Бойтесь темноты

      Идея тащиться в один из корпусов национальной библиотеки еще с самого начала показалась мне весьма идиотской. Во-первых, потому что можно было начать хотя бы с обычной. Во-вторых, морально я разбита настолько, что встать с кровати – уже подвиг.       Подвиг, из-за которого я чувствую себя униженной. Уж лучше бы я так и осталась в кровати.       — Выше нос, Сэмми. — Глядя на меня из-под пушистых ресниц Лип переворачивает страницу найденной на стеллаже книги, а после устремляет глаза в текст. — Все как ты и хотела: куча книжек, библиотека и никакой романтики между нами.       Я закатываю глаза и берусь за следующий печатный однотомник, связанный с направлениями в религии. Несмотря на теплый свет от работающих над головой ламп, пространство пугает своей громадностью и величеством. Огромное количество стеллажей – вверху, откуда виднеются балконы и ниже, где мы – резной потолок, ряды столов немногим дальше и удобные кресла. Пахнет бумагой, смесью чужих духов и чем-то свежим. Невиданная красота, какой не найдешь ни в одной библиотеке возле дома. Быть здесь – уже событие, но по сравнению с остальными посетителями, одетыми будто с иголочки, я выгляжу глупо в своих спортивных штанах, растянутом худи и с туго стянутыми в хвост волосами, что при переломах лучей выглядят сальными.       Кожа затылка ощутимо горит. Окружающие поглядывают на меня так, будто это я устроила Холокост, была инициатором теракта с Башнями-близнецами и теперь собираюсь повторить Бхопальскую катастрофу.       Я накидываю капюшон и делаю глубокий вдох, затравленно оглядываясь по сторонам. На Липа смотрят не менее заинтересовано, и в этих взглядах нет какого-либо осуждения. В отличие от побитой морально меня, Лип смотрится на своем месте. Ему идет книга, идут темные тона и даже дедовский плащ, успевший высохнуть. Влажные волосы, зачесанные назад, делают его лицо острее, пухловатые губы дрожат в ухмылке. Молодые девушки косятся на него с выражением вроде: «Боже, горячее этого парня может быть только Иисус или Бен Барнс, что в принципе одно и то же», но Лип не обращает на это внимания. Ему, кажется, вообще все равно на происходящее, и на мое недовольство в том числе.       Почему я начала замечать это только сейчас? В смысле, неужели на него и до этого смотрели именно так? Бессмыслица какая-то.       Я делаю еще одну попытку вникнуть в текст, но с треском проигрываю. Мыслей-паразитов все больше, память никак не оставляет увиденное во сне, голос разума истошно кричит, что мои недавние видения что-то значат. Они словно мой незримый путь к правде, нить, за которую стоит цепляться в попытке выяснить кто – или что? – я. Что если это чье-то прошлое, значит, как бы сильно оно не изменило будущее человека, живущего лишь в боли и жестокости в лице пастора, он где-то рядом. Возможно, прямо передо мной.       В этом просто не остается никаких сомнений. У Липа на руках те же бинты, что и у Фреда, в его извечном веселье скрывается потаенная злость, которую он еще ни разу не выпустил наружу. Лип был там. Он чувствовал то же, что и я вовремя неприятной процессии после мессы.       Не стыкуется лишь одно – его имя. Намеренно взял второе? Или попросту сменил, чтобы выкинуть прошлое? Зачем ему стражи и как вышло, что он тоже начал их видеть? Его смерть… связано ли это с тем, что приют так быстро прикрыли? Я не знаю, о чем думать.       Как спросить об этом? Как быть уверенной в своих догадках, когда по-прежнему остается так много странного и не раскрытого за спиной? Слишком сложно и запутанно.       Я снова упираюсь в книгу глазами, но не вижу текста. Не понимаю, о чем читаю, что именно нужно найти, чтобы облегчить жизнь. Ни в одной из книг нет того, что мы ищем. Ни единого упоминания про стражей, про их проявление или цели. Ни единой зацепки, хоть намека! Пустая трата времени, сил и моих нервных клеток. Легче разгадать мотивы Сама Хусейна, нежели понять: откуда взялись эти стремные мужчины и каков божественный замысел в этом водовороте абсурда.       — Прекрати вздыхать так, будто я заставляю тебя выучить Библию наизусть. — Лип снова поднимает глаза на меня. Я откидываюсь на стул, который издает характерный скрип, и ловлю еще одну порцию взглядов со стороны. Бесит. — Если тебе станет от этой информации легче, то я тоже ничего пока не нашел. И мне очень не хочется расстраиваться от мысли, что не найду. Твой настрой на это располагает.       — Они смотрят, — кивком указываю себе за спину. — Меня это бесит.       — Не пробовала не обращать на них внимания? — он вздергивает бровь и откладывает книгу. — Ты видишь их впервые в жизни.       — Из твоих уст звучит логично, но давай будем реалистами: все люди на свете беспокоятся о своем внешнем виде. И к сожалению, я не исключение из правил, учитывая, что ты потащил меня невесть куда в прикидоне похуже своего.       — С каких пор ты стала так зациклена на своей внешности, Сэмми?       — С тех самых, как увидела, что твой чудаковатый вид нравится окружающим гораздо больше.       Лип сдерживает улыбку и прикладывает кулак к губам. В любой другой ситуации я бы не ляпнула подобного, но сейчас я и правда чувствую себя такой уродиной, что ничего не могу с собой поделать. Мне неуютно в моей неброской, почти домашней одежде. Неуютно, что я так и не приняла душ и не помыла голову. Боже, да я даже не накрасилась, проделав такой путь от дома до центра города! Зависимость от мнения окружающих, ожидание их положительной оценки и одобрительных взглядов – моя ахиллесова пята. Я просто ненавижу быть объектом внимания. Именно так выглядит вред низкой самооценки.       — Не могу понять: ты ревнуешь или злишься, что я такой привлекательный?       — Я раздражена. Мы вдали от дома, я не выспалась, промокла, а еще у меня почти закончились сигареты. Твоя нарциссическая натура здесь совершенно не причем.       — Звучит как самая ужасная и наглая ложь, что я слышал. — Лип качает головой. — Пробовала хоть раз говорить правду?       — Правда в том, что я хочу домой. За два часа поисков мы так ничего и не нашли. Тебе не кажется, что это бесполезно?       — Мне кажется, что ты изначально нацелилась на проигрыш. И до сих не могу понять твоего негодования, ведь, согласись, какая разница, что подумают о тебе окружающие? Ну да, твоя пуделевидная прическа слегка потерпела изменений, но мир из-за этого не остановил своего движения. Считай мои слова за что хочешь, но даже так ты все равно выглядишь лучше, чем те две девули возле стеллажа наверху. А они, между прочим, уже почти не оставили живого места у меня на лице. Тебе стоит брать с них пример.       — Обойдусь, — фыркаю я. — Купайся в лучах славы, пока можешь.       — Ладно, ни-разу-не-ревную-и-вообще-не-злюсь Сэм, давай-ка сделаем пятиминутный перерыв. Так сказать, во благо твоих нервов и моего душевного спокойствия.       Лип поднимается из-за стола. Я удивленно вздергиваю брови.       — Ты что, только что пошел мне на уступок?       — Решил дать тебе возможность перебеситься. Хотя сомневаюсь, что поможет.       — Боже, да твое великодушие не знает границ!       Я поднимаюсь из-за стола и, прежде чем схватить куртку со стула, мельком скашиваю взгляд. Расслабленный, разминающий затекшую шею и плечи Лип ухмыляется, и эта ухмылка вынуждает меня запоздало поджать губы, чтобы не задерживаться на ней глазами как можно дольше.       — Знаешь, Сэмми, твоя проблема в том, что как бы сильно тебе не хотелось уколоть меня, у тебя не получается. — Лип встречается со мной взглядом и подхватывает книгу в руки. — Но я ценю каждую попытку. Уже даже начал подсчет, чтобы посмотреть через какое время ты все-таки добьешься успеха.       — Возможно, куда раньше, чем ты думаешь.       — Сильно сомневаюсь, пупсик.       Я хмыкаю и прохожу мимо, понимая, что злюсь непонятно из-за чего. Как самая настоящая школьница, которой в голову ударил пубертат, и она не знает, как с ним правильно справляться. Дело ведь не в моем внешнем виде, не во взглядах окружающих, не в том, что я все еще не могу привыкнуть к реальности после увиденного. Даже не в Липе или том, что было после моего пробуждения. Тогда в чем, черт возьми?       Ответ на этот вопрос односложный. Я больше не могу делать вид, что не напугана происходящим, как и не могу успокоить водоворот мыслей, крутящихся вокруг сиротского приюта в Дувре. Не могу сидеть, искать хоть какую-то зацепку в отношении стражей, пока инстинкт самосохранения кричит мне, что опасность все ближе. Мы копаемся, но не там, движемся не в ту сторону. Стражи на несколько шагов впереди, а мы по-прежнему топчемся на месте, не зная, что делать. Мы проигрываем, и это очевидно – без знаний, без понимания, как побороть сверхъестественное меня в конце концов найдут. А я не хочу знать, что все это время была в чужом теле и проживала чужую жизнь, украв её у кого-то. Я не готова к правде, как бы сильно не храбрилась.       