Бойтесь темноты

      — Знаешь, дамочка, каждое твое появление кажется мне карой небесной. Во имя святых, что ты забыла здесь?       Ойша преграждает мне путь и выглядит не менее удивленной, чем я сама. Темно-фиолетовое одеяние с длинными широкими руками касается пола, скрывая тем самым носы её туфель, темные по-мальчишески короткие волосы находятся в беспорядке, а карие, почти что черные глаза окидывают меня недобрым взглядом. То, как она складывает руки на груди и изгибает бровь уже не кажется мне чем-то раздражающим, скорее привычным и естественным в её манере не терять самообладания. Я рада её видеть. По крайней мере, пока она не насмехается надо мной и моими попытками разрулить ту кашу, которую я сама себе заварила.       — Не спрашивай о том, на что я не в силах ответить, — буркаю я и все-таки протискиваюсь мимо.       Ойша хмыкает.       — Ты должна сейчас раны залечивать, а вместо этого импульсивно рвешься вперед. Ну разве ты не с приветом?       — Считай как хочешь.       — Как мило, что ты наконец признаешь очевидное. О, и, кажется, ты перестала обращаться ко мне на «Вы», я растрогана до глубины души. — Она неспешно проходит мимо, усаживается на стул и прижимает ладони к поверхности стола. — Так чем обязана, дамочка? Судя по тому, что Липа здесь нет, ты либо выбралась в тайне, либо…       — Мы повздорили. Думала ты в курсе.       — Ты слишком переоцениваешь возможности того, кто любит говорить не по делу, — Ойша ухмыляется. — Птицу можно узнать лишь по тому, как она поёт.       Я приземляюсь напротив и вздыхаю.       — А духи?       — Они не докладывают мне о такой мелочи. Ваша жизнь для них не телешоу, не бери на себя так много. Видок у тебя максимально несчастный и без боевого окраса. Тяготит произошедшее?       Она окидывает меня заинтересованным взглядом, изгибая при этом бровь, и мне становится противно от самой себя уже в который раз за эти два дня, прошедших в полнейшей фрустрации.       В голосе Ойши нет злости, она всего лишь констатирует факт, будто видит меня насквозь. И как бы мне не хотелось признавать очевидное – она права. Я чувствую себя бесконечно паршиво – и вовсе не из-за физического недомогания, хотя не могу отрицать, что оно тоже имеет свое непосредственное влияние. Я абсолютно не знаю, что делать. С собой, с этими эмоциями, со всеми вытекающими, что свалились мне на голову неожиданным осознанием. За то время, что я проторчала в квартире Тони, все, чем я занималась – пересматривала фильмы на Нефликс и через силу ела сваренный Мэри суп, пытаясь таким образом зализать свои раны.       Сильно не помогло. Наоборот сделало лишь хуже, ведь я ни на секунду не переставала думать, как опрометчиво поступила. Оставшись один на один с собой, вместо того, что предпринимать хоть какие-то действия, я вдруг просто остановилась. Мыслями, воспоминаниями, что будто нарочно затмевали реальность, погрязла в водовороте бесконечного сожаления и стыда так глубоко, что кажется совсем позабыла о своем стремлении разобраться в истории своего прошлого. И клянусь Богом, я больше не могу выносить этого. Слишком сложно.       Дело в Липе. Все дело именно в нем, сколько бы отговорок я не искала. Стоит мне только закрыть глаза, вспомнить чрезмерную близость наших тел в те минуты, вспомнить, как сотрясались каждые мышца и орган внутри меня от его взгляда, голоса, жара, исходящего от него, и мне становится нечем дышать. Путающиеся между собой мысли, образы, что я так хорошо прорисовала в своей голове, превращаются в нешуточные фантазии того, что могло бы быть дальше, не будь я такой тупицей.       Я окончательно запуталась. В причинно-следственных связях, в том, чего хочу от этого парня. Брошенные ему в ответ слова лишь доказывают, насколько жалкой я становлюсь, когда боюсь собственных желаний. Боюсь признаться, что он нужен мне. И вовсе не из-за стражей, как я все это время заставляла себя думать. Он нужен мне, потому что одна я с этим не справлюсь, просто не смогу. Но что я сделала вместо этого? Я ранила его. Поступила как идиотка, поддавшись эмоциям. Это было глупо, бессердечно и превратило происходящее еще в одну катастрофу, которых и так за последнее время слишком много. Как после этого смотреть Липу в глаза? Как не чувствовать себя иначе? Он ведь не заслуживает этого, а я в очередной раз выпустила иголки, решив, что так будет правильно. Что нельзя усложнять все еще больше, чем есть сейчас.       На итог – все стало только хуже.       Я понимаю, как это нелепо. Понимаю, что ни мои извинения или молчание, когда я не смогу вымолвить и слова в попытке оправдаться, не изменят произошедшего. Сколько бы раз я не представляла наш разговор уже после, все сводится к одному – Лип не захочет меня видеть. Он и сейчас игнорирует все мои усилия связаться с ним.       Я пришла сюда, потому что надеялась, что Лип окажется здесь. Что он снова в шуточной манере скажет что-то про мою прическу или будет раздражать Ойшу, пытаясь таким образом вывести её из душевного равновесия. Но его здесь нет. И я понятия не имею, где искать его. Как исправить свой косяк, вернув наши с ним отношения на прежней уровень.       