Призрак

Он смотрит вверх, глазами глубоких, замерзших озер в самую темную ночь, не отражая ничего, не отвечая ни на что. Рэй становится все злее с каждой секундой этой изуродованной тишины. Он — бушующий ветер, гнущий деревья, ломающий их пополам, швыряющий валуны, всемогущая, неистовая сила природы, не способная повлиять на воды давно замерзшего озера. — Эй, — шипит он. — Может, ты поговоришь со мной... — Что ты видишь в звездах. Рэй глубоко вдыхает и смотрит, как Норман изучает на звезды. Что ж, прекрасно. Разговоры не помогут. Отлично. Он стремительно вторгается в пространство Нормана, давит на него, чтобы расколоть, согнуть и сломать. Рэй крадёт дыхание из легких озера, адреналин и близость Нормана ускоряют его мысли, его речь, его сердце. Однако Норман даже не вздрагивает, непоколебимый, равнодушный. Он даже не встречает взгляд Рэя. Жестоко хлещет ветер, не поднимая глаз. — Что, мать твою, я должен там увидеть, Норман? Какого ответа ты ждешь от меня? Поговори со мной. Пожалуйста, это важно для Эммы, ты не можешь вырезать их... Жалобы умирают на его языке, когда озеро Нормана наконец-то трескает, резкое движение его глаз, встретившихся с глазами Рэя. Его взгляд бесконечен, сокрушителен и лишен каких-либо человеческих эмоций. Долгая пауза тягучей тишины. Они ждут, когда другой сдастся. Норман делает размеренный шаг назад; он не моргает, как будто даже не признавая поражения. Не признавая порывов этого свирепого ветра. — Звезды. — Он растягивает это так, словно говорит с шестилетним ребенком. — Были ли они такими же в Грейс Филд? Полное непонимание и легкая тень недовольства мелькают на лице Рэя, искажая уголки его глаз и губ. Весь его облик превращается в вопросительный знак. Он глубоко оскорблен пренебрежением, но тяжелая ностальгия не дает его разуму двигаться в этом направлении. В приюте у него никогда не было времени посмотреть на небо. Астрономия, размышляет про себя Рэй, — предмет, с которым он хорошо знаком, но Норман просит о чем-то другом. Менее практичном. Более сентиментальном. Прежде чем повернуть свое тело к небу, Рэй успевает заметить тень улыбки на тонких, бледных губах Нормана. Вымученная улыбка, болезненная и искалеченная, но все же это она. В глазах Рэя плавают звезды, уголки ониксового неба медленно обволакивают его, словно мягчайшее одеяло. Он облокачивается на перила, закрывая глаза ладонью, уставший, такой бесконечно уставший. Одеяла в приюте были самого лучшего качества, пахли мылом, пухом и Норманом. И все же Рэй каждую ночь задыхался под их тяжестью, пронзенный острыми иглами и бесконечными вопросами. Он в любой день предпочел бы одеяло из звездного пуха тем, что сшиты руками Изабеллы. Его слова — лишь шепот под безмолвным небом: — Они свободны. Рэй не открывает глаз. Этот претенциозный, взрослый, мстительный Норман наверняка будет смеяться над ним, и Рэй никогда не сможет этого вынести. Он думает, что заснул; ответ не приходит. Тогда он позволяет себе пробормотать то, что никогда бы не сказал в здравом уме: — Когда-то ты был моим небом. Я всегда смотрел только на тебя. Тишина перестает давить на виски Рэя, когда Норман произносит: — Нет. Они всегда были для меня одинаковыми. Звезды. Его тон не говорит о разочаровании. На самом деле, он не выдает никаких эмоций; Рэй смутно чувствует вину за то, что угадал неправильный ответ. — Но ты... Слова неразборчивы в тумане угасающего сознания. Дни, недели бессонницы наконец настигают Рэя, и он падает на поверхность, пахнущую всем хорошим и блаженным. Мокрой грязью, безлунными ночами и Норманом. Небесное покрывало окутывает Рэя, издавая едва заметный свистящий звук. Норман стоит там, обнимая его, кутая в пальто, и его голос трещит от давно забытой нежности. — Ты изменился. Рэй. Он на секунду убирает лед со своего озера, и Рэй уже там, тонет в водах, водах, что есть Норман.