С этой мыслью я выскальзываю на улицу, пристраиваясь возле кирпично-красной арки, служащей входом на территорию библиотеки. Затянутое облаками небо угрюмо глядит на меня в ответ, когда я поднимаю голову. Холодно, ветрено, веет безысходностью и желанием опустить руки. Нет сил полноценно вздохнуть и наконец выдохнуть.       Лип проходит мимо. Я провожаю его фигуру взглядом. Нам обоим нужно о многом подумать. Пусть мы больше и не обсуждали случившееся, заметное волнение будто расползлось под кожей эфемерным узором. Я чувствую это, вижу, как бы не пыталась игнорировать. Напускная маска извечного весельчака Липа уже не помогает ему скрывать истинных эмоций. Нет, не так – она все еще на нем, но я отчетливо различаю её края, расходящиеся трещинами. Мне это не нравится. Все, вплоть до этой самой секунды.       В пачке осталась последняя сигарета. Я верчу её меж пальцев, кусаю край губы и не могу понять, что делать. Происходящее кажется таким бесполезным и ненужным, что хочется сбежать. Вновь укрыться в комнате, как в детстве, надеясь, что подкроватный монстр и в этот раз испугается одеяла. Что попытка спрятаться поможет, ведь это нормальная практика – убегать от того, чего страшишься, в тайне надеясь, что оно исчезнет само по себе. Но реальность так не работает.       Скверность бытия в том, что приходится встречаться со своими страхами лицом к лицу, и любая попытка избежать этого сулит лишь огромный шквал проблем.       Нужно подумать. Разложить по полочкам хаотично разбросанные мысли, вспомнить, что говорила Ойша еще тогда, в первую нашу встречу. Может, это и есть подсказка?       Огонь от потрепанной зажигалки останавливается возле края сигареты. Я смотрю на него долго, упорно, как завороженная, заставляя себя вернуться на неделю назад. Перебираю каждое из воспоминаний, словно ряды на книжной полке. Одно за другим.       «Разберись-ка сначала в себе и своем прошлом.»       Прошлое. Что такого может быть в моем прошлом? Ни смертей, ни болезней, ни серьезных травм в буквальном и фигуральном смыслах. Ответ так близко, но и в то же время далеко, что злость накатывает обжигающим приливом. Для того, чтобы вернуться к своему прошлому требуется для начала победить гордость и обиды, а у меня с этим дела весьма плохи, если не сказать, что плачевны до истерики. Ох, боже.       Должна ли я это сделать? Стоит ли это того, чтобы знать? Ведь правда порой бьет гораздо больнее, чем ложь или замалчивание. Нужно ли жертвовать моральным спокойствием, чтобы распутать глубок тайн, что так сильно стягивает горло? Мне кажется, я совершаю ошибку: лезу туда, куда не должна лезть, но четкое понимание необходимости этой правды, хотя бы одного внятного ответа вызывает хрупкую, едва ли видимую надежду. Надежду на то, что все закончится. Когда-то же должно.       Пальцы незатейливо подцепляют мобильный из кармана куртки. Звонить Дарлин не имеет смысла – наши разговоры не длятся дольше трех минут, с учетом, что большую часть времени мне приходится молчать и только слушать. С отцом после последнего инцидента мы не разговариваем, и даже если небо упадет на землю, я вряд ли решусь ему позвонить. Дэнис… ну уж нет, не после того как я отправила его в черный список. Остается бабушка.       Я так и не позвонила ей. Не нашла в себе сил после того, как почувствовала себя дерьмом, с которым она меня смешала. Знаю, что это глупо, но… можно раз, хоть один единственный раз встать на мое место, чтобы увидеть, что этот чертов мир не должен крутиться вокруг Дэниса. Что помимо него есть еще я – со своими болячками, страхами и неудачами. Со своими, мать его, чувствами, от которых распирает каждый божий раз, когда я остаюсь одна и надеюсь, что это прекратится. Сколько бы раз я не проглатывала обиду, прекрасно понимая, что возраст бабули благоволит к причитаниям и поучениям по поводу и без, сколько бы не старалась возыметь хотя бы какого-нибудь сочувствия – бестолку. Она так старательно пыталась не делить нас с Дэнисом, что по итогу перестала понимать, каково это – быть порознь, жить каждому свою жизнь.       Живу ли я свою так, как мне хочется? Абсолютно нет. Все в конечном итоге сводится к Дэнису и его проблемам масштабом в континент. И я прекрасно понимаю, что бабушка наверняка злится и считает меня безалаберной эгоисткой. Но я не такая. Не в отношении близких, которых вопреки неприязни и ненависти в определенных аспектах все равно люблю.       