Прозаично, но раньше меня бы вполне устроил этот расклад – оставить все, как есть, не теряясь в ощущении неправильности. Но стоило Липу уличить мою слабость, подставить твердое плечо, когда я так сильно нуждалась в нем, и все слишком круто изменилось. Нет, даже не так – он изменил меня. Изменил еще в тот день, появившись в вагоне метро и вытащив за собой наружу. Он продолжал менять меня дальше, с каждой нашей последующей встречей, которую я начала ждать, пусть и не признавала. Все, вплоть до моей жизни и того, что творилось в моей голове смешалось, приобрело другие краски, вырвав из привычного и потрескавшегося только из-за него. И как бы я не противилась, как бы глубоко не прятала эту мысль, но в моменты, когда он был рядом, я переставала ощущать себя пустым местом. Я будто… будто начала желать жить, ведомая целью раскрыть тайны как своего, так и его прошлого.       Вот почему я больше не узнаю себя. Вот почему это пугает меня еще больше, чем та лавина проблем, хлынувших с какой стороны не подступись. По этой причине вина опустилась на грудь булыжником размером с континент, начала давить и разрастаться подобно метастазам и бесконечно возвращать меня назад к тому самому моменту в комнате Мэри.       Остается только надеяться, что Ойша даст мне совет, как поступить дальше. Но судя по тому, что она молчит и, видимо, ждет внятных объяснений, я начинаю сомневаться в адекватности столь безрассудной затеи.       — Не смотри на меня так, я знаю, что облажалась, — с горькой усмешкой проговариваю я и закрываю лицо руками. — И знаю, что ты скажешь, что мне же это свойственно, бла-бла-бла. Но проблема не в том, что я не осознаю, как неправильно и глупо поступаю – осознаю, пускай и с опозданием. Проблема в том, что я не знаю, что делать. Мне безумно страшно, Ойша. Страшно оступиться, страшно открываться, страшно от самой себя, ведь что бы я не делала – именно я источник той боли, которая своей грубостью рушит все хорошее. Я окончательно погрязла в своих страхах. В том, что в любой момент стражи явятся за мной и именно я окажусь неупокоенной душой, которую они все это время ищут. Но больше всего я боюсь того, что больше не узнаю себя.       Ойша склоняет голову.       — Да что ты? И дело никак не в стремном парне с бинтами? Знаешь, дамочка, я вот все думаю: тобой двигает безрассудство или все-таки несусветная глупость? — издевательски тянет она. — На кой, думаешь, я дала тебе оберег? Чтоб ты тряслась со страху и видела опасность в каждом, кто в радиусе фута? Или чтоб намеренно отталкивала любого, потому что считаешь, что если привяжешься, то акт самопожертвования принесет вознаграждение? Кажется, ты забыла, но бесполезная жертва – это не плата за раскаяние. Как же все это уморительно, не могу! Сидишь, ешь себя и жалеешь, думая, что таким образом все разрешится, а по итогу тратишь время впустую, надеясь, что я подскажу тебе выход. Видимо, я так и не доживу до момента, когда в тебе проснется истинный взгляд на вещи!       Я изгибаю бровь.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что эта безделушка скрывает тебя от стражей, тупица! А ты только и делаешь, что тупишь да занимаешься бесполезными вещами! Ох, святые, и послали же вы мне работенку!       Ну конечно, смейся сколько влезет. Мне же от этого только легче.       — Напряги голову, дамочка, и вернись памятью в тот день, когда я дала это, — её палец указывает на медальон. — Разве не замечала, что с тех пор не видишь стражей?       — Но я видела! Тогда, в отеле, когда Лип увязался за мной!       — Ты так сильно уверена в этом? — с издевкой проговаривает она.       — Я ни в чем уже не уверена! — в сердцах вскликиваю я. — Ни в том, что реальность такая, какая есть, ни в том, что делаю, даже не в том, что чувствую! После того, как Лип вытащил меня из метро, вся моя жизнь превратилась в долбаную комедию с Райаном Рейнольдсом в главной роли! Ты видишь мое лицо, Ойша? Видишь, что на плечо мне в буквальном смысле осело безумие?       — Ты пришла для того, чтобы поплакаться мне о своей тяжкой ноше? Хотя нет, думаю, ты здесь потому, что ожидала увидеть Липа. И как же грустно вышло, что его здесь нет. Излучаешь разочарование одним только видом. — Ойша цокает. Я набираю полную грудь воздуха, чтобы ответить ей, но она требовательно поднимает одну из рук в воздух. — Нет, не хочу даже слушать твоих оправданий. Посмотри уже правде в глаза и признайся, что всегда и во всем оправдываешь свою злость страхом. Это всего лишь защитная реакция, но какой ценой она досталась тебе, толкая в бездну извечных пожираний и одиночества? И какую цену за это платишь именно ты, а, дамочка, задумывалась? Тебе больно, но ты уже настолько привыкла прятать эту боль внутри себя, что она ненароком срослась вместе с тобой и превратилась в безвольный гнев. Это не потому, что ты какая-то не такая, хотя я все еще считаю тебя крайне странной личностью. Все это тянется за тобой с детства. Вина, попытка самоутвердиться, чтобы получить любовь и внимание, которых ты была лишена, вечно подставляться под удар – вот, что я вижу. Ты разбита, и панацеей находишь вечное страдание, ведь наивно веришь, что заслуживаешь этого. — Ойша кидает на меня внимательный и серьезный взгляд. — Но ты не великомученица, дамочка. То, что ты позволяешь этому происходить язык не поворачивается назвать жизнью, всего лишь бесцельным существованием во имя сделки со своей совестью. Часть меня сочувствует тебе, часть – не понимает. Разве этого ты на самом деле хочешь?       