. Ты самый настоящий мудак. И я на волоске оттого, чтобы вмазать тебе.       В доказательство я хватаю его за ворот плаща и сжимаю с таким усилием, что слышится характерный треск кожи. Лип едва сдерживает улыбку, аккуратно проходясь прохладными пальцами по тыльной стороне моей ладони и обхватывает её полностью. Карие глаза озорно загораются.       — Я польщен, что мы так стремительно перешагнули через еще одну степень наших взаимоотношений, Сэмми, но если ты продолжишь в том же духе, я навряд ли возьмусь отвечать за последствия.       Я задыхаюсь в возмущении.       — Перестань флиртовать со мной.       — А ты перестань быть такой чертовски привлекательной, когда злишься.       — Это просто невыносимо! — я с поражением опускаю голову, стараясь восстановить дыхание. — Ты невыносимый! Тебе что, так нравится доводить меня? Говорить все эти глупые вещи и вечно ставить меня в дурацкое положение? Это совсем не здраво, Лип!       — Что именно, пупсик?       — Всё! Наши ежедневные перепалки, подколы, вот это! — я всплескиваю свободной рукой, окончательно тушуясь. — Мне надоели эти бесконечные скачки на американских горках, ей-богу.       Лип вздыхает и отпускает мою ладонь из-под натиска собственной. Ерошит волосы, окидывает взглядом мое лицо и неожиданно рушит оставшееся между нами пространство уверенным шагом.       — Я знаю, что со мной ужасно непросто, Сэмми, — запах шалфея и мыла врывается в нос с новым вдохом. Его лицо опасно близко к моему, и это нисколько не успокаивает. — Но я вот такой. И знаешь, что я понял? Как бы сильно ты не пыталась отрицать, тебе это нравится. Это за меня говорит не моя самоуверенность, а твой взгляд.       Лицо загорается пуще прежнего. Нравится? Да только в самом страшном сне! Он, что, рехнулся?       — Нет-нет, Сэмми, отрицание — не выход. Между нами с тобой не должно быть никаких секретов, а ты специально пытаешься утаить от себя правду. Я дам тебе время подумать, разложить это по полочкам. Но давай просто признаем: между нами что-то есть. Оно витает в воздухе, трещит и бесконечно сильно отзывается внутри.       — Хватит.       — Через время ты поймешь, что я прав. А пока, — Лип отклоняется назад, и я только сейчас понимаю, что все это время практически не дышала, — лучше бы нам позавтракать. Вижу, ты купила яйца. С меня завтрак, хочу загладить вину и заиметь хоть одно очко в свое пользу.       Он скидывает плащ на вешалку и проходит мимо, цепляясь за пакет. Я обессилено слежу за Липом, но не могу сделать и шагу. Такое ощущение, будто этот странный разговор высосал из меня все силы. Лицо по-прежнему горит, сердце бешено заходится под ребрами как мышонок в клетке, и руки, когда я прячу за ними лицо, все никак не могут перестать дрожать.       Что это было? Что, черт возьми, со мной происходит? Что он позволяет себе и что позволяю ему я? Безумство!       Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Медленно скидываю куртку, оставаясь в спортивных штанах и длинной растянутой футболке, захожу в ванную, чтобы умыться и тру-тру-тру лицо, пытаясь избавиться от этого дурацкого жара.       Тебе не двенадцать лет, Сэм! Какого лешего с тобой происходит?       Девушка в отражении ничего мне отвечает. Только смотрит, подмечая все больше недочетов в себе, и дышит так, будто бежала стометровку в попытке получить золотую медаль на олимпиаде. Она — я совсем не соображает, что делать.       Собраться, Сэм, тебе нужно собраться!       С этой мыслью я выхожу из ванной. Лип хозяйничает на моей кухне так, словно был здесь не один раз. Я скептически наблюдаю за тем, как он поджаривает тосты, походя на чью-то мамочку без именитого фартука, и не могу уловить момент, когда позволила ему это. В смысле, вот так просто ворваться в мою жизнь и доводить меня до белого каления. Он прет, как бульдозер, и я ничего не могу с этим поделать. Даже в собственном доме.       — Откуда ты знаешь, что я общаюсь с Тони? — задаю вопрос я. Очевидно, но скрывать это уже просто бессмысленно.       Лип осторожно перекладывает поджаренные колбаски на тарелку и поворачивается ко мне боком, скашивая взгляд. Темная футболка облепляет подкаченные, покрытые веснушками руки, что все это время скрывались под дедовским плащом. Рыжие волосы взъерошены еще больше, словно он только что поднялся с постели, и надо сказать, выглядит это симпатично. Нет, даже не так — он, готовящий завтрак на моей кухне, весь выглядит настолько симпатично, что хочется сунуть себе два пальца в рот. Издевательство!       — А, так вот как зовут этого парня, — Лип понимающе кивает. — Пожалуй, я не буду отвечать на этот вопрос, чтобы ты снова не вышла из себя.       Я хмурюсь и складываю руки на груди, облокачиваясь спиной об стену.       — А ты попробуй. Гляди, я все же сдержусь и не захочу запустить в тебя стул.       — Боги, дайте мне сил тягаться с этой девушкой!       — Отвечай, Лип. Я серьезно.       Он закатывает глаза и ставит на стол тарелку.       — Кофе? Для человека, вернувшегося под утро домой, оно как нельзя кстати бодрит!       Он был здесь все это время!       — Ясно, — устало проплетаю я и усаживаюсь за стол. — Чай. И это совсем не то, о чем ты думаешь.       — М? А о чем я должен подумать, Сэмми? — издевательски протягивает он и расплывается в своей долбанной улыбке, приподнимая при этом бровь. — Я о тебе наилучшего мнения, пупсик. Такие как он — не твоего поля ягода. И чтоб ты сразу же не начала возмущаться, оговорюсь: ты лучше, чем он. В смысле, я совершенно, абсолютно точно не гей и ничего не имею против…       — Все, замолчи, я поняла ход твоих мыслей. Дальнейших объяснений не требуется.       Желудок предательски скручивается от запаха еды. Колбаски, яичница и тосты выглядят так аппетитно, что я с охотой принимаюсь завтракать, пока Лип заваривает нам обоим чай. Повисшая тишина не ощущается давящей, но судя по лицу Липа ясно, что он хочет что-то сказать.       И говорит, когда усаживается рядом и пододвигает ко мне ароматно пахнущую чаем кружку:       — Я бы не доверял ему.       Я хмыкаю и вздергиваю бровь.       — И с чего ты сделал такое умозаключение?       — Можешь списать это на мою интуицию.       — Он сводный брат Мэри, — зачем-то начинаю объясняться я, — и уже три раза оказал мне услугу. А, нет, четыре. Совсем забыла про оплату в пабе.       — Вы уже и пили вместе?       — Ага, после того как он навалял моего брату.       — У тебя есть брат? — удивляется Лип. — Боже, Сэмми, чего я еще не знаю? Вот теперь я реально начинаю переживать, что у нас с тобой слишком много секретов друг от друга!       — Уволь, я не хочу знать ни одного из твоих.       Лип покачивает головой.       — Какая же ты все-таки злюка. Нам еще столько всего предстоит впереди, а ты уже поставила на мне крест. Вот честно, если бы эта была какая-то другая девчонка, я бы совсем не обиделся. А ты задеваешь мои нежные чувства! Знаешь, как это тяжело? Пьешь с другим парнем, возвращаешься с ним под утро, терроризируешь грубостью меня. Вы на пару с жизнью совсем ко мне несправедливы!       Он обиженно надувает губы и устремляет взгляд в окно. Солнце потихоньку выползает из-за густых серых туч и лишь на мгновение прорывается на кухню. Карие радужки Липа становятся янтарными.       — Я спас тебя от стражей, приглядываю за тобой, провожаю до дома, даже завтрак приготовил! А все лавры этому парню. Реально несправедливость, — все никак не унимается он.       — Эй, прекращай. Никому и ничего не достается. Я благодарна тебе не меньше, чем ему. Хотя стоило бы разок дать тебе подзатыльник за твой гадкий язык, — спокойно проговариваю я. — Не знаю, какие силы меня от этого каждый раз сдерживают.       — Я просто обаятельный, и ты не можешь противостоять этому, — широко улыбается Лип, и ямочки на его щеках заставляют что-то внутри зашевелиться. Надеюсь, мой желудок. — Сносно? — он взглядом указывает на тарелку.       — Очень. Спасибо.       — Значит, я прощен?       Я покачиваю головой и не замечаю, как улыбаюсь сама.       — И что ты будешь с этим делать? — адресовываю вопрос в пустоту.       Нет, этот парень точно когда-нибудь сведет меня в могилу. Если не своим языком, так насмешливым взглядом. Клянусь, за столько времени я еще ни разу не видела, чтоб человек умел так смеяться глазами абсолютно надо всем происходящим! И со стороны наши с ним перепалки наверняка выглядят, как ссоры пожилой пары. Я ворчу над каждой его репликой, а он в ответ только и делает, что распаляет меня на это еще больше. Мы оба просто ненормальные, я серьезно.       В одном я уверена точно: мы никогда не будем друзьями. Я скорее убью его, чем сумею назвать своим другом.       