Призрак

Эмма уверена, что Рэй выздоравливает. Она присматривает за каждым и каждой: утешительно расчесывает короче, чем обычно, волосы Анны, играет в пятнашки с Ланнионом и Томой, как будто ничего не изменилось, дольше целует макушку Гильды и еще отчаяннее обнимает ее, чтобы заверить, что она никогда не уйдет. Эмма уверена, что Рэй выздоравливает, но она также глубоко, ужасно, мучительно устала от того, что ее никогда не хватает на всех, и она не может быть рядом с ним всегда. Она винит себя, когда замечает его странные перепады настроения. Когда он готовит для всех, когда все хвалят его, она всегда замечает, как улыбка Рэя неестественно застывает, как он отворачивается, как челка закрывает его лицо от ее пристального, тяжелого (напоминающего ему глаза Изабеллы) взгляда. Эмма хочет подбежать к нему, встряхнуть за плечи, ущипнуть за щеки, вдохнуть в него жизнь, и... милая маленькая Джемима зовет его. Походка Рэя легка, голос — ветерок, а руки нежны, когда он подходит к ней и гладит ее по голове. Она чудесно хихикает, а Алисия рядом с ней капризно надувает губы, желая получить столько же любви и заботы от своего старшего брата. Эмма не отворачивается — что-то в ее животе замирает в осознании, что Рэй очень намеренно избегает ее. Голова Рэя повернута точно так, чтобы Эмма не могла видеть его лицо за челкой; его голос достаточно хриплый, чтобы она на самом деле его не слышала; его руки настолько расслаблены, что она замечает намерение скрыть в них дрожь. Эмма думает, что он лучший актер, которого она когда-либо видела, и подавляет желание просто отмахнуться от всей этой ситуации. Паранойя не может быть сильнее ее интуиции. С ним происходит что-то другое, и она не совсем понимает, как ему помочь. Она миллионы раз заставала его задыхающимся во сне, будила его, обнимала, успокаивала, плакала, дышала вместе с ним, и каждый раз Рэй неизменно всхлипывал, извиняясь перед Норманом на ее плече. Одно упоминание о Нормане ранит ее, как отработанный, рассчитанный удар по ноге, снова и снова, и снова, и снова (пожалуйста, все хорошо, я с тобой, он всегда будет с тобой, мы здесь, здесь, здесь), и все же Эмме так и не удается оставить его в покое после той палящей ночи в приюте. Поэтому, когда в нем что-то начинает меняться, она не задаёт вопросов. Когда дух воспоминаний Рэя, его усталого, постоянно страдающего сознания вновь появляется, она оставляет его в покое. Это невидимое существо становится константой в жизни Рэя, и тяжелый груз падает с ее плеч, уступая место глубокому облегчению, что ему стало лучше так или иначе. Не возникает вопросов, когда он разговаривает сам с собой среди ночи; когда он внезапно хихикает или с обожанием смотрит в одну точку с чистым облегчением и радостью; когда он играет с детьми с большим энтузиазмом, чем когда-либо, почти всегда включая кого-то другого. Кого-то, кто никогда не должен был умереть. Неважно, откуда взялась его сила, лишь бы он ее нашел, она уверена. Он кажется... снова нормальным, и Эмма слабо верит, что Норман тоже может так жить дальше. Она начинает сомневаться в один солнечный день, когда Джемима пугается противного жука, и все бегут утешать ее. Кроме Рэя, небрежно проходящего мимо сцены, смотрящего в неизвестность. Эмма очень быстро принимает решения помочь своей семье; она догоняет его, идет бок о бок и берет его за руку, значительно замедляя его шаг. Рэй слышит ее приближение и чувствует поразительное тепло ее ладони. Разница выбивает его из колеи; он объясняет себе, что не слышит, как ноги Нормана хрустят сухими осенними листьями, только потому, что у него с этой стороны отрезано ухо. Да. Точно. Конечно, он не чувствует и руку Нормана, потому что его собственная просто обморожена, это естественно. Он будто светится изнутри, глубоко вдыхает теплый осенний воздух, закрывает глаза в облегчении, когда две его руки поднимаются в воздух, чтобы удержать два единственных кусочка его разбитой души, как будто ничего не изменилось. Вот только Эмма ничего не видит по ту сторону Рэя. Она смотрит на его поднятую руку, сжимающую пустоту, и ужас, сродни встрече с пятью демонами одновременно, овладевает ею. Эмма останавливается и резко обрывает песню сирены. Ощущение такое, будто она сломала его призрачный костыль размеренным пинком, и ему ничего не остается, как еще сильнее опереться на Эмму. Она обхватывает его голову, сползает с ним на землю и не понимает, кто так сильно дрожит. Неужели она так напугана? Нет, тут что-то... Ее рука почти горит, когда она проверяет лоб Рэя. Она не думает о последствиях, когда кричит о помощи, и все они бросаются к ней. Дети слишком хорошо все понимают (но, конечно. Они ведь ее семья) и, сбившись в тесную толпу, уносят Рэя в безопасное место. Внезапная усталость одолевает Эмму; Гильда берет на себя ответственность помочь ей. Её руки — обещание безопасности и тепла, и этого недостаточно. Ей больно от мысли, что ни ее, ни кого-либо другого никогда не будет достаточно для того, чтобы Рэй по-настоящему выздоровел. Словно высасывая его страх и боль, она дрожит и еще больше прижимается к Гильде. Уголком глаза Эмма замечает тень в лесу. Ей тоже кажется, что она видит его. Вернувшись на базу, Эмма нянчится с головой Рэем, раскачиваясь из стороны в сторону, а дети вокруг нее пытаются позаботиться и о ней. Они гладят ее по спине в беспокойстве и молчаливой поддержке, и эти крошечные жесты — вереница маленьких рук, которые держат ее, не позволяя упасть в пропасть вместе с Рэем. Только благодаря им ее хватка остается крепкой. Все ее слова — это обещание и пророчество. — Рэй. Мы любим тебя. Я люблю тебя. Мы с Норманом всегда будем рядом с тобой. Я сделаю все, чтобы защитить тебя, — она шепчет, и голос ее звучит не совсем связно, как будто это она страдает от этой ужасной лихорадки. Веки Рэя дрожат, ее слова доходят до него как в плотном тумане. Кажется, что она ему снится, но даже сон освобождает его от этой внутренней лихорадки, которую сам он побороть не может. Эмма добавляет слабо, ее голос ломается: — Мы будем твоей силой. И так оно и будет.