Я застываю, не в силах сделать вдох. В глазах Ойши отражается вся суть: меня, моих мыслей, моих чувств. Она безошибочно бьет меня каждым своим словом, и чем дольше я слушаю, тем явственнее понимаю, до чего довела себя собственными руками. Жила ли я на самом деле? Или делала вид, что живу, вместо этого нагружая себя бесполезными тяготами, чтоб почувствовать облегчение от совершенных мною грехов? Я столько раз думала, что было бы проще исчезнуть, ведь это принесло бы облегчение абсолютно всем, но на итог продолжала цепляться за жизнь, будто на злобу. Даже сейчас, когда страх во мне не затихает и клокочет наперебой с сердцем, я хочу сдаться. У меня нет ничего, кроме комка запертых за грудной клеткой чувств. Ни семьи, ни любимого, ничего.       Это эгоистично, знаю. Не считать Мэри за подругу, Тони за друга, а Липа – за человека, которого я все еще могу полюбить. Но смотря правде в глаза, даже будь они рядом, это не остановило бы меня от шанса покончить со всем окончательно. Мне страшно умирать, и в этом нет ничего сверхъестественного, но смирение и готовность к этому преследуют меня всю мою жизнь. Будто я уже родилась с четким пониманием того, что мой конец не за горами. Что я не цельная, пустая во всем, в чем должна быть полна до краев. Забавно, что я прозрела только сейчас.       Лип был прав. Ойша слишком долго живет на этом свете, чтобы читать как открытую книгу каждого.       — Прекрати уже делать из себя второго Иисуса, ради святых. Проживи столько, сколько положено без сожалений и моральных тягот за тех, кто этого не стоит. Другого шанса просто не будет. — На секунду в её глазах проскальзывает что-то резкое, то, что всегда и во всем давалось мне хуже всего – уверенность. Я закусываю внутреннюю сторону щеки. — А что касается стражей, никто из них не действует по одиночке, кроме, пожалуй, старших. Стражи, которых ты видела ранее, не сумеют сделать что-либо без своего главного. Я имею ввиду тех сошек, которые доставляют души. Эти безликие амбалы, занимающиеся грязной работенкой, обитают абсолютно везде, куда бы ты не ступила шагу. Раньше ты их не замечала, но они всегда среди людей, это их прямая обязанность – соблюдать природный баланс. Нельзя позволить злым духам разгуливать на свободе, слишком много печальных последствий для окружающих. Я уже пыталась объяснить это Липу, но разве он слышит? Потому я говорю об этом тебе, дамочка: стражи делают лишь то, что им велено миром небесным, не больше. Именно поэтому их глаза зорко наблюдают за каждым, а языки бесконечно треплются между собой, как у заядлых сплетников.       — Но тогда почему их стоит опасаться? Если ты говоришь, что это всего лишь их работа.       — Видишь ли, они безобидны, пока не видят душу внутри тебя. Как я уже говорила, сосуществовании двух душ в одном сосуде – резонанс. Небесный мир слишком чтит придуманные ими же правила. Порой они ошибаются, порой – оказываются правы. Я не могу объяснить всего, потому что служу духам, а у них нет пристанища, кроме храмов. Моя вера и служение не связано с религией, к которой привыкли обычные смертные, это намного глубже, сложнее в понимании и осмыслении. Даже если бы я хотела поделиться – а я, видят святые, не хочу – ты все равно не сумеешь разобраться. Потому небесный мир, с которым связаны стражи остается недосягаемым мною. Все, о чем я говорю – предположения, основанные на знаниях тех, кому я поклоняюсь. Так что не жди от меня достоверных фактов.       — Вот почему Лип так отчаянно пытается понять это сам, — вслух проговариваю я свою догадку. Ойша кивает. — Давно ли?       — Достаточно, чтобы заиметь иммунитет в отношении его безумных теорий. Но мы отвлеклись от главного.       — Прости.       — Стражи, что выше рангом куда опаснее тех, кто подобно призракам обитает среди живых. Главное преимущество этих сущностей, как принято их называть в мире духов, в том, что они не скрываются среди людей. Ими может оказаться любой, кого ты встретишь или уже повстречала. Самое забавное, дамочка, что тебе чудовищно повезло, ты в курсе? Ведь было вопросом времени, когда младшие дадут наводку кому-то постарше. А исходя из того, что рассказал мне Лип, смею предположить, что главная ищейка все еще не обнаружила твоего присутствия. Отчасти из-за медальона, отчасти из-за того, что душа внутри тебя продолжает наблюдать и держать язык за зубами. Она чувствует их, мертвая энергетика схожа с энергетикой тех, кто остается безликим. И тот страх, что движет тобой – бесполезен, ведь пока все идет так, как и было задумано.       — Стоп. То есть ты хочешь сказать, что не была уверена в действии медальона? — все еще не понимая, что чувствую по этому поводу больше: негодование, шок, злость или все одновременно тяну я.       Ойша закатывает глаза и выдыхает через губы.       — Не обессудь, дамочка, но я должна была проверить как поведет себя душа, и хорошо, что она повела себя так, как ожидалось. Нам ведь всем это только на руку.       — Но ты уже проверяла! Еще тогда, когда дала мне эту чертовку нитку!       — Оберег, нахальная ты морда! — со злостью поправляет меня Ойша. — И цель тогда была другая, если напряжешь последние извилины и вспомнишь! Тот раз должен был показать тебе её облик, внушить, что присутствие души в тебе реально! Иначе бы ты поверила? Я сильно сомневаюсь! Я все вижу, я умею читать людей, тем более тех, кто скептически относится к моему труду и словам, в которые я всегда вкладываю смысл. Но ты, в тот день нашей первой встречи, пришла лишь потому, что побоялась показаться глупой самой себе, не проверив слова хреновой пародии на Рона Уизли! Так что да, считай, что я использовала тебя, чтобы убедиться, сумеют ли увидеть или даже услышать её стражи! В отличие от них, я не обладаю подобным навыком, мне неподвластна эта связь. Но им, как проводникам, это свойственно, заложено в саму их природу, теперь понимаешь? Так что как бы тебе не хотелось – бегать от них так долго не получится. Медальон отсрочивает этот момент, я постаралась и вложила все свои знания и силы, которые имею, чтобы помочь тебе, но никто не знает, когда он наступит, поэтому ты должна быть готова. Это вторая причина, по которой я отдала тебе эту штуковину, хоть и жалею об этом прямо сейчас.       — Я…       — Мне не нужны твои извинения, какими бы искренними бы они сейчас не были. Я сделала свою работу и получила за нее оплату, дальше – ход за тобой. Запомни только одно, дамочка, это облегчит твои дальнейшие потуги завершить начатое – ты и душа в тебе должны принять себя и перестать бояться неизбежного. Иначе страх, который ты постоянно испытываешь, поглотит тебя окончательно, и вслед за этим сосуд внутри тебя, что уже давненько рассыпается на части, окончательно лопнет. Ты просто потеряешь себя, свой разум, что и так на грани полноправно впустить нечто иное внутрь тебя. И вот тогда выбора оставить что-то одно в этом теле больше не будет.       Я ошарашенно приподнимаю медальон и гляжу на него, все еще пытаясь понять, о чем она только что говорила и как это вообще может быть взаимосвязано. В это… с трудом верится.       — Что, так сильно удивлена? У каждого из действий всегда есть свои мотивы. И смешно, и грустно, что ты такая недогадливая. Мне казалось, что ты сразу поймешь, зачем и главное почему все еще балансируешь между мирами. Я ведь говорила про твое прошлое, но ты по-прежнему не приблизилась к нему даже на дюйм. Ну разве это не нелепо? Мне и правда нужно объяснять тебе каждый шаг? Ох, как же надоело спасать вас, глупых людей, от банальной беспомощности в моменты отчаяния! И раз уж за это время чудесного озарения не произошло, не остается ничего другого, кроме как разжевать тебе. Гувон!       Я вздрагиваю от того, как резко Ойша выкрикивает его имя. Шум за спиной, а после и распахнувшаяся железная дверь заставляют обернуться и взглядом найти скрюченную фигуру. Он озадаченно переводит свой взгляд на Ойшу и поправляет ворот одеяния, из-под которого виднеется белоснежная футболка.       — Госпожа?       Следом, на кого Гувон направляет глаза, оказываюсь я.       — Ах, вы с молодой мисс. Здравствуйте, — он кивает мне в знак приветствия и улыбается одними уголками губ, собирая таким образом морщинки лучики у глаз и щеках. И только потом замечает мое разукрашенное Дэнисом лицо, с которого более-менее начала сходить синева. — О, во имя святых, вы выглядите…       — Непривычно?       — Называй вещи своими именами, дамочка: выглядишь ты паршиво, словно тебя два раза переживала корова и выплюнула обратно, — фыркает Ойша. — Не смотри так, Гувон, она все еще не в ресурсе, чтобы думать головой.       — Простите. — Гувон отвешивает мне поклон и не спешит возвращаться в привычное положение. — Должно быть, с моей стороны это недопустимая грубость.       — Все в порядке, не стоит извинений.       — Гувон действует согласно традициям, это не твои неискренние извинения. Но ты права: нельзя давать ему спуска, спина все-таки когда-нибудь не разогнется. Гувон, раз уж ты здесь, наведи нам свой особенный чай. И захвати девясил, чувствую, без него сегодня не обойдется.       — Вы уверены? — он поднимает голову и выпрямляется. — Может, лучше гвоздику…       — Ей она сейчас не нужна, — отчеканивает шаманка. — Дамочка так сильно погрязла в страхах, что уже сумела наворотить дел. Никого, случаем, не напоминает?       Гувон поджимает губы, но уголки все равно дрожат в улыбке. Я не понимающе гляжу то на него, то на Ойшу.       — Что? Дедулина реликвия не говорил тебе? Он вообще хоть что-нибудь стоящее рассказывал? — она вопросительно поднимает брови. Я качаю головой. — Мда, а он не мастер раскрывать свои тайны. И как такой говорун вроде него может отлично сочетать в себе ум, чрезмерную болтливость и при этом закрытость? Поди, ты и сама не раз задавалась этим вопросом. Идиот он все-таки или же гений, никак, святые не дадут соврать, не могу разобраться. Этот малец единственный в своем роде, уж ломай голову или нет – верного ответа не существует. Но забавно, что он в отличие от тебя догадался обо всем гораздо быстрее. Думаю, в силу пережитого ему легче дается роль извечного дурачка, нежели той самой ипостаси, что он упорно прячет внутри себя. Ошибки нашего прошлого следуют за нами, как круги по воде, но когда-нибудь и с ними нужно проститься. А он до сих пор занимается тем, что ищет свое истинное предназначение, оглядываясь назад. Я знаю его достаточно, чтобы судить, и пусть это знание обходится мне раздражением, я не могу закрывать глаза на его историю и упертость, с коей он следует за желанием однажды стать свободным. Его бремя, как и твое, слишком тяжкое, чтобы выносить его в одиночку. Может, именно поэтому духи и свели вас. Наши судьбы переплетены между собой красными нитями, встречи, дарованные нам ежедневно – не случайность. Это было лишь вопросом времени, но Лип, сам того не понимая, и здесь сумел опередить его. Какая же все-таки фантастическая личность этот рыжий!       — Объясни, — требую я.       Ойша откидывается на стул и складывает руки на груди.       — Видишь ли, твои ведения, будь ты гораздо догадливее и умнее, изначально давали тебе подсказку. Но в силу неверия, страха, твоего нежелания погружаться в них глубже, ты так и осталась слепа. С этим я не стану помогать – не моя забота, как и не мое решение. Даже если бы я хотела, идти против мира духов шаману не позволено. А значит ты сама должна понять, разобраться со всем, возможно, вспомнить ту часть, о которой позволила себе забыть. Сколь часто ты видела жизнь чужими глазами?       Я задумываюсь. Первый раз случился в кафе, когда мы с Липом закрепили знакомство рукопожатием. Да, этот отрывок был слишком коротким, буквально секундой, за которую я успела рассмотреть и прочувствовать что-то знакомое. Но дальнейшие воспоминания, будь они связаны с Мэри, когда я уснула в такси, или с Фредом при встрече в роще и уже после – в церкви приюта, никак не складываются в целостную картину. Они все хаотичные, бессмысленные, сколько бы я не пыталась наложить их друг на друга.       Чем больше покидаешь тело, тем сильнее привязываешься к миру мертвых, — вспоминаю я слова Липа. Но я не покидала тело так много, чтобы улавливать чужие болезненные вспоминания, как через время это произошло с ним. Вот, что казалось ему таким непонятным и почему он удивился, когда я рассказала о видении церкви.       — Четыре раза, — отвечаю я. — И насколько я могу судить, этого недостаточно, чтобы видеть моменты страданий других.       — Пожалуй, — соглашается Ойша. — Но давай-ка вспомним, что душа в тебе живет не год и не два, а значит, ты неотрывно связана с миром мертвых с тех самых пор, как она поселилась внутри тебя. И прежде, чем ты кинешься отвечать, что не помнишь, скажу: приют и эти сиротки из ведений приходит к тебе не просто так. Догадываешься, да?       — Они связаны с Липом.       — Верно, — кивает Ойша. — Это то, что он чувствует, то, что мучает его каждый божий день, не взирая на то: счастлив ли он или пытается казаться таковым. Связывающаяся вас нить тесно привязана к событиям его прошлого. А значит, есть вероятность, что если ты вернешься туда, возможно, сумеешь зайти еще дальше – в момент глубоких воспоминаний из своей жизни, не подвластным тебе прямо сейчас. Из конкретного, когда ты – или душа в тебе – обрели единый дом.       Я закусываю губу. Ойша поделилась со мной информацией не просто так, ей выгодно, чтобы я догадалась обо всем как можно скорее. Но даже после её слов я все еще ни черта не понимаю! Каким образом я должна вернуться? Как? Что мне нужно сделать, чтобы добраться до нужного из воспоминаний? Еще и эти загадки, связанные с Липом, которыми Ойша кидается, будто играя в игру в кости.       Сколько прошло с тех пор, как я встретила её? Две, три недели? Этого чудовищно мало, чтобы полностью разобраться как в себе, так и в происходящем! Я ведь только недавно уцепилась за что-то. Только недавно сделала предположение, в котором может крыться тайна моего прошлого. Но какой ценой? Правильно – полностью пошатнула доверие Липа, обесценив его помощь и желание разобраться со всем дерьмом, которого накопилось на целый жилой район Лондона.       Еще и её слова, подтвердившие мои догадки. Из-за этого образ Липа неосознанно тормошит внутри мысли и вспоминания, четко вырисовывая его здесь, пред собой. Я нарочно прокручиваю все, что связано с ним, все его слова, моменты нашего зрительного или физического контакта. Он полноправно занимает каждый уголок в моей голове, словно пустил в туда корни. Это убивает меня, лишает хоть какой-нибудь рациональности в попытке разобраться с любой из проблем.       Мне становится плохо, горечь собирается на языке и липнет к нёбу. Не только из-за собственного поступка, а еще потому, что теперь я понимаю – все та боль, что я чувствовала принадлежала ему. Это он варился в ней, и глупо думать, что Лип до сих пор не тонет в ней также сильно, как и я в своем отчаянии и страхе. Его жизнь куда более сложная, и считать, что мне досталась более суровая участь – чересчур эгоистично. Лип со всем своим багажом двигается дальше и ищет выход, а я только и делаю, что жалею себя и обесцениваю его попытки помочь мне. Как же это позорно! Я сама себе разрушительная сила, дело далеко не в жизненных полосах и платы по счетам.       