Волкодав

Лис валится на кровать в круговерть подушек, двух мягких одеял и покрывал, отпихивает одеяло в сторону, открывая себе кусочек простыни. Кладет туда распахнутую тетрадь — ту самую, зачарованную, с рисунком на обложке, ставит рядом книгу, опирая ее о деревянное изголовье, опускает пузырек с чернилами на пол, откручивая левой рукой колпачок — правой листает книгу. Труд по артефакторике Косимо Маласпины. Старый чародей-Исток был выдающимся артефактором, хоть и известен в основном как создатель ведьмаков. Лис вчитывается в записи — и смурнеет с каждой строчкой: алмазы, ляпис-лазурь, изумруды, сапфиры. Чертовски дорого. Какой попало камень для артефакта не подойдет — даже пытаться не стоит, она уже потеряла один осколок горного хрусталя, маленький, но все же, пытаясь использовать его вместо положенного по записям старика алмаза. Камень с красивыми дымчатыми переливами и острыми гранями разлетелся на осколки, исцарапав ей ладони и лицо. Девушка пролистывает книгу одной рукой, в пальцах крутит грифонье перо — еще из Каэр Морхена, там все перья были такие: завелся с десяток лет назад в ущелье здоровый грифон, который обеспечил Волков перьями для письма на полстолетия вперед. И ближе к концу она находит искомое. Таблицу для пересчета констант в плетении заклинания для различных материалов. Размеры, огранка, цвет камня, инклюзы, примеси. Измученно стонет, опуская лицо в одеяло, сбившееся под грудью. Но все равно поднимается на локтях, опускает руку, попадая пером в чернильницу. Придется считать вручную. Впрочем, деление и умножение в столбик она еще не забыла, слава Мелителе. Работы предстоит много. Известие о начавшейся войне выбило чародейку и ее ученицу из колеи — дом который день напоминал маленькое поле боевых действий. У Трисс всегда все было по местам, но тут по всем комнатам будто Мамай прошелся — все вверх дном, все поверхности уставлены баночками, фиалами, амулетами и книгами, разрозненными листами пергамента и перьями для письма, разноцветными свечами, свертками с травами и сосудами с эликсирами, кислотами, водой и спиртом, эфиром и щелочами, потерянными на полпути к кухне подушками и разбросанными платьями. Комната Лис стала напоминать берлогу даже больше, чем до этого — на улицу выходить не хотелось, спускаться вниз — тоже, и она сутки проводила в своем убежище, изредка таская с кухни еду. На широкой кровати она спала, когда придется — чаще всего днем, занималась, тщательно изучая книги и делая заметки, ухаживала за мечом. В складках красного одеяла потерялись кусочки ветоши, закупоренные пузырьки с маслами и кислотами, меч в ножнах прислонен к изголовью, одежда ворохом лежит на дальнем краю. Шторы она задернула — в комнате царил красноватый полумрак, горели непрестанно свечи на столе, заваленном частями недоделанных амулетов, и на полу. Трисс бывала дома набегами — то и дело трещал открываемый портал, когда чародейка все же являлась на ночь поспать в своей кровати. Она почти переселилась во дворец — и грозила переселиться в госпиталь вместе с Лис. Мариборский госпиталь был под протекторатом Четырнадцатой с Холма — и король настаивал на том, что там ее помощь нужна, потому что уже начались первые столкновения. А пока обе варили лекарства, эликсиры и декокты, Лис, получившая большую по сравнению с обычной сумму, наседала на посыльных из лавок и магазинчиков в поисках частей для артефактов — боевых и защитных — и копалась в записях Маласпины, который занимался изготовлением пробных амулетов для будущих ведьмаков. Дневник чародея-артефактора из Каэр Морхена, прихваченный ей с собой, оказался как нельзя кстати — тот, видимо, специализировался на боевых артефактах, и Лис не теряла надежды перенести Пламя Химеры из алмаза в хрусталь.