Желание выбираться из дома улетучивается само по себе, когда за окном начинается дождь. Горячий чай расслабляет рецепторы, из-за отсутствия сна — Тони привез меня домой только утром, я успела подремать в его машине по пути обратно где-то час — веки наливаются свинцом. Не знаю, как так вышло, что мы проговорили с ним всю ночь, но эта поездка стала для меня будто бы глотком свежего воздуха в замкнутом пространстве. Отличная разгрузка для головы, полнящейся бесконечными вопросами и волнениями о будущем.       Впрочем, не без последствий: вместо того, чтобы искать информацию я ужасно хочу спать. Хочу забраться в свою прекрасную, мягкую и манящую кровать, накрыться одеялом и провалиться в такой глубокий сон, в какой не проваливалась с тех самых пор, как все кануло в реку под названием «Стражи: методические рекомендации как жить дальше не прилагаются, но ты что-нибудь придумаешь».       — Эй, Сэмми, ты еще здесь?       Я пытаюсь проморгаться. Получается из вон рук плохо.       — Похоже, кому-то нужно отдохнуть.       — Нет, — я отрицательно машу головой, чтобы взбодриться, — мы же договорились поискать информацию.       — Это было до того, как ты укатила в закат с Терри.       — Тони.       — Без разницы, — Лип перенимает кружку из-под моих обмякших пальцев. — Давай, держись за меня. Вот так.       Одна его рука проскальзывает под моими коленями, чтобы приподнять, второй он аккуратно касается моей спины. Голова падает на его плечо, пальцы смыкаются за шеей.       Лип теплый и твердый. Все еще пахнет шалфеем, мылом, старой кожей своего плаща. Я втягиваю носом его запах, утыкаясь куда-то в мужскую ключицу и даже не хочу противостоять попытке донести меня до кровати, потому что, по правде, я совершенно без сил. И от исходящего от Липа тепла млею еще больше.       — Ты приятно пахнешь, — сонно шепчу я. И пусть его лица из-за полузакрытых век не видно, я знаю, что он скорей всего улыбается. Уже успела выучить, как свои пять пальцев. — Моим детством, Дувром. Странно, да?       — Ну почему же? Совсем не странно, — мягко проговаривает Лип и опускает меня на кровать. — Запахи во многом способны пробуждать приятные воспоминания, ассоциации. Ты вот пахнешь чем-то свежим. Ну и немного грязной головой.       — Ты отвратителен.       Я устраиваюсь на боку и чувствую, как на тело опускается что-то очень мягкое — судя по всему, мой плед.       — Отдыхай, Сэмми.       — Ты уйдешь?       — Буду ждать на кухне твоего пробуждения. Если, конечно, ты этого хочешь.       — Возьми мой ноутбук, — не глядя указываю куда-то в сторону — примерно туда, где должна находиться тумбочка под телевизором. — И не смотри на нем всякие непотребства.       — И не собирался. Только если на твои фотки, Сэмми.       — Это почти одно и то же.       Последнее я произношу в полудреме. Усталость окончательно берет свое, и темнота резко окутывает меня в свои сети, заставляя провалиться.       Усмешку Липа я слышу где-то на задворках сознания. Она теряется также стремительно, как и реальность. Ощущения подсказывают, что я снова падаю в чьи-то видения-воспоминания, вопреки тому, что не хочу этого. Видеть, чувствовать, становится свидетелем чужой истории, когда совершенно не могу разобраться в собственной.       Я не могу сопротивляться, во мне просто не осталось никаких сил на то, чтобы вынырнуть из пучины сновидений и вернуться к реальности. Потому, когда темнота заволакивает меня в водоворот и уносит все глубже, я отчаянно молюсь, чтобы это побыстрее закончилось.       Первое, что касается слуха — капли дождя, что бьют по крыше, словно метроном и затихают, когда сбоку раздается четкий раскат грома. Воздух пропитан чем-то сырым, древесным, не слишком ярким, но достаточно прохладным, когда я делаю вдох. Глаза распахиваются сами собой, и яркая вспышка молнии проникает внутрь через витражи, пропускающие слабый, едва различимый свет.       Ряды бесконечных скамей впереди невольно вызывают у меня приступ паники. В темени мелькают силуэты и медленно вырисовывают людей, занимающих места. Это церковь. Место, где все звуки гремят так громко, что мое — чужое дыхание разбивается на триллион осколков эхо, смешиваясь с идущим дождем. Тени боязливо тянутся к свету в догорающих в подсвечниках свечам.       Голос пастора одновременно с этим воцаряется слишком благоговейно и фанатически.       