Призрак

Рэй осматривает все спальные мешки, пробегая глазами по ярким цветам волос. Тома держится за руки с Ланнионом на голом полу, они распластались на спине и слегка похрапывают; Гильда лежит, положив руки на растрепанную косу Эммы, они улыбаются и видят сладкие сны. Рэю кажется несколько странным, что почти каждый человек спит рядом с другим, и он неловко вздрагивает от особого вида холода. Он заставляет себя закрыть глаза, глухо взбивает подушку и плотнее закутывается в одеяло. Он ждет, пока странное ощущение пройдет. Тихое похрапывание Томы и Ланниона — его единственные показатели времени, насмешливо бегущего за веками без всяких сновидений. Всё сливается в песню, созданной лишь с одной целью — надругаться над его ушами. Все звуки — назойливый аккомпанемент, разрывающий его рассудок в клочья. Подушка — раскаленный камень, плавящий его кожу и череп, медленно, чтобы поджарить его моз... Рэй поднимается так быстро, что его зрение затуманивается, и проверяет затылок, как сумасшедший, глаза мечутся туда-сюда, видя демонов в тенях. Рациональная часть в нем пинает его в живот, но не может остановить галлюцинацию, в которой Изабелла ведет их с мерцающим огнем в ладонях, руки раскинуты для объятий, глаза безумные, такие же, как и у него. Рэй не замечает, как резко встает, словно собираясь убежать, но точно чувствует удар от падения на копчик, когда одеяло запутывается в его конечностях. Огненная боль пронзает все тело, и он жалобно шипит. Это было так глупо, анализирует он как в тумане, холодно, рационально, и горячие слезы текут из его глаз, как бегущие пауки, оставляющие за собой паутину. Самые грубые руки так нежно проводят по его щекам, словно отпугивая пауков, словно очищая паутину кончиками пальцев. Он узнал бы эти руки даже в самом безумном оцепенении. В его глазах действительно больше нет пелены, и, не сдерживаясь, он встречает холодный взгляд своего мертвого друга. Остатки здравого смысла не позволяют ему впасть в очередной приступ паники. Норман моргает... но по-прежнему не ощущается живым. Рэй отчаянно хватает его за плечи, судорожно касаясь его щек, губ, век, лба. Норман позволяет ему. Теплый. Давно забытый комфорт окружает его, но Норман отличается от привычной иллюзии Рэя нравом, одеждой, лицом и, главное, глазами. Рэй внимательно разглядывает его, проводит ладонями по щекам Нормана, замечая все странности. Что-то не сходится, словно Рэй — ребенок, пытающийся вписать квадрат в форму треугольника и не понимающий, почему этот Норман так разительно отличается от его лучшего друга, навещающего его даже в смерти. Он не улыбается, ни тоскливо, ни радостно; его фигура жесткая, твердая, каждое движение рассчитано, а взгляд суров, несправедливо равнодушен. Рэй вздрагивает и внезапно хочет отпустить его. Неудивительно, что он счёл Нормана мертвым. Словно прочитав его мысли, Норман позволяет себе эмоцию легкого раздражения. В следующее мгновение Рэй понимает, что его с силой толкают на пол, и его голова с глухим звуком ударяется о подушку. Голова Рэя немного кружится, а затем он чувствует руки Нормана на своих плечах и видит самого Нормана, лежащего рядом с ним, головой на той же подушке. Рэй непонимающе моргает и медленно начинает анализировать ситуацию. Вдвоем на одном спальном мешке им немного тесновато, тем более что Норман не разрешает им напрямую соприкасаться. Реальность настигает Рэя, и он чувствует, как горят его щеки от осознания, что Норман настолько сильно вырос и теперь может обращаться с ним вот так. Несмотря на растущее смущение, в глазах Рэя мелькает обида. Руки на его плечах словно кандалы приковывают его к самой прочной и высокой стене, которую он когда-либо видел (даже выше, чем в Грейс Филд), и эта стена — Норман. Норман замечает. Он всегда замечает. Он медленно выдыхает, ослабляя напряжение в руках, полностью убирая их от Рэя. Почему-то эта пропасть между ними кажется еще хуже. — Я просто хотел, чтобы ты заснул. Голос Нормана хриплый, раскастистый и низкий, и он ласкает, успокаивает все существо Рэя. Норман протягивает к Рэю свой мизинец, и его встречает лицо, полное крайнего замешательства. Потерянный ребенок