***

Чародейка открывает дверь в комнату подопечной — но не успевает сказать ни слова. — Трисс, посыльный из ювелирной лавки не приходил? Мне нужен цирконий. И труды Альзура. — Зачем? — опешила Трисс. За ее спиной тихо переминался с ноги на ногу высокий посетитель. — Хочу попробовать перенести Пургу Альзура — она попроще знаменитого Грома — в камень. Но для этого мне нужны все этапы разработки заклинания и, вероятно, месяц времени. Прошло три недели. Пламя Химеры удалось сделать трехзарядным и с возможностью подпитки извне, Лис убрала побочный эффект в виде воспламенения использующего артефакт — волна огня начиналась в полуметре от активатора. В процессе была выжжена несимпатичная проплешина в лесу в полулиге от городских стен и загорелся плащ Лис. — Ты работаешь с полудрагоценными камнями? — подал голос посетитель. Лис, сидевшая на кровати в ворохе вещей, скрестив ноги, и потиравшая измазанными в чернилах пальцами виски, даже головы не подняла — Сайкассес, его голос она запомнила. Магик-менталист, рыжий высокий полуэльф, которого она встретила с Геральтом в таверне почти три года назад в предместьях Вызимы. Сайкассес повел ладонью по длинным медным волосам, глядя на девушку. Уже не та стиснутая, хрупкая тощая девчонка, в которой из примечательного — огромные каре-зеленые глаза на бледном лице. Сидящая на кровати девушка была встрепана, за ухом торчало перо, виски и пальцы измазаны в чернилах, темное пятно на скуле, по-домашнему распущена шнуровка рубашки, закатаны выше локтя рукава, открывая худощавые изящные руки. К изголовью прислонен меч в ножнах — второй лежит на стуле. Сидящая на кровати девушка была поглощена работой, которая у нее получалась. Признаться, давно он не видел артефактора, который сам, без подсказки, видит, как вплести вязь заклинания в неживую материю, видит потоки Силы и структуру камня и металла — девушка интуитивно делала сложнейшие, кропотливые вещи, днями и ночами корпела над задачей, пока она не получится. Это упорство он уважал. Как и инстинктивное, внутренним чутьем очерченное сотворение артефактов. Любое заклинание — это контакт с Хаосом, Хаос даст тебе ровно то, о чем ты просишь, и это, казалось, было выжжено у Лисицы на подкорке — она всегда четко знала, что она хочет от металла и камня, которые превращает в амулет. — Да, они дешевле, но приходится много считать. Ее любимый трюк с ним — когда Лис не хотела, чтобы ее мысли можно было прочесть, она начинала считать в уме. Перемножение трехзначных чисел раньше было способом размять мозги и отвлечься от скуки, а стало насущной необходимостью. В обществе мага-менталиста думать надо о птичках. И сейчас в ее мыслях, куда он осторожно влез — только цифры, камни, узоры заклинаний и одинокая мыслишка, что поесть было бы неплохо, и квао сварить тоже. И Сайкассес не ловит отголосок воспоминания о том вечере, когда Лис пила местный кофе с Гезрасом — слишком глубоко лежит эта мысль. — В прошлый раз твое «дешевле» едва не стало причиной лесного пожара, — хмурится Трисс, — король готов взять расходы на казну. Скажи, что тебе нужно. Лисица опускает руки, оставив на второй щеке длинное пятно чернил, поднимает взгляд. — Я выпишу тебе на листках. Тогда мне еще нужно к мастеру-стеклодуву и кузнецу. — Отлично. Даже спрашивать не буду, зачем. — Никто не задает вопросов? В конце концов, ее так и не представили Капитулу. Труды, которые сложены в ее комнате — Маласпины, Тиссаи де Врие, Энид — не должны были никогда попасть к ней в руки. Чародеи внимательно следят за своими секретами. А мастера-артефактора в Мариборе нет. Официально. — Пока есть артефакты — нет. Как бы не пришлось потом искать твои разработки на черном рынке, — Трисс устало облокачивается плечом о дверной косяк. — У меня всего одна разработка, — поправляет ее Лис, — Пламя Химеры в четырех экземплярах. Трехзарядное с возможностью подпитки для увеличения мощности. Они сгорят еще до того, как начнется осень, помяни мое слово — и больше их использовать будет нельзя, им нужна аккуратная подпитка Силой. — Где одна, там и вторая. И нам с тобой нужно в госпиталь. Сайкассес, зашедший поинтересоваться, как у них идут дела — единственный чародей, как они надеялись, который знал о существовании Лис — без напоминаний вышел из дома. Беседа, которая идет на втором этаже, не для его ушей. — Трисс, я валюсь с ног. У меня голова трещит по швам от информации и цифр. — Нам нужно идти. Ты же сильно сочувствующая ведьмакам? — тонко, но без издевки улыбается Трисс, Лис тут же насторожилась. — В госпиталь привезли ведьмака? Какого? Девушка обмерла. В голове вихрем пронеслись все знакомые ей лица — Геральт, Эскель, Ламберт, Айден, Гезрас. Койон. На диафрагму рухнул кусок льда, холодом обвил ребра. — Он тебе незнаком, — тут же успокоила ее Трисс, устало потирая лоб, — но он очень тяжел. Потренируй заклинание обезболивания. Тебе пригодится. К тому же тебя они все к себе подпускают — в госпитале боятся, что он начнет буянить, как очнется. Здоровый, зараза, как… ну, в общем-то, как Грифон. Спасибо, что не Медведь.