Он стоит возле кафедры. Бесстрастное лицо похоже на сморщенное яблоко, черная ряса скрывает скрюченную фигуру и выделяет поблескивающий на шее крест, непривычно большой для служителя.       Взгляд лихорадочно мечется по сторонам. Нужно успокоиться. Дышать, потому что до сих пор я с трудом делала вдох. Понять: для чего я вижу нечто подобное? Почему церковь? И почему у меня стойкое ощущение, будто это место мне уже давным-давно знакомо?       Мальчики, смиренно сидящие впереди, походят на восковые фигуры. Разные по росту, цвету волос, по телосложению и наверняка возрасту, ведь их лиц мне не разобрать, они складывают руки в молитве, с придыханием наблюдая, как пастор за трибуной продолжает о чем-то вещать. Это выглядит абсурдно: лишенное смысла, то, что должно возносить к желаемой молитве, вместо этого наводит лишь страх.       Страх, который не принадлежит мне так же, как и это тело. Желание сбежать, очнуться, ущипнуть себя за руку или ударить не мои, но я перенимаю их на себя так, словно проживаю этот момент заново. Снова и снова, как чертов кошмар. Мысль, что это не Стивен укрепляется в сознании еще сильней — здесь нет Мэри, равно как и любой другой девчонки. Это приют, тот самый приют при церкви в Дувре, а значит, ничем хорошим это не закончится. Я знаю это, буквально чувствую спинным мозгом.       Нужно проснуться, Сэм. Нужно проснуться!       Боль от резкого удара по рукам обжигает кожу. Наружу просится стон, но мальчик упрямо поджимает губы, на миг встречаясь глазами с недовольным служителем, что все это время был поблизости. Длинная палка возвращается обратно в полы рясы. Пальцы с силой впиваются в кожу вместе с ногтями. Чертовы религиозные фанатики.       Все, абсолютно все в церкви пропиталось безысходностью. Напряжение пробралось глубоко под кожу каждого, и чем дольше я здесь нахожусь, тем сильнее ощущаю, как мне неуютно. Мне гадко, и мальчик полностью разделяет мои чувства. Мы сидим в этой клетке будто нарочно, во имя чего-то «правильного» и «нужного».       Ветер остервенело бьет по витражам снова. Позади раздается скрип тяжелых дверей. Сквозняк проникает внутрь за считанные секунды и проворно жалит по ногам, вызывая дрожь по позвоночнику. Гнетущая атмосфера не дает расслабиться, с каждой секундой мне все хуже и хуже. Я стараюсь не двигаться и лишь украдкой, свозь прикрытые не до конца веки, делаю еще одну попытку зацепиться за что-нибудь знакомое.       Лица сидящих рядом смазываются. Не фокусируется, не воспринимаются ничем иным, как пятном. Они здесь словно для простейшего наполнения, они делают пространство живым. Как проекция. Чья-то глупая и неприятная проекция, от которой холодный пот жалит спину.       Я не хочу даже знать, что будет дальше.       — Покаяние — высшая сила, способная вырастить в вас устойчивое семя веры. — Эхо наперебой с дождем трещит по стеклам. — Мы все под одним небом, мы все искупаем свои грехи, мы все верим в одного Бога. Так молитесь же! Молитесь за свое будущее! Молитесь за тех, кто среди нас, за мир, в котором Бог дарует нам жизнь!       И страх, который ты вселяешь в эти детские умы, подонок.       Глаза стремительно возвращаются к трибуне. Лицо пастора по-прежнему расслабленно, и в танце теней оно олицетворяет едва ли то единение с Богом, о котором он говорит. Искорки безумия в его взгляде перекликаются с острым запахом догорающего воска, резким выдохом и протяжным вдохом, царапающим легкие и не дающим полноценно дышать. Вспышки молнии все также отражаются в витражах, ползущие виеватые линии делают морщины на лице пастора глубже, а черты — острее. Темный взор, который с невообразимой жадностью смотрит присутствующих, выглядит устрашающе.       Он не тот, кем пытается казаться. Не истинный служитель веры. Пастор — мужчина, что любит власть, жестокость, оправданную верой. Он любит маленьких мальчиков, но совсем не той любовью, которой должен. Это больная любовь, дикая. Дети страшатся его. По-настоящему страшатся.       «Я не хочу идти, бабушка! Только не к нему!», — кричит еще маленький Дэнис в моей голове.       Вернон. Отец, мать его, Вернон. Я знаю его!       Теперь я вспомнила.        В погожее воскресение бабушка всегда отводила нас в небольшую, темную и совсем не приветливую церквушку, чтобы послушать мессу и принести еды нуждавшимся. Все бабушкой объяснялось Богом: появление человечества, рождение, неудачи, смерть. Мы с Дэнисом молились перед сном, во время еды, молились, когда кто-то сделал что-то плохое и слов было недостаточно, чтобы загладить вину. Молитва была с нами все летние каникулы, а постамент с распятым Иисусом в гостиной — незримым храмом.       