Бабуля нужна мне как никогда, а это значит, что мне снова нужно пойти на попятную. Ради нас обеих.       Долгие гудки на том конце провода заставляют руки, скованные холодом, покрыться липкой коркой пота. Проникающий в легкие дым царапает трахею, и я откашливаюсь, опуская голову. Ветер проходится по лицу и заползает за края расстегнутой куртки, в которую я тут же озябло кутаюсь.       — Если ты все-таки решила извиниться, то знай: я приму извинения лишь из вежливости, — бурчит в трубку бабушка, когда я уже теряю всякую надежду на ответ. Облегченный выдох срывается с губ в такт нового ветка ветра.       — Привет. И прости, что я такая грубиянка.       — Я злюсь уже немного меньше.       — Ты в праве. Я знаю, что не должна была вести себя подобным образом. — В тебе проснулась совесть? Видимо, до этого момента стоило дожить, чтобы лично убедиться в её существовании.       — Ба…       — Даже не думай, Сэм. Я знаю тебя, как свои пять пальцев, не вешай мне лапшу на уши и не придуривайся, что искренне сожалеешь за сказанное. Я ведь знаю, что ни черта ты не сожалеешь!       Какая же ты все-таки проницательная.       — Давай просто сделаем вид, что этого не было, ладно?       — Случившегося не изменишь, — фыркает бабушка. — Но я сделаю тебе скидку, потому что твой братец и правда усложняет жизнь всем, кому только вздумается.       — Тогда разреши мне спросить кое-что, — неуверенно тяну я.       — Мои дела прекрасно. Деньги получила, с твоей матерью связь не поддерживаю, а Дэнису больше не верю. Или ты хочешь пополнить список вопросов?       Улыбка расплывается по наитию, и в этот самый момент я понимаю, как сильно скучаю по ней. По этому напускному строгому тону, ответам в манере: «Угадай, что скажу в этот раз», по выражению лица. Если бы можно было материализоваться в Дувр, чтобы обнять её, я сделала бы это.       — Хочу, если ты все-таки не против.       — Валяй, пока у меня хорошее настроение.       За это я и люблю её. Больше, чем Дарлин, отца и Дэниса вместе взятых.       Я делаю еще одну затяжку, дабы собраться с силами и оглядываюсь – не хочу, чтобы здесь появился Лип и все испортил.       — Со мной ничего такого не приключалось в детстве?       На пару секунд повисает молчание. Я бросаю окурок в урну и покорно жду, что скажет бабушка после того, как её глаза вернутся в нормальное положение. Уверена – она снова закатила их, едва сдержавшись от злорадного смешка.       — Ты про случай, когда описалась во время грозы?       Так и знала, что ты припомнишь этот случай.       — Нет, я имею ввиду что-то, эм, более существенное.       — Существенным было то, что я стирала твои вещи руками, Сэм, и тогда у нас еще не было стиральной машинки.       — Боже, ба, ты поняла, о чем я.       Лицо моментально становится пунцовым. Позорные моменты из детства существуют у каждого, но если кто-то начинает припоминать о моих, я до конца дня не могу забыть это воспоминание, все еще в тайне надеясь, что оно волшебным образом исчезнет.       Мне было пять. Пять, черт возьми! И да, громкие звуки действительно пугали меня настолько, что я с легкостью могла наделать в штаны, как самая настоящая трусиха. В то время слишком многое выводило меня из привычного равновесия, и извечные крики Дарлин, в том числе метания чего-нибудь из предметов интерьера, наводили тревогу и ужас. Я боялась, что однажды что-нибудь из этого прилетит в меня, настолько она была неуравновешенная во время послеродовой депрессии.       — Ничего такого, за что тебе стоило бы беспокоиться, — наконец выдает бабушка. — Перелом пальца – единственное, что приходит мне на ум. И его, к слову, можно было бы избежать, не скачи ты по кровати, как умалишенная. Одеяльные гонки, как же ж!       — А что-нибудь из совсем раннего детства?       Бабушка вновь замолкает, и я судорожно думаю о том, что зря решила позвонить. Все позорные и постыдные события собственной жизни я помню и без нее.       — Зачем тебе эта информация, Сэм? – в её голосе проскакивает нота беспокойства. — Что-то случилось? Вернулось недержание?       — Забудь. — Я прохожусь ладонью по холодному лицу. — Это теперь не так уж и важно. Видимо, я просто себя накручиваю.       — Прекрати разговаривать со мной загадками!       — Ребусы по твоей части, ба, — усмехаюсь я. — За три минуты нашего разговора ты выдала столько, что я начинаю сомневаться, в себе ли ты на самом деле.       — Я в себе, маленькая грубиянка! И я все еще злюсь, если ты до сих пор не в курсе! Ты перестала звонить, вешаешь трубку, когда вздумается, решаешь игнорировать мои просьбы! Нравится чувствовать неуважение? А ведь я только начала разговаривать с тобой также, как и ты со мной!       — Я же извинилась!       — К бесу твои извинения! Мне не тринадцать лет, чтобы проглотить подобное! Хочешь услышать что-то о том, что случилось – позвони своей матери! Уж она-то должна ответить на все твои дурацкие вопросы, она же все-таки твоя мать! У меня здесь не бюро тайн твоего прошлого! Эта история – не моя боль и не мои чертовы проблемы!       Я не успеваю даже вставить слово, как она вешает трубку.       Что ж, один-один, бабуля.       — Презент для поднятия настроения.       Я вздрагиваю, резко оборачиваясь. Стакан с кофе в руке Липа чуть не летит на влажный асфальт. Тихий смешок, раздающийся следом и вовсе лишает меня какого-либо настроения.       — Кажется, разговоры по душам закончились весьма плачевно?       — Твоими молитвами, — буркаю я и перехватываю стакан с кофе. Лип отходит к стене. Облокачивается на нее спиной, беря собственное кофе двумя руками, и склоняет голову немного вбок, продолжая рассматривать меня так, словно все это до боли занимательно. Кончики рыжих волос спадают на лоб.       — Выяснила что хотела? — интересуется он, прежде чем отпить из стакана. Я обессилено пристраиваюсь рядом, едва ли упираясь в его плечом собственным. — Судя по недовольному лицу, смею предположить, что нет.       — У меня откровенно плохо выходит говорить с бабушкой, когда она не в настроении. Это именно тот случай. Не злись она из-за всяких мелочей, быть может, из нашего разговора вышло бы что-то толковое.       — Каких мелочей?       — Тех самых, когда здравомыслящий человек отказывается помогать своему брату-наркоману, который охотится за чужими кошельками в надежде выбить себе хоть немного на дозу и не сесть при этом за решетку.       — Звучит… нелепо, уж прости за мою откровенность.       — Потому что моя жизнь – одна сплошная нелепость. Я три раза сдавала Дэниса в рехаб. Три чертовых раза, надеясь, что он одумается! За последний мне вообще пришлось выложить кругленькую сумму из-за хвалебных отзывов в Гугле, и что я получила взамен? Этот остолоп все равно взялся за старое! И раз уж я решилась возомнить себя Матерью Терезой, значит до конца жизни обязана помогать Дэнису встать на путь истинный. Но кто бы помог мне, а? Кто бы хоть раз спросил, каково мне в этом адском котле под названием жизнь?       — Даже не знаю, что абсурднее: мнение твоей бабули или ты в образе Матери Терезы, которая не слишком хорошо кончила, — усмехается Лип. — Звучит паршиво, с какой стороны не посмотри.       — И это даже не верхушка Айсберга. — Я протяжно выдыхаю, опуская взгляд на носы своих ботинок. — Я плаваю в дерьме сколько себя помню. С каждым днем его все больше, все тяжелее и тошнотворнее плыть к берегу и не видеть его. Я просто застряла в чертовой матрице. Или чьей-то заднице, что куда очевиднее. Больше не могу так. К горлу от сказанного подкатывает ком. Ни тяжелее, ни легче. Все становится только запутаннее. Я начала параноить, ждать удара или встречи со своими страхами. Начала сомневаться в том, могу ли продержаться еще немного, чтобы просто пережить этот день. Пора уже просто признаться: у меня не осталось никаких сил держаться на плаву.       — Ты не обязана справляться с этим одна.       — Моим родителям нет до этого дела. Ни до меня, ни до того, что их сын по-настоящему болен. Бабушка в это во все не полезет подавно, она может лишь давать наставления и раздражаться, когда кто-то их не выполняет. А что касается остальных… по правде говоря, сложно рассчитывать на кого-то, когда всю жизнь полагаешься только на себя. День за днем, просыпаясь каждое утро и понимая, что в этом большом мире нет никого и ничего, что по щелчку пальцев вырвет из-под ребер это ощущение. Я просто… одна, и вести эту борьбу изо дня в день становится невозможно.       Я замолкаю. Никогда прежде я не говорила так много ни о себе, ни о своей семье. Кому нужно это нытье, кроме меня самой? Чему Дарлин меня и научила, так это тому, что порой прятать свои чувства – правильно и нужно, как бы сильно не заходилось за грудной клеткой от боли. Ведь боль – это сила, которая заставляет вставать с кровати и идти дальше.       