Ты просто свинья, Сэм. Пора бы уже просто с этим смириться.       Я хватаюсь за голову. Тру виски, пытаюсь выровнять сбившееся дыхание, но сердце все еще так сильно бьется об грудь, что становится невыносимо больно. Я поддалась эмоциям, наговорила того, чего не планировала, окончательно провела черту. И сделала это специально, потому что струсила. Я так сильно испугалась собственных чувств к нему, навсегда похоронив между нами хоть какие-то зачатки на взаимность, что даже не представляю, как разобраться с этим. Что сказать? Как дать понять, что оступилась, пусть и нарочно? Он ведь не поймет.       Никто не поймет. Я и сама-то не до конца понимаю, зачем сделала это.       — Помоги мне, — не сдерживая дрожь в голосе проговариваю я и встречаюсь с невозмутимым взглядом Ойши. — Помоги мне все исправить.       В темных глазах проскальзывает жалость. Только не от нее.       — Если ты не заметила, это я и делаю на протяжении того времени, что ты сидишь здесь и жалеешь себя. Советую тебе прекратить уже, дамочка. Лип поступает правильно, дает тебе время разобраться. Слишком уж ты запуталась, наверняка от страха наговорила всякого. Этот парень не умеет долго обижаться, считай, всего-то вывела его на чуждые для него эмоции. Ему ведь тоже, как и тебе, тяжело принять оказию в виде проснувшихся чувств. Не после всего. Он еще не успел оправиться от прошлых.       — Ты имеешь ввиду Кристал? — я закусываю губу, понимая, что лезу не свое дело. Ойша прищуривается и ухмыляется в присущей ей манере. Кажется, я права. — Он сказал, что именно она познакомила вас.       — Хм, — Ойша склоняет голову и подпирает щеку рукой. — Упомянул о ней? Занятно. Птичка, что разбила его и так треснутое сердце. Какая все-таки занимательная эта жизнь, не находишь? Одни ломают, другие чинят. Круговорот.       Об этой ли пустоте говорил мне Лип?       — Вижу, пошел мыслительный процесс. Но ты заблуждаешься, дамочка, глубоко заблуждаешься. Этот мальчик родился в страданиях, его сердце разбито задолго до встречи с Кристал, ведь он страдает еще с самого своего глубокого детства. — Ойша проводит пальцем по столу, вычерчивая круг. — Я так сильно хочу поведать тебе обо всем, о чем знаю, но разве смею? История из уст рассказчика полна ярчайших образов, мой же сухой пересказ не заставит тебя полностью окунуться в его боль. Потому не думай, что можешь вывести меня на разговор о нем и его прошлом. Лип сам расскажет тебе о нем, наберись уж терпения. И взамен, — она поднимает глаза на меня, — сделай тоже самое. Твоя роль сыграна слишком хорошо, ей веришь и ею проникаешься, но это всего лишь роль. Истинная ты заплутала во лжи, сбилась со света, предпочитая вариться во тьме. Бездумное решение, я бы сказала идиотское. Пора бы тебе с этим завязывать.       — Будут еще какие-нибудь советы? Предложения? Может, пожелания? — я оскаливаюсь.       Ойша качает головой.       — Раздражает правда? Или уже настолько завралась, что потерялась окончательно? Ох, я забыла, ты же спасаешься злостью! Милое, наивное дитя, которое разрушает свои же воздушные замки! Признайся мне честно, дамочка, ты сама-то от этого не устала? Чем больше ты медлишь, тем хуже делаешь. Прекращай уже усложнять свою и без того сложную жизнь! Твой главный враг – ты сама.       …прекрати уже так сильно стараться утянуть себя на дно, — голосом Липа в мыслях. Я застываю.       — Ты просишь меня о помощи, но тут же злишься, когда я даю тебе совет! — Ойша всплескивает руками. — Думаешь, я хочу говорить это? Жизненные переделки окружающих – не моя забота, сами разгребайтесь с ними во имя святых. Но видят Боги, пока тебя не направить – этого не произойдет! Так что соберись уже!       Гувон, появившись с подносом возле стола, секунду медлит, прежде чем опустить чайник аккурат между мной и Ойшей. Удивительно, что за всеми этими препираниями я не заметила, как бесшумно он возник рядом. Эта его способность уже в который раз вызывает и восхищение, и страх одновременно. Не только из-за того, что Гувон может счесть меня глупой или совсем отсталой, раз я не могу понять очевидных вещей, о которых все это время трактует мне Ойша. Просто сама мысль, что за накалом эмоций я пропускаю такие мелочи, уже в который раз доказывает – я не начеку. Вместо Гувона может появиться кто угодно, и я никогда не буду готова для того, чтобы вовремя дать отпор. Я слишком рассеяна.       И хорошо, что здесь только мы. Ойша с её взрывной манерой, Гувон. Он – как островок спокойствия посреди хаоса, творящегося вокруг. Будет просто обидно, если он начнет относится ко мне иначе.       Наверное, эти чувства просыпаются из-за того, что Гувон гораздо старше. Я смутно помню своего дедушку, и иногда приятно думать, что этот старик относится ко мне, как к своей внучке. Что двигаемая им забота и доброта вызваны лишь чистейшими помыслами, а не только данью традициям. Гувон хороший. Даже слишком, чтоб терпеть подобное отношение Ойши.       Пока он разливает чай по кружкам, я замечаю сушеные цветы, положенные рядом с Ойшей. Она не спешит притрагиваться к ним, лишь пододвигает одну из близстоящих свеч и щелкает пальцами, заставляя блики огня тут же упасть на деревянную поверхность.       — Ты умеешь управляться с огнем? — удивленно протягиваю я.       Ойша не отводит взгляда от племени, склоняясь к нему ближе. Её лицо остается ровным, в черных глазах отражаются оранжевые искорки, и только спустя мгновение в раскосых уголках появляются лучики морщинок от теплой улыбки. Она смотрит на свечу будто бы с материнским трепетом, с легкой долей обожания, которое стремительно сменяется на печаль.       Гувон прокашливается. Ойша мотает головой.       — Не стоит, Гувон, — ровно проговаривает она. — Этот вопрос вполне естественен от кого-то вроде нее. Я уже говорила, что ошибки нашего прошлого следуют за нами, как круги по воде, и я имела ввиду не только Липа, тебя или других людишек. Это относится и ко мне. Я тоже никак не могу примириться со своим прошлым, сколько бы веков не прожила. Я заперта здесь по собственной глупости, и перерождаясь в новую эпоху, прохожу стремительный путь искупления. Это происходит медленно, крупица за крупицей в бесконечной попытке очистить зерна от плевел. Таким образом духи наказывают меня за беспечность и вседозволенность.       — Что ты сделала, Ойша?       Она смахивает огонь и сжимает руку так сильно, что та стремительно начинает белеть.       — Госпожа, не нужно.       — Отчего же? — Ойша поднимает голову и устремляет насмешливый и при этом грустный взгляд на Гувона. Он умоляюще глядит на нее в ответ. — Это ведь по моей вине ты отдаешь мне свои силы. Жизненные, магические, все, на которые способен и которые имеешь, Гувон.       — Я делаю это по собственной воле.       — Не-а, — качает головой она и щелкает языком. — Ты принимаешь служение моей семье за собственный выбор, хотя изначально был лишен его. Ты смирился со своей участью, Гувон. Не стоило спасать меня, ведь тогда, быть может, твоя чистейшая душа сумела бы попасть к святым. Я была бы счастлива, будь это так. Ты заслуживаешь этого. Твое место среди сильнейших духов, а не здесь.       Они смотрят друг на друга так неотрывно и при этом болезненно, что мне становится неловко быть свидетелем чего-то подобного. История их прошлого явно не для лишних ушей, она куда более глубокая, и мне не стоило ворошить её.       Ойша вздыхает. В ладони, что она раскрывает, вдруг снова появляется небольшой огонек, который шатается будто бы от легких порывов ветра. В лавке по-прежнему нечем дышать, здесь жарко и мрачно от создавшейся атмосферы тягостного молчания. Ни амулеты, висящие в углах, ни тянущийся дым благовония где-то на полке стеллажа, ни даже запах чая не могут изменить этой картины. Мрачно, волнительно и тяжело. Нужно что-то предпринять.       — Думаю, ты не права, — проговариваю я и следом перевожу взгляд на Гувона, вздрагивающего от звука моего голоса. Он резко опускает глаза на меня. — Гувон уважает тебя, как и уважает свой выбор оставаться рядом с тобой даже после того, что произошло. Ты не оплот терпимости, давай уж на чистоту, и твое скверное поведение ужасно раздражает не только меня, но и других, что бы они на самом деле не говорили. Но Гувон не относится к этому числу людей. Для него ты не просто шаманка или девчонка, за которой ему приказали приглядывать. Для него ты сила, стимул и дальше двигаться вперед, как бы тяжело это не было. Думаю, это достойно ответного уважения и принятия той помощи, которую он оказывает. Так что почему бы тебе просто не перестать возвращаться к прошлому? Уважай его выбор, как он уважает твой.       — Думаешь, что самая умная, а, дамочка? — насмехается надо мной Ойша.       Тень задумчивости, переплетенная с напускным раздражением на её лице, наталкивают на мысль, что мои слова не остались без внимания. Гувон расплывается в благодарной улыбке, и, прежде чем я собираюсь ответить Ойше хоть что-то, он несмело прикасается к её макушке, поглаживая тем самым по голове. Она ошеломленно поднимает взгляд на его лицо.       Только не груби ему. Боже, пусть она не скажет ему, что она не собака, умоляю.       — Молодая мисс права, госпожа. Для меня вы гораздо больше, чем думаете, и я нисколько не жалею и никогда не жалел, что могу делиться с вами своей жизненной энергией. Я считаю это честью. Этим мы оба искупаем свою вину перед духами. Я всегда буду следовать за вами. Такова моя роль, такова моя судьба, и мне изначально было уготовлено ею быть подле вас.       Боже, да не может быть! — в сердцах думаю я, наконец-таки догадавшись. — Он не просто приклоняется перед её силой, не просто видит в Ойше божество, его чувства куда глубже и сильнее! Еще с тех давних пор, когда стал её прислужником! Я, что, в дораме?       Алеющие щеки Ойши подтверждают мои догадки. Она втягивает носом спертый воздух лавки, глубоко и с шумом выдыхает, видимо, избегая возможности показать себя настолько ошеломленной, а после резко опускает голову. Не могу поверить своим глазам. Ойша умеет краснеть! Еще и смущаться от столь теплых прикосновений, не говоря уже про взгляд. Если я ущипну себя, этот мираж не рассеется? Ведь узреть более шокирующей картины за сегодня я никак не планировала.       