странно дышит, и это звучит так, будто он только что подавил смех. Рэй загипнотизирован им. Этим странным поведением, странными руками, странным лицом, странными словами. Странным Норманом. Странными, но знакомыми глазами. Их мизинцы переплетаются, и это крошечное прикосновение грубой кожи рождает в груди и животе Рэя нечто, напоминающее фейерверк, не позволяющий ему утонуть в этой темноте. Наконец-то, после стольких ночей, Рэй засыпает без кошмаров. Он мечтает о приятном трении пальцев о грубые струны, о том, как он прижимает спину и голову к груди Нормана. Это ленивый день после обеда, палящее солнце не достает до них под тенью дерева, и мелодия приходит к Рэю легко. Сначала он думает, что это ласковый ветер напевает вместе с его гитарой. Потом он ощущает головой легкую дрожь от груди Нормана и едва не хихикает от смущения, не переставая перебирать пальцами, играя теперь почти автоматически. Случайная, горькая мысль налетает на него ни с того ни с сего, и его пальцы соскальзывают, издавая визгливый звук. Мы были так близки тогда... Он задыхается, его душит дрожь всего тела, непроизвольный гортанный хрип, в лёгких пепел их дома, и Норман замечает. Он отцепляет вмёрзшие в струны пальцы Рэя, выхватывает у него синюю гитару цвета его глаз, разворачивает его к себе и обнимает со всей силы. Рэй бледнеет с каждой секундой, когда воспоминания из его отстраненного будущего обрушиваются на него, и его пальцы, искореженные ножницы, хватают рубашку Нормана. Единственная ниточка к этому блаженству. Он все еще дрожит, когда Норман отпускает его настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Рэй всегда был влюблен в его глаза. Как маленькие озерца голубой вечности, печаль и беспокойство, отраженные в них, проникают в его душу и снова расставляют все по своим местам. Рэй расслабляется и позволяет Норману увести себя и свою гитару вглубь леса. Он не спрашивает, почему. Он также чувствует пару внимательных, пронзительных глаз, наблюдающих за ним сзади. Теперь они сидят друг напротив друга, прислонившись спинами к братским деревьям, и кончики их ботинок почти незаметно соприкасаются. Норман хочет видеть его на этот раз. Мелодия Изабеллы звучит неправильно. Рэя тошнит от нее, и он не понимает, почему. Норман замечает. Он всегда замечает. — Если тебе надоела эта, — шелестит Норман, его улыбка усталая, но все еще ласковая. — Давай создадим новую. Он хочет добавить что-то еще, но неловко закрывает рот. Рэй пробует и перекатывает идею во рту, задумчиво напевает и, не задумываясь как следует, рассеянно перебирает струны, чтобы создать что-то новое. Что-то свое. Норман с благоговейный трепетом наблюдает за тем, как случайные ноты наконец складываются в произведение, которое и есть Рэй. Но чего-то... все же не хватает, и это видно по напряженным чертам лица и пальцам Рэя. Затем... Норман начинает петь. Сначала это похоже на исповедь или признание в любви, но слова и их ритм слишком хорошо сочетаются с мелодией. Рэй смотрит на него в недоумении. В ответ глаза Нормана озорно сужаются, в уголках появляются земные трещинки, и ничто и никогда не ощущалось так похоже на дом, как он. Они заканчивают вместе, и Рэй не ждет, пока между ними установится символическая, приятная, теплая тишина. Он откладывает гитару в сторону и подползает к Норману. Он опускается на колени рядом с ним и судорожно шепчет, опасаясь картин, которые он видел возле дома: — Никогда не отпускай свое обещание. Рэй протягивает мизинец, и на мгновение Норман не отвечает. — Никогда. Мизинец Нормана без мозолей обхватывает палец Рэя. Все снова кажется правильным. Когда Рэй просыпается, первое, что он видит, — это Норман. После этого сна трудно связать воедино разрозненные кусочки образов (было ли это воспоминанием? просто его воображение?), но рядом с ним, без сомнения, лежит Норман. Более красивый, более усталый, безмятежный и обеспокоенный, но, тем не менее, это все еще Норман Рэя. Их мизинцы переплетены, и это служит последним доказательством. Впервые за столько лет Рэй чувствует, что наконец-то готов простить свою воскресшую первую любовь. Простить этого странного, но знакомого Нормана.