Осторожно! Хрупкое

      — Ну что? Кто идёт? — Спрашивает Чайльд у публики, собравшейся за огромным обеденным столом, выставленным на террасе особняка.       Придворная публика смотрит равнодушно и продолжает вести свою праздную болтовню, закусывая, запивая и снова закусывая.       — Я! — Над головами поднимается рука с вилкой. — Я, я!       Селестина отрывается от любимой запеченной форели, бросает взгляд на Чайльда, а затем переводит взгляд на Царицу, подле которой и сидела.       — Иди, иди! — Царица говорит тихо, но Чайльд хорошо умеет читать по губам. — Только смотри не поскользнись там, хорошо?       — Да, госпожа! Я буду аккуратна, не беспокойтесь. — Отвечает любимица.       Селестина задерживается, чтобы сменить лёгкие туфельки на башмаки и хвостиком следует за Чайльдом сначала по мощёной дорожке, а затем по обычной землистой тропинке. Мокрая после ночного дождя, трава неприятно осыпает ноги каплями воды. Чайльд несёт на плече две удочки, в руках у него ведро и рюкзак со снастями. Селестина не может оторвать взгляд от широкой спины впереди себя. На Чайльде надета белоснежная льняная рубаха, волосы ерошатся ветерком, и весь он кажется таким свежим, бодрым.       — Ну и грязюка! — Замечает Селестина, грустно рассматривая шматки мокрой земли на башмаках.       Чайльд снова замечает это. Селестина не любит быть на природе. Она словно рыба, которая умеет дышать лишь в своей мутной воде дворцовых интриг, но задыхается, стоит её вытащить на свежий воздух. В этот раз Царица со своей свитой по традиции покидает дворец, чтобы провести пару теплых летних недель на природе. Здесь, в шести часах езды от столицы, находился роскошный летний особняк с беседками, садами, густым березняком неподалёку от поместья, а ещё – глубокое, холодное озеро, полное рыб. Их популяция поддерживалась в водоёме искусственно. Окуни, форели, осётры, карпы – без добычи никто не оставался.       Чайльд был здесь впервые, и ему не нравилось всё. Не нравилось это вычурное поместье на фоне простой природы, окружившее себя искусственной красотой, не нравилось и озеро, в котором рыба была заведена тоже искусственно. Весь азарт, вся прелесть рыбалки уничтожалась этим фактом.       В пригласительном письме было прямо указано о необязательности мероприятия. Но Чайльд всё равно решил появиться на пару дней.       — Приземляемся вот там, — Чайльд указывает на край помоста, выступающего на несколько метров в озеро.       — Вот тааак… Садись сюда. — Чайльд подаёт руку и помогает Селестине расположиться на расстеленном им пледе.       Селестина усаживается и свешивает ноги с помоста.       — Иии!!! — Взвизгивает она, стоит Чайльду открыть перед ней коробок с кишащим комком червей.       — Ха-ха-ха! И как же ты собралась рыбачить? — Хохочет Чайльд, поднося извивающегося червя к лицу девушки.       — Убери! Я думала, мы будем ловить на что-то другое… — Расстроенно отвечает Селестина.       — На что же?       — Ну откуда я знаю… На хлеб? — Спрашивает она.       — Ха-ха! Этак мы долго будем ловить… — Чайльд не может сдержать смеха от этой наивности, и, насадив извивающегося червя на крючок, ловко закидывает удочку чуть ли ни на четверть ширины озера. Затем присаживается рядом с Селестиной и передаёт удочку ей в руки.       — А как понять, что клюёт?       — Почувствуешь. Леска вниз будет подтягиваться, и поплавок будет дёргаться.       Воцарилась тишина. Слышно только жужжание пролетающих насекомых и редкие всплески хвостов рыб. Чайльд украдкой разглядывает Селестину, которая сосредоточена на поплавке вдалеке. Он долго не мог понять, почему она выглядит как-то странно. Но потом его осенило. Сейчас на ней нет привычных белил и помады, а глаза не подведены. Нет, это не отменяло её красоты, но красота эта стала какой-то сложной, не понятной.       — А! Кажется, клюёт? — Селестина вскинула брови и застыла, не зная, что делать дальше.       Чайльд скомандовал встать на ноги, подскочил к ней сзади и взял её руки в свои, показывая, как подсекать добычу и тянуть удочку на себя.       — Такая маленькая… — разочарованно констатировала Селестина, разглядывая свой улов. Попался совсем маленький окунёк, размером не больше половины ладони.       — Ну что, поздравляю с первым уловом! — Улыбается Чайльд, вытаскивая крючок из губы рыбёшки.       — Отпустим? — Неожиданно предложила Селестина.       — Почему? Ты же сама поймала.       — Ну он такой маленький… Пусть ещё подрастёт? — Пожала плечами Селестина.       — Отпускаем, значит? — Переспрашивает Чайльд на всякий случай.       Селестина соглашается, и трепыхающаяся рыбёшка отправляется восвояси.       После трёх неудачных попыток закинуть удочку, Селестина жалобно смотрит на Чайльда. Тот любезно выполняет немую просьбу и рыбалка возобновляется. Чайльд тоже подключается к процессу. Удивительно, но до окончания недолгой рыбалки ему удалось выловить три взрослых окуня, и два крупных карася. У Селестины же клевало только пару раз, да и то, вытаскивала она таких же подростков, которых тут же отпускала.       — Да что ж такое-то! — Чайльд сам удивляется неудаче Селестины, которая преследует её, несмотря на то, что они ловили почти в одном и том же месте. Когда он присоединялся к рыбалке, в глубине души ему хотелось устроить соревнование на то, кто успеет выловить больше. Но теперь он наоборот расстроен своей слишком лёгкой победой.       — Да ладно. Зато у тебя вон сколько! — Пожимает плечами Селестина и, улыбаясь, добавляет: — В следующий раз повезёт!       — А пойдём сегодня за ягодой? Там точно всем достанется.       — Это куда? В лес? — Опасливо спрашивает Селестина.       — Ну да. Далеко вглубь не пойдем. — Подбадривает её Чайльд, чувствуя сомнение в голосе.       — А там нет медведей? Ну, или там… Волков?       — Да нет, ты чего! Так близко к людям они не подходят. Хах, а что, здорово ты тогда испугалась? — Напоминает ей Чайльд и продолжает, смеясь:       — Не бойся, так и быть, на съедение не оставлю.       Селестина притихла. Бродить по лесу ей не было никакого желания, но в скучной жизни на природе Чайльд был лучом света, появившимся на пару дней. Так что отклонить это предложение было никак нельзя.