Дэнис ненавидел эти дни. Каждое воскресение он прятался под кроватью, чтобы избежать поездки на бабуленом Минивэне в церковь, находившуюся в отдалении от жилых домов и магазинов. Едва мог сидеть рядом с ней, когда пастор становился у трибуны. Его мольбы, уговоры не работали, и бабушка вечно одергивала его, когда Дэнис порывался снова. Он едва ли не первым вырывался из церкви, стоило речи отца Вернона подойти к концу.       Именно в воскресение отец Вернон приглашал Дэниса исповедаться. И не в исповедальню, а к себе в кабинет, чтобы побольше рассказать о Боге.       Дэнис возвращался оттуда шуганным. Никогда не рассказывал, о чем именно они беседовали, но его глаза говорили за него куда громче. Он наотрез отказывался возвращаться туда снова. Только когда в приступе паники Дэнис схватился за нож, бабушка начала воспринимать его истерики всерьез.       Мне там тоже никогда не нравилось. Отец Вернон вливал в наши уши заповеди из Библии так, словно без них не останется смысла жизни. Он никак не мог объяснить, почему плохие вещи продолжают случаться, лишь подытоживал: «На все воля Божья». Было ли Божьей волей приставать к маленьким мальчикам? Я в этом сильно сомневаюсь.       Странно, что я поняла это только сейчас. Поняла, почему маленький, пусть и своенравный, но светлый Дэнис так резко изменился. Почему он закрылся и предпочел вариться в своей боли вместо того, чтобы поделиться ею с окружающими. Сколько бы раз Дарлин после этого не таскала его по психологам — ничего не помогало ему забыть об этом.       «Моя жизнь — полная хрень, я не чувствую себя живым. — Резко всплывает в памяти. — Я свободен только тогда, когда употребляю.»       Сколько же лет ты варишься в этом, Дэнис?       — А теперь, — отец Вернон захлопывает библию, и я вздрагиваю, — покайтесь, дети мои. Покайтесь во всем, что тревожит ваши сердца. Отец Дориан, прошу вас.       Раздается скрип. Дети по очереди встают со скамеек и выстраиваются в очередь перед исповедальней — малюсенькой пристройкой недалеко от стены, к которой пастор, подбирая подол длиной рясы, ступает с гордо поднятой головой. Воскресение?       Я встаю следом за остальными. Впереди показывается знакомая фигура. Выше, чем прежде, каштановые волосы с хохолком переливаются медью. Фред.       Бледный профиль с впалыми щеками выглядит болезненно и измучено. Тощий, с характерным синяком на скуле он совсем не похож на прошлого себя — озорного шутника, желавшего поскорее оказаться в компьютерном клубе.       Его руки тоже в синяках. Указательный и средний пальцы перебинтованы между собой. Меня передергивает.       Обвинения в сторону отца Вернона — не ложь. Теперь я и сама сумела в этом убедиться.       — Джеймс! Эй, пс, Джеймс, дурья башка! — шепотом раздается откуда-то позади. Взгляд ловит шевеление рядом. — Ты пока слушал старика совсем оглох?       В этот момент сгорбившаяся фигура Фреда заходит в исповедальню следующей. Тычок в бок и шум одежд вынуждает глазами найти говорившего — ниже на полголовы, с неаккуратно подстриженными, будто ножом, волосами и ровными, резкими чертами лица. Белая рубашка с коротким рукавом, не застегнутая на верхнюю пуговицу, болтается на тощем теле.       — Отвали, придурок, если нас услышат, то мало не покажется, — шепот вырывается из моих — чужих губ. Стоящий рядом закатывает глаза. — Вальтер, серьезно.       — А я не ради приколов сюда протиснулся. Грегори в госпитале. Отгадай: с чьей руки?       Сердце делает кульбит и впечатывается в грудь. Из горла рвется оставшийся в легких воздух.       Грегори, для кого они крали яблоки.       Я нахожу фигуру отца Вернона среди остальных.       — Когда? — сталь в голосе выдает злость. Нехорошо. Совсем нехорошо.       — Перед мессой. Старик позвал его к себе, чтобы о чем-то поговорить. Младшие сказали, что пацан шел туда перепуганный и бледный. Подумал, ты должен знать.       Я чувствую, как сжимается челюсть. Ощутимый треск, словно зубы норовят раскрошиться друг об друга, бьет по ушам. Глаза неотрывно наблюдают за пастором — улыбка на его губах выглядит просто отвратительной. Он трет тыльную сторону ладони, на которой проглядываются следы от ногтей, и это распаляет чувства мальчика еще больше. Сложить два и два не составляет труда. Рука сжимается в кулак.       