***

Мельница — Ангел

Маэв думал, что заказ от города на поселившегося в лесу идра-пятнадцать — несложный способ неплохо заработать. Что ж, видимо, он все же плохо выучил матчасть пятьдесят с лишним лет назад в Каэр Серене, как ни старался вбить в их несмышленые головы знания старый Кельдар. Правую сторону тела огнем жрала боль. Темнота под веками никак не желала рассеиваться. Последнее, что он помнил — как перехватил меч в левую руку и все же отсек продукту экспериментов Идаррана из Ульво голову. В темноте, по ночи пошел — думал, так твари сложнее будет, а сложнее только ему самому вышло. В лесу, на скользкой траве, среди черных стволов — гибкое членистое тело, блестит вживленная табличка, звенит сталью о сталь по мечу. На лицо опустилась легкая прохлада — как ветерок подул. Коснулся сознания запах — холодный, незнакомый, воздух чуть затрепетал от чужого дыхания. Пошевелиться не удавалось. В голове царила полная неразбериха, все тонуло в вязком сером тумане, справа опаленным стеной болезненного огня. Он все еще в лесу? Тихий-тихий шепот, едва заметно колеблется воздух, прохлада скользит по лицу, будто чьи-то ласковые руки гладят по щекам. Огонь исчезает — все затапливает серый вязкий туман. Из тумана звучит голос — снова тихо-тихо, слова с трудом долетают до оглушенного сознания. — У изголовья сердце уловит вкрадчивый шаг, я слышу рокот ангельской крови в своих ушах… Мягкий, обволакивающий девичий голос. — Я слышу трепет маховых перьев за своим плечом… Шорох одежды — и впрямь будто перья. Прохлада скользит по левой руке, сжимает широкую ладонь. — Горькие капли свежих царапин крови в плену, ангел закатный, бронзоволатный идет на войну… Маэв с трудом открывает глаза. Светло. Вокруг — свет, или всего лишь белые стены. Свет льется сбоку — живой, летний, обжигающе-горячий, падает на белую кровать, ткань в красных пятнах. Ведьмак пытается приподняться на локтях — его тут же кидает назад, вправо, потухшая боль разгорается снова, клыками впивается в правый бок и в плечо. Особенно — в плечо, отдает до грудины, вырывает из горла глухое рычание. — Тш-ш-ш, лежи, не вставай, — тот же тихий голос чуть дрожит, прохладная ладонь упирается в грудь слева, — ты в госпитале. Маэв слегка поворачивает голову — и встречается с взглядом огромных, широко распахнутых глаз: будто в темную зелень капнули рыжевато-коричневой краски там, где зрачок. Бледное острое личико, пятнышки веснушек, волосы жидким серебром вытекают на воротник темно-серой короткой курточки. — Как тебя зовут? — едва шевелятся бледные губы. — Маэв, — с трудом хрипит он, — ведьмак Школы Грифона. Совсем молодая девушка, почти ребенок, с тихим, кристально-чистым голоском кивает, глядя ему в глаза, слегка улыбается — ободряюще. Незнакомое слово в ее песне царапнуло слух. Ангел — это кто? Откуда у него перья? Серебряные волосы текут узкими прядями вокруг лица, выбились из косы — как маховые, длинные и прямые. Замутненное сознание с трудом думает — должно быть, это ее имя. На войну сейчас идут все, хотят они того или нет, пусть Марибор пока далеко — черные подберутся к лакомому кусочку быстро. Лис, только зайдя в палату, кинулась к одной из двух коек. Ведьмак и впрямь был ей незнаком — огромный, широкие плечи, крупные черты лица, прямой нос, темные дуги бровей, каштановые волнистые волосы упали на лицо. Поверх бинтов, заматывающих грудь и — Лис широко распахнула глаза, борясь с подкатывающим