Но я больше не могу. Идти, тянуть себя за кожу в попытке ухватиться за свой скелет, чтобы преодолеть всю эту тяжесть ответственности. Я столько лет живу в этом эмоциональном диапазоне, что тошно. Чертов сон лишь усилил это ощущение, и как бы я не пыталась отвлечься, не помогает. Тяжесть давит настолько, что мне едва удается стоять на ногах.       Я прикрываю веки и делаю глубокий вдох, чтобы упокоиться. Лип выжидающе молчит и каким-то образом находит мои пальцы своими, едва касаясь костяшками тыльной стороны моей ладони. Я поднимаю голову, скашивая взгляд в его сторону, и закусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать подступающие к глазам слезы.       Уже второй раз за сегодня я показываю этому парню свою слабость. И боже, как же это жалко.       — Все в порядке, Сэмми. Выговорись. Уверен, ты долгое время вынашивала все в себе. Нельзя копить боль, если она уже давным-давно вышла за края.       Рука Липа наконец прикасается к моей, и то, как он сжимает её вызывает дрожь нижней губы. Я делаю вдох и на выдох выходит лишь рваный всхлип.       — Я просто очень устала. Чувствовать себя виноватой, неуверенной в том, что поступаю правильно, цепляться за надежду однажды выдохнуть. Во мне ничего не осталось, кроме гнетущей пустоты и страха.       — Это нормально, — уголок его губ слегка дергается в сторону. — Чувствовать себя так, будто никогда из этого не выберешься. Мы все с этим сталкиваемся, каждый по-разному. Но это совсем не значит, что у тебя не получится, Сэм. Плохие времена – закономерность этой чертовой жизни. Но ты справишься.       — Как? Как с этим вообще можно справиться?       Рука Липа скользит прямиком к моему лицу и утирает дорожку слез, сумевших просочиться наружу.       — Просто перестань уже полагаться лишь на себя, сделай тайм-аут. Ты больше не одна. Тебе незачем бояться разделить свою ношу с кем-то еще. Ты и так слишком долго с этим боролась.       Его взгляд, теплящийся чем-то абсолютно другим, выбивает из легких весь воздух. До меня только сейчас начинает доходить, что именно Лип имеет ввиду. Не просто поверить заверению, что все наладится, он просит перестать прятаться за образом, который я выстроила. Не быть всесильной, коей я пытаюсь казаться все это время.       Откройся мне, — читаю я в его глазах.       Я бы сделала это, если бы была уверена, что знаю тебя, — наверняка отражается в моих.       Как бы искренне он не смотрел на меня, как бы сильно мне не хотелось сделать так, как он просит, я понимаю, что не могу. Лип – все еще закрытая книга. Да, с гаммой живых эмоций, которые он не боится показывать миру, с шутками и порой верными на счет всего словами, но я ничего не знаю о нем. Не знаю, кто он. Не знаю, что заставляет его быть здесь, двигаться в одном направлении со мной и помогать. Что стоит за его плечами, о чем он в конце концов думает. Я не знаю его.       И как бы глупо это все не было, я хочу знать. Не из-за Ойши, стражей или любой другой причины, по которой мы сейчас здесь. Я хочу этого, потому что там – внутри себя, в подсознании – я знаю, что мы с ним ничем не отличаемся друг от друга. Что Лип понимает меня больше, чем кто-либо другой за всю мою жизнь. Знает, как сложно быть одиноким, когда искренне хочешь любви. Неважно чьей: материнской или отцовской, парня или девушки, друга или подруги. Ты просто… знаешь, что тебя любят. Что ты нужен, несмотря на весь ворох проблем и неудач в прошлом.       Именно поэтому я не могу. Не могу раскрыться ему тогда, когда сам он – ходячая энциклопедия тайн и секретов. Быть может, позже, когда он будет к этому готов. Когда мы оба по-настоящему будем к этому готовы.       — Я знаю, что должна, но не могу. Я слишком много раз обжигалась, чтобы допустить это снова.       Я касаюсь его руки, отстраняя её от своего лица, и несмело сжимаю в ответ. Лип с надеждой заглядывает мне в глаза.       — Ты можешь доверять мне, Сэм.       Я уже доверяю. Но знал бы ты, как сильно я боюсь оступиться.       — Я знаю. Но я не могу больше ошибаться, Лип. Слишком много ошибок, которые не сотрет ни один ластик в мире.       Я пытаюсь проглотить ком, что застревает поперек горла. Лип невесело усмехается.       — Ты боишься, — заканчивает за меня он. Я неуклюже киваю. — Я понимаю, Сэм, все прекрасно понимаю. Дело не во мне, а в том, что ты очень много раз обжигалась. Но что тогда делать мне? Что я должен сделать, чтобы ты перестала бояться?       