Гувон отнимает руку и как ни в чем не бывало возвращается к чаю. Я в напряжении наблюдаю за тем, как он разливает темную контингенцию по чашкам, как незаметно для Ойши добавляет щепотку трав в мой чай и, забирая поднос, неспешно скрывается за дверью. Только тогда Ойша позволяет себе поднять глаза на меня, будучи недовольной еще больше, чем во все разы наших встреч, и нарушить воцарившееся молчание.       — Кто просил тебя лезть, дамочка?       — Подумала, что ему нужно услышать эти слова и дать наконец высказаться, — я пожимаю плечами. — Гувон слишком печется о твоих чувствах. Не могу наблюдать, как он мучается. Жить с тобой под одной крышей, еще и столько лет, наверняка та еще пытка.       — Пей свой чай и помалкивай. Иначе, клянусь, ни за какие коврижки не стану больше помогать. Уяснила?       — Более чем. И кстати, ты покраснела. — Теперь настала моя очередь насмехаться. Ойша поджимает губы. — Видимо, его чувства не односторонние. Удивительно, что ты тоже умеешь их проявлять, пусть и не так очевидно.       — Лучше подумай о собственных, тупица. Я хотя бы не боюсь принимать ни свои, ни чужие.       Один-один.       Я замолкаю и притрагиваюсь к чашке, Ойша не сразу тянется за своей. Лишь снова щелчком пальцев зажигает свечу и следом оставшиеся. В полном молчании проходится по волосам, глядя в сторону двери, и решительно делает глоток, даже не поморщившись от температуры. Все это кажется мне забавным и милым одновременно. В проявлении чувств Ойша, особенно в амплуа маленькой девочки, и правда ребенок. Я не могу сдержать лезущей на губы улыбки впервые за два дня.       Ойша и Гувон так похожи на нас с Липом прямо сейчас. И в том, что чувствуют друг к другу, и в том, что следуют одному пути, даже в защитной грубости лишь бы не выдать истинные ощущения. Я разделяю чувства Ойши, потому что как никто другой понимаю – как бы ей не хотелось ответить Гувону, она не позволит себе этого из-за тяжести не только своего, но и его бремени тоже. На её плечах большая ответственность, её положение обязывает подчиняться правилам и остужать свои чувства во имя служению Богам. Я же спускаю свои на тормоза из-за понимания, что не только не заслуживаю их, но и даю напрасную надежду на ответ. Окажись я той самой душой, что останется у Липа? Что с ним станет, когда я исчезну? Ничего, кроме сожалений и боли.       Я не знаю о их истории с Кристал, но что-то мне подсказывает, что я буду ничем не лучше неё, если позволю себе поступить по воли сердца. На долю Липа выпало слишком много, чтобы стать еще одной причиной его страданий. Это не безнадежная жертва, как считает Ойша. Это дань моего уважения к парню, который заслуживает выбраться из кошмаров своего прошлого и наконец стать счастливым.       Я делаю еще один глоток. Ойша подносит девясил к огню, и дым тягучей струей тянется ввысь под потрескивание трав. Лавку неспешно окутывает свежий запах с тонким оттенком ромашки. Я делаю глубокий вдох. Завороженно гляжу за происходящим, чувствуя легкую сонливость, и отставляю чашку в сторону, когда понимаю, что глазами сами собой начинают слипаться.       Ойша, встав со своего места, подкладывает мне под голову что-то прохладное и мягкое, когда я чуть ли не падаю щекой в стол.       — Снова твои шаманские штучки? — растягивая слова интересуюсь я. — Решила усыпить в отместку за сказанное?       Ойша наклоняется к моему лицу и убирает прядь волос, упавшей мне на нос, в сторону. В очерках огненных бликов она светится, теплый свет огибает её худые плечи и прячется в темных волосах, поблескивая словно яшма на солнце. Маленькие пальчики Ойши горячие при контрасте её холодного взгляда. Я промаргиваюсь.       — Хотела бы, но я обещала помочь, и не просто пустой болтовней, а действиями. Не противься, позволь себе расслабиться и наблюдай за всем, что происходит внимательно, поняла? Это важно.       — Будет плохо?       — Не будет, — успокаивает меня она. — Я попрошу духов указать тебе путь, но будь начеку и ничего не бойся. За теплом всегда следует частица холода.       Я тянусь к её руке и обхватываю крошечную ладонь, что утопает в моей собственной.       — Спасибо. — Слова вырываются неосознанно и текут подобно реке, являя слабую улыбку. — За все. Ты права – я так сильно боюсь своих чувств, что не даю им воли. Но больше всего я просто боюсь исчезнуть, не оставив после себя ничего, кроме сожалений.       — Говоришь, будто прощаешься, — она хмыкает. — Не спеши так быстро покидать этот мир, дамочка, у тебя еще осталась здесь работенка. И, боюсь, довольна непростая, ведь рыжий не из тех, кто сдается.       — Ты так думаешь?       — Если бы не знала – не говорила. А теперь давай, засыпай. Тебе предстоит долгое путешествие.       — Насколько долгое?       — Пора уже вести подсчет твоих глупых вопросов, ей-богу! Я не знаю. Все зависит от того, что случилось. Все, закрывай глаза, пока я окончательно не вышла из себя и не накрыла твою физиономию половой тряпкой.       Ойша отнимает руку и позволяет Гувону накрыть меня пледом, напоследок с теплом и заботой огладив мои плечи. Веки опускаются сами собой, и в тепле, что собирается под тканью, я проваливаюсь в пустоту.       Треск воска под натиском огня, что все это время наполнял лавку, затихает.

Конец первой части.