Нет, парень, даже не вздумай натворить глупостей!       Недовольный взгляд пастора окидывает наши с Вальтером лица. Он движется вальяжно, медленно, и кожа от впившихся в ладонь ногтей начинает ныть гораздо сильнее.       — Старый поехавший ублюдок, — сквозь зубы цедит мальчишка. Отец Вернон прибавляет скорость.       — Попридержи язык, чел, иначе отправишься вслед за мелким.       — Вы, — недовольно говорит он, — я не разрешал подавать голос.       — А я и не собака, чтобы спрашивать разрешение всякий раз, когда вздумается.       Дети впереди оборачиваются. Взгляды, с сожалением и жалостью брошенные на нас, прожигают лицо.       Ну вот, приехали.       Голос мальчишки звучит все так же холодно. Гнев накатывает на него цунами и грозится перейти в неконтролируемую ярость, если отец Вернон произнесет хоть слово. Он совсем не контролирует себя, не думает. Им полностью двигают чувства.       Что я могу с этим сделать? Как я могу повлиять на это? Как это, черт возьми, остановить? Я не знаю. Боже, я совсем не знаю, что со всем этим делать. Этот ублюдок не оставит нас в покое, не за грубость, сорвавшуюся в ответ. Дело пахнет керосином.       — Ты! — на скуластом лице показываются желваки. — Во имя Господа, неужто мне снова нужно взяться за твое воспитание? Ты же знаешь, Джеймс: Бог не любит тех, кто не повинуется его воле.       — Хотели сказать вашей?       — Как ты смеешь!       Удар. Хлесткий звук пощечины разлетается оглушающим свистом. Знакомое жжение на щеке вызывает пресловутое дежа вю — как тогда в гостиной, когда отец позволил себе ударить меня по лицу.       — Твоя своенравность начинает доставлять проблемы, мальчишка. Думай над тем, что положено говорить и вспомни, как именно ты должен общаться со старшими. Уважение — благодетель.       — Я вам ничего не должен, так что засуньте свое уважение вместе с Богом в вашу сморщенную задницу, пастор.       Шепот. Осуждающий и испуганный шепот проходится по рядам. К лицу приливает кровь. Мне не больно, пощечина — на фоне других чувств — кажется легким прикосновением. Когда тобой одолевает ярость, боль — последнее, о чем думаешь.       Усмешка мальчишки это подтверждает. Отец Вернон вмиг краснеет и заносит руку снова, но вовремя возвращает самообладание. Лишь его глаза, когда он склоняется ближе, продолжают гореть. Запах гниения, будто в пасторе действительно что-то умирает, врывается в ноздри.       — Зря, мой мальчик, очень зря ты ступаешь на эту дорогу. Милосердие даруется лишь тем, кто по праву его заслуживает, но ты — очерненный и съеденный тьмой — в нем не нуждаешься. Когда-нибудь ты узришь, что Бог нарекает на нас страдания лишь потому, что мы их заслуживаем. И я, как человек, что чтит законы божьи, стану твоим возмездием.       Он старается говорить спокойно и ласково, но дрожащие нотки выдают, как сильно отца Вернона задело неповиновение. Я смотрю на него со смесью злости и презрения. Мы оба.       Двери позади открываются, и чужие шаги разбивают тишину. Отец Вернон выпрямляется и переводит взгляд мне за спину — молодой мужчина, облаченный в то же длинное одеяние, что и старик, спешно заходит внутрь.       — Закончите за меня, отец Джонатан. Мне нужно провести воспитательную беседу с Джеймсом, он сегодня довольно много сквернословил.       Я морщусь, когда на старческих тонких губах расплывается лилейная улыбка. Отец Вернон хватает меня за руку и тащит за собой — мимо исповедальни, куда-то в темноту. Кровь набатом бьет по вискам так оглушающе, что прочие звуки меркнут. Ноги идут сами собой; я совершенно не сопротивляюсь ни когда мы огибаем дверь и спускаемся вниз, ни когда пастор толкает меня в маленькую комнатушку, в которой невозможно дышать. Собравшаяся здесь пыль нервирует носоглотку и вызывает мимолетные отрывки боли — не моей, но знакомой боли, что пропитывает кровью корень языка.       Пастор толкает меня снова, и я падаю на колени одновременно с тем, как закрывается дверь. Взгляд упрямо изучает деревянный пол, игнорируя ломоту в коленях.       — Это только начало, мальчишка. Я уже давно задаюсь вопросом: откуда столько дурости в столь светлом уме? Когда ты попал сюда, я проникся к тебе будто к родному сыну.       — Не смейте даже думать, что я когда-либо считал вас своим отцом.       — Гнев, Джеймс — это недопустимый порок, который нужно искоренять. Ему не место в детском сердце, какой бы тьмой оно не было полно. Я твержу тебе об этом каждый раз, но ты так и не вынес этого урока.       Отец Вернон подходит ближе. Я не поднимаю головы, вместо этого взглядом прожигая полы его рясы.       — Я никогда не желал и не желаю того, что делаю. Но только через боль мы понимаем, как сильно иногда ошибаемся в своих суждениях и поступках.       Он усаживается на корточки. В одной из рук — плеть, и от понимания, что будет дальше, все внутри скручивается в тугой узел.       Удар веревок с силой приходится на тыльную сторону ладони. Сама я кричу, но мальчишка упорно сдерживает крик, закусывая внутреннюю сторону щеки. Обжигающая боль разносится по телу, как электрический ток. Снова, снова и снова.       Пастор смотрит на меня с ухмылкой. С каждым ударом она становится все шире. Он наслаждается: властью, покорностью, болью. Удар за ударом, дрожью за дрожью. Чертов садист!       Он бьет до тех пор, пока руки не становятся сплошным кровавым месивом. Алые полосы горят пуще, чем свечи в молебном зале. Но мальчик терпит; он терпит и удары по спине, когда отцу Вернону наскучивает возиться с руками. Хруст позвоночника за шумом крови практически не слышно.       Внутри я бесконечно кричу. Боль — моя и не моя одновременно — настолько сильная, что голос истерически срывается. Кожа непреодолимо горит, плавится, зудит. Я не могу дышать, задыхаюсь с каждым вдохом. Выдох едва ли успевает выйти через плотно сжатые губы.       Это длится бесконечно. Руки, спина, затем снова руки. Глаза впиваются в полотно с изображением плат Вероники, и это последнее, что я вижу, прежде чем ощутить сильную встряску за плечи.       Из глубин легких вырывается мой очередной крик.       — Сэм! Эй, эй, это всего лишь кошмар. Кошмар, малышка.       Я открываю глаза так резко, что бьющий по нем свет ослепляет. Лип стремительно притягивает меня в свои объятия, и я упираюсь лицом ему в шею, делая резкий вдох. Привычный запах шалфея и мыла наконец заставляют полностью очнуться от морока. Слезы льются по щекам, дрожащие руки беспрепятственно врезаются в ткань чужой футболки на спине и сжимают её. Волна облегчения накрывает стремительнее, чем осознание, что я наконец-таки проснулась.       Все закончилось. Боль наконец закончилась.       Тело по-прежнему содрогается от эмоций. Я жмусь к Липу как можно сильнее, совершенно не думая о том, что это неправильно. Цепляюсь за него, будто тону, будто все границы стерлись, размылись, оставив привкус жалости и ненависти к увиденному. Он все такой же твердый, теплый, он пахнет спокойствием. Широкая грудь упирается в мою, руки поглаживают волосы, и между нами совсем не остается пространства. Но это неважно.       Важно, что он здесь. Рядом.       — Я… Я…       Слова вылетают из меня вместе со всхлипами. Мысли беспорядочно путаются: умом я все еще там, в видении, по-прежнему терплю удары плетью и сдерживаю крик.       — Тише-тише, все в порядке. — Успокаивающий шепот Липа обжигает ухо. — Я здесь. Ужасно перепуганный и наверняка посидевший, но я тут, Сэмми. Я рядом.       — Он бил меня… Бил… плетью, — все еще задыхаясь твержу я. — Мои руки, Лип! Так много крови!       Все его тело напрягается.       — Кто бил тебя, малышка?       Я всхлипываю, и Липу приходится отодвинуться, чтобы взять мое лицо в свои ладони. В карих глазах — тревога, и чтобы хоть немного успокоиться я закусываю со всей силы губу, не смея отводить от его лица взгляда.       — Кто тебя бил, Сэм? Ну же, давай, ты можешь сказать мне.       Он стирает большим пальцем с моих щек слезы и пытается улыбнуться. Его глаза твердят: «Ты можешь доверять мне», и я делаю глубокий вдох, прежде чем сказать:       — П-пастор.       Лип замирает всего на секунду. Лицо каменеет, и ласковый взгляд становится настолько темным, что разгорающаяся в зрачках злость сбивает меня с толку.       — Это закончилось, Сэм, — серьезно проговаривает он. Я хочу опустить голову, потому что не могу и дальше видеть, как он прячет от меня еще одну свою тайну, но не могу — пальцы Липа обхватывают лицо еще сильнее. — Больше тебя никто и пальцем не коснется.       — Обещаешь?       