На несколько долгих секунд я теряюсь. Дрожь ощутимо колет кончики пальцев, под которыми все еще чувствуется тепло руки Липа. Внутри меня дрожь не меньшая, и единственное, чего я хочу прямо сейчас – это чтобы он снова, вопреки всему, коснулся моего лица. Чтобы это ощущение рядом с ним перестало казаться мне таким… тягостным и неправильным. Очевидным.       — Что мне делать? — шепчет Лип.       — Я не знаю.       Он заправляет выбившую прядь мне за ухо, и грустная улыбка на его губах еще сильнее заставляет грудную клетку заныть от столь сильных толчков беспокойного сердца. Холодный ветер мажет по разгоряченным щекам, я задерживаю дыхание и молюсь, чтобы этот момент продлился как можно дольше. Не из-за нашего физического или зрительного контакта, вовсе нет. Потому что Лип сейчас ближе, как никогда.       — Ты знаешь, Сэм, просто вряд ли хочешь в этом признаться. Я жил в этом ощущении столько времени, считай, большую часть своего существования, что научился различать, когда ложь самому себе становится бременем. Изо дня в день оно все тяжелее, ты прогибаешься, перестаешь видеть, как все ближе ступаешь к краю бездны, из которой нет выхода. Твой полет в пустоту – не решение. Легче не станет, если закроешь глаза, уши и будешь орать о том, что все хорошо. Тебе нужен кто-то, чтобы разделить это бремя. Потому прекрати уже так сильно стараться утянуть себя на дно.       Новый всхлип неосознанно вырывается из горла. Лип притягивает меня к груди. Запах сандала, смешенного с влагой от потрепанной кожи плаща, врывается нос.       — Как я могу не бояться, если я не знаю, что будет дальше? Что будет со мной, кто я на самом деле? Как продолжать бороться, если мне страшно от мысли, что моя жизнь мне на самом деле не принадлежит? Что мой долбанутый брат не появится снова, не прижмет меня к стене и не стрясет с меня все, что у меня осталось? Как, Лип? Как я должна разделить это бремя, если не знаю тебя? Настоящего тебя.       — Я и сам не знаю настоящего себя, Сэм. Уже и не помню, когда был им после собственной смерти. Я вроде бы жив, вроде бы делаю что-то, но на деле всего лишь тело, что просто болит. Каждый раз, когда я думаю об этом, когда снова хочу чувствовать себя по-настоящему живым, все, что остается мне на итог – это пустота. Ничем не заполняемая пустота, сколько бы я ни пытался сделать с ней что-нибудь. Именно поэтому мы и нужны друг другу. Просто помоги мне найти смысл, чтобы начать чувствовать хотя бы что-то, кроме бесконечной вины и злости. Потому что, по правде, я тоже очень устал от этого.       Сердце в груди сжимается настолько, что становится нечем дышать. Я резко вскидываю голову. Лицо Липа достаточно близко, его дыхание мягко касается моего лица. В карих глазах отражается мольба, в них столько боли и отчаяния, столько… не сказанного вслух, что оцепенение поражает каждую клетку моего тела. Мы будто оба сбились с пути. Запутались во всем этом водовороте отчаяния, что никто из нас не знает, как вообще можно двигаться дальше. Как снова собрать себя по кусочкам и стать цельными вопреки неуверенности и страхам, в которых так сложно признаться? Наступит ли этот момент хоть когда-нибудь?       Не сомневаюсь, пройдет время и это наверняка закончится. За всеми черными полосами следуют белые, за каждым несчастьем приходит что-то хорошее, а за каждым хорошим – плата по счетам. Но в нынешней ситуации вряд ли имеет смысл надеяться на пусть и маленькое, но чудо. Не тогда, когда внутри ты по-прежнему сломан, и единственное, что тебе остается – делать вид, что это не так. Настолько маленькая ложь, будь она даже во благо, так или иначе приносит еще больше проблем. Все то же бегство, но уже от себя в попытке переждать плохую погоду, чтобы увидеть вслед за этим солнце.       — Я доверяю тебе с той минуты, как ты вытащил меня из метро, — осипшим голосом признаюсь я. — И я ни разу не усомнилась в этом решении. Потому, пожалуйста, не заставь меня пожалеть об этом, Лип.       Он улыбается, и в этот момент я думаю, что даже при грозовом небе Лип – блики того самого солнца, возникающие уже после дождя.       — Обещаю, — шепотом отвечает он.

* * *