ужасом — и то, что осталось от правой руки, лежит медальон в виде клювастой головы. Девушка мягко положила ладони на чужие щеки — царапнула кожу жесткая щетина — прошептала формулу, притупляющую боль. Неосознанно схватилась за горячую ладонь — грубую, широкую, ее узкая ладошка почти терялась на ее фоне. Открылись яркие, неестественно желтые с парой красных странных искорок глаза, расширился и снова стянулся в узкую щель кошачий зрачок. Лис сама себе пообещала, что госпиталь станет ее вторым домом — так ныло сердце. Маэв оказался очень спокойным и вежливым — зря персонал боялся, что он начнет буянить. Грифон выслушал, что ампутация была неизбежна, чудовище превратило ведущую конечность в нечто невосстановимое, по лицу было видно — невыносимо злится на себя, но при ней только шутил о своей дурости, пока Лис подновляла заклинание, притупляющее боль. Огромный, широкоплечий, на вид очень грозный ведьмак аккуратно держал в широкой грубой ладони ее пальцы, не спрашивал, как зовут и откуда она — молчал, и Лис молчала, просто сидела на полу у койки и старалась не реветь, не реветь, не думать о том, что кому-то из ставших ей близкими ведьмаков может где-то так же не повезти, что они могут не рассчитать свои силы, что могут погибнуть. — Ангел? — Лис вздрогнула, когда зазвучал над ухом низкий, пробирающий голос, удивленно вскинула голову, удивленно улыбнулась. — Тебя же так зовут? Я слышал, ты пела. Девушка коротко хмыкнула, улыбаясь шире. Надо же. — Нет, я — Лисица. Но я не против, так мне нравится. Не белая, не психованная, не Седьмая, не оборванка и беспризорница — лисенок, ангел, дитя. Какие же они большие дети — эти суровые охотники на чудовищ. Большие дети, никогда не видевшие ласки. — Не боишься тут сидеть? — Маэв указал взглядом на дверь, — лекарь-то сбежал, едва договорить успел, а взрослый же мужик. — Не боюсь, — коротко улыбается Лис, склонив голову к плечу, ловит такую же робкую улыбку, — чего мне бояться? Я многих ведьмаков знаю, никто из них мне ничего плохого не сделал. — Многих — это сколько? Лис задумчиво смотрит в пол, шевеля губами. Геральт, Эскель, Ламберт, Весемир, Айден, Гезрас. Койон — его она знает лучше, чем всех их. До черточки, до шрамика, до оттенка и тепла золотистой кожи, до хитрого прищура желто-зеленых кошачьих глаз и нежного прикосновения. До имени, выцарапанного на кольце, которое теплым кусочком металла висит на цепочке. — Семерых, — говорит она и мысленно морщится — снова это проклятое число, — жизнь у меня так сложилась. — Если бы у ведьмаков была мать, — задумчиво изрекает Маэв, аккуратно держа прохладные тонкие пальчики — обманчиво хрупкие, на ладони чуть шершавые мозоли от рукояти меча, а все предплечье, видное ему, иссечено тонкими рубцами, — готов поспорить, что это была бы ты. Лис рассмеялась — коротко и печально. Она стерильна, а у ведьмаков никогда не было наставниц — тренировали охотников на чудовищ почти исключительно мужчины, только у самых первых, в замке Риссберг, было несколько чародеек в преподавателях. Они никогда не могли детьми подбежать к кому-то, подставить голову под ласковую ладонь, жалуясь на неудачи или хвастаясь успехами, никто не пел им колыбельные и не успокаивал боль. Ей думается, что все они в глубине души скучали по чьим-то мягким рукам, которые несут спокойствие. И ей так безумно и странно хотелось принести это спокойствие и ласку тем, кому она может и кто еще ждет ее.