Мой голос дрожит. Я знаю, что просить его об этом — глупо, но прямо сейчас, в эту самую секунду, Лип единственный, кто держит меня за руку, чтобы я не упала под гнетом своих ощущений и страхов. Он всегда это делал. И, боже, я так доверяю ему, что сама не верю, что делаю это.       Мы никто друг другу. Не друзья, не любовники, нас не связывает ничего, кроме стражей и Ойши. Но я все равно ему верю. Верю, как себе, пусть и не знаю, кто я на самом деле. Что-то между нами укоренилось с самого начала. Незримое, ощущаемое, вызывающее то, чего никогда не вызвало прежде.       Понимание.       — Обещаю. Я сделаю все, чтобы этого никогда больше не произошло.       Его губы осторожно — так, словно руках Липа сейчас нечто ценное, и оно ценнее всего мира — касаются моего лба. Он снова прижимает меня к своей груди.       — Знала бы ты, какой ужас я пережил, пока пытался тебя разбудить.       — Прости.       Он усмехается.       — Даже не думай извиняться, Сэмми, все в порядке. Кроме, пожалуй, моего сердца. Таких криков я уже давным-давно не слышал.       Виском я сильнее упираюсь куда-то в его плечо, и пока постепенно восстанавливаю дыхание, руками обнимая талию Липа, вслушиваюсь в его сердцебиение.       Бум-бум-бум. Пулеметная очередь.       Мы сидим так еще очень долго. В объятиях Липа я чувствую себя абсолютно защищенной. В безопасности от всех бед, кошмаров, видений и прочего. Нет стеснения, робости, нет раздражения. Я не понимаю, что чувствую, но оно важно, оно… будто заставляет меня наконец-таки нормально задышать.       Это правильно, Сэм. Это то, чего ты прежде никогда не получала — поддержку.       — Успокоилась? — тихо интересуется Лип.       Я неловко выпускаю его из объятий и киваю. Утираю опухшее лицо, заправляя волосы за уши, и упираюсь взглядом вниз, на свои руки.       — Хорошо.       Лип накрывает их своею.       — Тогда, может, чаю?       — Думаю, было бы славно, — измученно улыбаюсь я. Наши взгляды встречаются. — Спасибо.       — Пустяки, Сэмми. Чтоб не видеть твоих слез я готов день и ночь напролет делать тебе чай, готовить завтрак, ну и давать в аренду свою грудь, чтобы успокоить. Видишь, на какие свершения я готов ради тебя.       Он улыбается. Бесконечно тепло и нежно, отчего внутри у меня что-то переворачивается. По-прежнему взъерошенный вид кажется мне очень красивым, привычным, как и сам Лип, а его пронизывающий и пристальный взгляд вселяет в меня спокойствие. В ощущение, что так и должно быть. В правильность реакций на его присутствие рядом.       Кажется, я даже краснею. Хотя, казалось бы, куда еще больше — мой вид наверняка напоминает сбежавшего из Китая ребенка, отчаянно ищущего свою маму. Лип слегка сжимает мою руку, и тепло бинтов проходится по коже, как несильный заряд тока. Все, чего я сейчас хочу — просто сидеть так, в тишине, не чувствуя себя одинокой, и смотреть на него. Изучать его лицо, словно впервые его вижу, ощущать его руку на своей и навсегда забыть о том, что со мной было. Разве я так много прошу?        Вибрация мобильного доносится откуда-то со стороны. Лип мельком переводит туда взгляд и неловко убирает руку, после чего прокашливается.       — Сделаю нам чай.       Он резво поднимается на ноги. Рука ерошит волосы, кончики которых не прячут порозовевших ушей. Лип стремительно уходит из комнаты, и мое лицо загорается пуще прежнего.       Что это только что было между нами? Что за странное ощущение, от которого сердце стучит гораздо быстрее, чем нужно? Что за…       Настойчивая вибрация, будто до меня пытается дозвониться сама Королева Елизавета, все никак не затихает. Я кидаю мимолетный взгляд на дисплей, где высвечивается «Дэнис» и, вздыхая, блокирую экран. Тот малыш, с которым я нянчилась давным-давно исчез. Мой брат уже совсем другой, и если я дам слабину, он начнет пользоваться ей всякий раз, когда ему будет это удобно. Этого нельзя допустить.       Как бы мне не было его жаль, я не могу ему больше помочь. Я устала. Я не вывезу этого и дальше.       Вы уверены, что хотите внести контакт «Дэнис» в черный список?       Палец останавливается на кнопке: «Да, хочу».       Сделай это, Сэм, — внутренне уговариваю себя я. — Просто сделай это, ему пора самому научиться справляться с проблемами.       Мне требуется десять секунд, чтобы решиться, прежде чем нажать на нее. И еще десять, чтобы уверовать себя в том, что я все сделала правильно.       Надеюсь, я об этом не пожалею.