      — Ты… зайдешь? — несмело интересуюсь я, когда дергаю за ручку двери и тяну её на себя.       Лип стоит позади. Запах, что исходит от него, все еще обжигает нос и навевает недавние воспоминания, из-за которых сердце как мяч попрыгун, набирающий скорость с каждой секундой все сильней.       — В другой раз, Сэмми. Тебе пора хорошенько отдохнуть от моего общества. На сегодня меня было слишком много.       Его руки убраны в карманы плаща, виноватая полуубылка украшает губы, а я чувствую, что не хочу отпускать его. Хочу затащить в свою квартиру, слушать все, о чем он говорит или молчит, прогнать ту реальность, в которой снова остаюсь одна наедине со своими демонами.       — Все в порядке, я совсем не против.       — Я против. — Лип качает головой. — Нам нужно переварить сегодняшнее. Понять, что делать дальше, раз уж мы ничего не нашли.       Мы действительно не нашли ничего, что хоть как-то могло бы натолкнуть на стражей. После возвращения в библиотеку все книги, которые мы брали, не таили в себе какой-либо разгадки. Никаких упоминаний стражей, никаких зацепок. Завтрашний день обещает новые поиски.       — Наверное, ты прав, — я закусываю край губы и перешагиваю через порог. — День был полон эмоциональных скачков, я все понимаю. Тебе тоже пришлось не сладко – терпеть мои слезы дважды за несколько часов.       — Эй, — он ловит меня руку и заставляет развернуться, — я совсем не жалею об этом. В смысле, видеть твои эмоции. Я благодарен, что ты поделилась ими со мной, а не с тем парнем, ведь тогда бы ему пришлось утешать тебя. Мне не нравится сама мысль об этом. Я забронировал это место намного раньше.       — Пожалуй.       Лип по-доброму усмехается. Между нами повисает молчание. Я смотрю на него, словно вижу под другим углом, и никак не могу отвести взгляда. Теплый свет ламп позади него мажет по рыжим волосам и плащу, легкая тень падает на лицо, покрытое россыпью бледных веснушек. В совокупности все в нем настолько… прекрасное, что сложно принимать горькую правду – он божественно красив. Особенно в эту самую секунду.       Его уверенный и твердый шаг за стуком крови становится не слышим. Я осознаю, что он приблизился и наклонился ко мне только в моменте, когда немного сухие губы мимолетно прикасаются ко лбу, оставляя на нем поцелуй и тепло. Сердце в миг начинает стучать еще быстрее, и сорвавшийся с губ выдох только и вызывает, что ухмылку у Липа.       — Сладких снов, Сэм.       Он скрывается также стремительно, как и весь воздух из легких. Минуту я еще ошарашенно стою у раскрытой двери, не в силах понять, что происходит. А после, быстро закрыв дверь, не удосуживаюсь даже включить свет, сползая по стене спиной с плотно закрытыми глазами.       В ушах и груди стоит грохот, лицо начинает горечь пуще горелки, пересохшие губы отчаянно ловят теплый воздух квартиры в попытке успокоиться.       Он поцеловал меня, а я позволила. Пусть в лоб, пусть мимолетно, но… у меня не было даже мысли остановить Липа.       Ты хотела этого. Перестань уже отрицать и просто признайся!       Но это куда сложнее, чем кажется. После сегодняшнего я начала относиться и смотреть на него совсем… иначе. Как если бы Дэнис вдруг бросил наркотики и начал заниматься спортом – с сомнением в происходящем, но с уверенностью, что все теперь станет правильным. Абсолютный диссонанс в мыслях, в чувствах, во всем. Вряд ли я хоть раз ощущала что-то подобное.       Лип удивляет от встречи к встрече. С ним я переживаю весь спектр своего эмоционального диапазона: от недоумения к неприязни, от раздражения до понимания, от злости к непонятному волнению, набирающему обороты. Рядом с ним я словно на американских горках, в привычном спокойствии не спрятаться, не натянуть его на лицо, сколько бы раз я не пыталась. С ним не так, как с Тони, с другими парнями, с которыми мне приходилось сталкиваться по воли судьбы. Лип непохож ни на одного из них, и в то же время я совсем не хочу, чтобы он хоть чем-то напоминал их. Он – другой, и в этом его особенность.       Я и правда не знаю, чего ожидать. Обычно незнание пугает, но в случае с Липом оно… предвкушающее. Как поездка в другой город, как найденный на чердаке сундук, как оставленная под дверьми коробка, содержимое которой так неистово хочется узнать. Меня пугает это, до чертиков пугает, но я совру, если скажу, что оно не будоражит. Я слишком люблю сюрпризы, чтобы отрицать сей факт – Лип абсолютно не предсказуем. Я убеждаюсь в этом с самой первой встречи. И где-то глубоко внутри жду, что он удивит меня снова.       Раздается дверной звонок. Я испуганно вздрагиваю. Подняться на ноги не составляет огромного труда; в голове только и грохочет: «Он вернулся, он здесь». Слишком опрометчиво и глупо думать иначе.       — Если ты собираешься извиниться, то лучше…       Договорить я не успеваю – резкий удар в область лица лишает меня не только дара речи, но и равновесия.