***

Чародейка была права, как свойственно чародейкам. Сердце девчонки кошачьим было до самого дна. — Ты напряжен, — легкая ладонь скользит по плечам, Кот усмехается. — Можешь помочь? — Могу размять. Скука, одолевавшая Гезраса в караване, улетучивалась, стоило ему перейти порог этого дома. Наверное, поэтому он продолжал приходить так часто, а не заглядывать для вида раз в два месяца. Лисица явно умела накрепко привязывать к себе. И если ей хочется поиграть — кто он такой, чтобы отказывать? Пусть это и может оказаться игрой с заранее предвиденным исходом — соперница с лесными глазами и тонкой фигуркой эльфийки стоит таких ставок. Многолетняя паранойя не оставляет Кота — но желание развеять скуку сильнее. Поэтому рыжий ведьмак поднимается вслед за ней в башенку, в комнату, насквозь пропахшую ей — холодный, успокаивающий запах, людям такие не свойственны. Мягкий красный полумрак окутывает плечи, скользят по коже теплые блики огня. Стягивает куртку и легкую кольчужку, рубашку, намеренно не поворачиваясь спиной — чтобы она могла видеть шрам. Ищет малейший признак отторжения на лице, ждет, что она отведет взгляд. Но глаза с карим ореолом вокруг зрачка смотрят ровно в кошачьи цвета темного гречишного меда. В комнате горят свечи — пахнет нагретым воском, чернилами, маслами, добавленными в свечи, металлом проволок, лежащих на столе, и ей — лавандой, водой, мятой, вяжущими осенними ягодами. Гезрас чуть поводит бровью — Лисица коротко улыбается, расцепляя сплетенные на груди руки, и закатывает рукава. На правом предплечье — рваные полосы шрама, Кот вытягивает руку, касается прохладной кожи пальцами. — Волки, — отвечает на незаданный вопрос она, — два года назад сбежала в лес. Рыжий хмыкает, не отвечая, отворачивается. Падает в кровать лицом, подгребая к себе нагло подушку и утыкаясь в нее носом. В грудь впиваются острые грани медальона, кожу мягко обтекает ткань покрывал и одеял — прохладная и приятная на ощупь. Игра началась. Матрас сбоку прогибается от ее веса. Прохладные узкие ладони сначала осторожно скользят по плечам, пальцы взъерошивают короткие рыжие волосы на затылке, вычерчивают контуры мышц, касаясь плавно, почти нежно. Лис гипнотизирует взглядом его спину — половина эльфийской крови явно наложила свой отпечаток, мышцы и кости узкие, но крепкие, каменно напряжены, будто сведены давно судорогой, кожа под пальцами горячая, расчерчена тонкими рубцами. Гибкое, пластичное, узкое и юркое тело — можно сколько угодно махать мечом, если ты полукровка, и ничего не изменится. Прохладные пальцы начинают давить сильнее, проходятся вдоль мышечных волокон, словно пытаются под ними нащупать скелет. От трапеции — к плечам, вдоль позвоночника, так, что Кот даже ерзает немного, смещаясь под требовательным давлением с виду хрупких пальцев, уже нащупавших дуги ребер. И снова — вверх, проходясь по позвонкам, к трапеции, на которую ложатся уже обе ладони. От спины и шеи растекается блаженное тепло. Гезрас дышит ровно и спокойно — ее подушка пахнет ей, как и думалось, матрас под животом мягкий, он даже вспомнить навскидку не может, когда в последний раз на кровати спал. Требовательные пальцы уменьшают давление — на спину ложатся ладони, проходятся круговыми движениями по ребрам, по лопаткам, разминая и расслабляя. Снова скользят по трапеции — пунктик на шею у девчонки, что ли — по плечам, но уже не нажимая, выглаживая ласково контуры мышц. Прошло едва полчаса. Тяжесть на матрасе сбоку исчезла — Лисица поднялась. Игра окончена. Даже легкое разочарование скребнуло грудину — никто и не попытался на него напасть. Она сказала правду — просто размяла закаменевшие пес знает сколько лет назад от напряжения плечи. Гезрас поднялся одним слитным движением — и в два быстрых, гибких шага оказался рядом с Лисицей. Одной рукой притянул, не разворачивая, но предупреждая, так, что она носом оказалась перед его плечом, а ему было очень удобно говорить ей прямо на ухо. — Не думай, что я не знал, что ты держишь у сердца сталь. Лис касается одной рукой через рубашку ножен стилета, чуть поворачивает голову. Олинаковые улыбки — чуточку хитрые, чуточку опасные, чуточку безумные. Одинаковый блеск в кошачьих темных глазах и лесных, человеческих, каре-зеленых. — Я знаю, что ты знаешь, — так же тихо начинает напевать она, — что я знаю, что ты знаешь… — Умный котенок, — усмехается ведьмак и носом касается серебряных волос. — Трисс была права, — неожиданно говорит Лисица, встречает взгляд кошачьих глаз, продолжая улыбаться, — меня заморочила виксена, когда мне было шесть. На четыре года увела в лес, но не смогла сделать из меня виксену. И вернула людям. Так вот почему ты телом и повадками напоминаешь эльфийку, думает Кот. Прохладная ладонь ложится на середину груди — туда, где тянется от горла до паха длинный шрам. Кожа под пальцами горячая, неторопливо и размеренно бьется нечеловеческое сердце. — Оденься. Тут прохладно. Девушка отшагнула, благовоспитанно отвернулась — Гезрас только усмехнулся, потянулся за рубашкой. Он точно придет сюда еще. Хотя бы за этой непривычной, пьянящей легкостью, растекшейся по ключицам, приподнявшей плечи, согревшей ребра. Даже дышать будто бы легче стало. Лисица странно повела головой, сглотнула, снова повела головой, будто плечом вытирала что-то со щеки. — Что ты плачешь? — поднимает бровь Кот. Неужто испугалась? Девушка ведет плечом и молчит, глядит, отвернувшись, в угол. У нее на кончиках пальцев осело тепло чужой бледной кожи, в подушечки вдавились острые тонкие кости и напряженные, плохо разминающиеся твердые мышцы, в запястьях отдается размеренное глубокое дыхание. Перед глазами — усталое лицо с острыми скулами, тонкий шрам, рассекший губы у уголка, неспокойные кошачьи глаза цвета темного гречишного меда, вязь шрамов на бледной коже, жесткие, как проволока, медово-рыжие волосы «Кончай издеваться, демон» Шепчет на задворках сознания голос давно мертвого чародея — шепчет не ей. Перед глазами — сплетение тонких костей и узких, сильных мышц на груди и руках, длинный, неровный, когда-то грубо зашитый шрам от горла до паха, убегающий по подтянутому животу вниз, под штаны, длинная шея, цепочка с медальоном — таким же, как у Койона — и взгляд, в котором искрит не то веселье, не то безумие — те же искры скользнули в ее глазах, она знала. Весемир говорил, что Койон — исключение из ряда безумных Котов, что они все поехавшие на почве ненависти ко всему живому, что они не брезгуют заказами на людей и диверсиями, что они — изгои из изгоев. Лис было не привыкать. В конце концов, ее старший брат тоже был когда-то убийцей. — Я сейчас перестану. Настроение скачет, — Лис снова вытирает плечом щеку, глядя в стену, нервно трет запястье правой руки пальцами левой. — Caelm, Chon, — теплая ладонь опускается на плечо, слегка сжимает, — caelm. N'aen crie. Лис дрожаще улыбнулась. Шон — вольный перевод ее имени на Старшую Речь — звучало приятно тихим, бархатистым голосом, не резало слух змеиным шипением, мягко осело в прохладном воздухе комнаты, в красном полумраке. — Часто у тебя скачет настроение? Это настораживающий фактор. «Я боюсь, что чародейка… пропустит» Лисица слегка вздрагивает, утирает щеки запястьем. — С Беллтейна начало. Теперь еще и война… Кошмарит, в общем. Это если опустить, что она окончательно сбила режим, высовывается из комнаты только ночью, и на улицу выходит только под светом Луны раз в два дня — на несколько часов, помахать мечом. Днем — короткими перебежками в госпиталь, к Маэву — пару раз она так и засыпала, сидя на полу, а Грифон сторожил, взглядом не позволяя случайным вошедшим шуметь. Головокружения и носовое кровотечение, которое пару раз начиналось внезапно, Трисс списывала на переутомление. Лис чувствовала, как тяжелым камнем в груди лежит ожидание чего-то очень-очень плохого, просто отвратительного, чего-то страшного. Ей несколько дней подряд снилась пустыня. Голая, выжженная, сухая и жаркая, душащая — она просыпалась в жару и металась, закручивая одеяла вокруг тела. Воздуха не хватало — Марибор тонул в вязком летнем мареве. Гезрас кивнул самому себе, все еще держа девушку за плечо. Надо бы заходить почаще. Треск портала — разозленная Трисс застучала каблучками по паркету, направляясь на кухню. Давно откладываемый разговор с коллегой по ремеслу все же состоялся — и он начал задавать вопросы, истоки которых терялись во тьме прошлого. Откуда Сарену — плотно связанному с Оксенфуртом и Академией — было знать о девчонке, чтобы задавать такие вопросы? Какая разница, откуда приходят амулеты? В своем кабинете магистр Кафедры Алхимии, полтора года назад выставившая заказ на ядовитых инсектоидов, за который взялись, к ее радости, сразу двое ведьмаков, устало терла виски пальцами, украдкой вспоминая эту экспедицию и невзрачного человека, смутно связанного с Марибором и алхимией, который зашел поинтересоваться результатами исследований и лично рвался побеседовать с «милсдарями ведьмаками», только прознав, что один из них — из Школы Волка.