***

      Чайльд не видел Селестину с самого начала лета. А через несколько дней снова отправится на задания. Направляясь сюда, Предвестник знал, что между ними не будет близости в эти дни. Царица была всегда рядом, а Селестина была слишком осторожна. Находясь в столице, фаворитка всегда тщательнейшим образом продумывала, как, где и когда они останутся наедине. И всегда это были дни, когда правительница отсутствовала во дворце: либо отправлялась в какой-то уголок Снежной, либо по несколько дней находилась в одном из секретных штабов Фатуи, плотно работая над разработкой новых крупных операций.       Чайльда очень тяготила редкость их встреч. Первый запал прошёл, и к Селестине очень быстро вернулось хладнокровное благоразумие. Но это отнюдь не охладило её желания, а заставляло лишь ещё более и более изощрённо искать возможности уединиться с Предвестником. Особенно помогало в этом то, что Селестина как никто другой была в курсе расписания Царицы, так как частично отвечала за его составление. Правительница приглашена на торжественный ужин в доме главы Банка Северного Королевства? Селестина уже знает, что Царица появится там ровно на полтора часа, плюс – пару часов на дорогу туда и обратно. И Чайльд уже за несколько недель оповещён, что во столько-то часов вечера такого-то дня ему нужно либо незаметно проникнуть в покои Селестины, которые непременно будут открыты для него, либо встретиться в заранее снятой им квартире в одном из роскошных столичных домов. Чайльд очень благодарен ей за эту пунктуальность, которая никогда не подводила их. И Селестина сама не прочь насладиться плодами своих стараний – отдаётся со всей силой, до полного опустошения.       Первое время Чайльд в глубине души оставался полным сомнений в том, что Селестина по-настоящему честна с ним, а не мастерски играет это желание, в тайне вынашивая план воспользоваться Предвестником в своих закулисных, корыстных целях. Но время шло, а она так и не попыталась ни вытянуть из него никакой эксклюзивной информации, ни манипулировать им, ни намекнуть на шантаж. Казалось, всё было прекрасно.       Но Чайльду всё равно не спокойно. Его терроризирует навязчивая мысль.       На его месте мог быть любой другой.       Принадлежало ли ему тело Селестины? Да. Когда он был рядом с ней, физически она была его безраздельно. И да, это было результатом того, что Чайльд осмелился, дерзнул быть с ней. Дотторе вот не дерзнул. Делало ли это Дотторе трусом? Возможно. Но вот Селестине смелый, дерзкий герой был совершенно не нужен. Ей был нужен горячий любовник. И если бы Дотторе был несколько более заинтересован в покорении сердец живых людей, смог бы и он, без сомнения.       Чайльд в некоторый момент обнаружил себя в странной ситуации. Сейчас у него было ровно то, чем заканчивались все его интрижки – полная покорность женского тела в его руках. Но этой награде всегда, без исключений предшествовал триумф над женским сердцем. Почему же в этот раз он чувствовал себя так странно? Не потому ли, что на уровне духа Селестина так и оставалась неприрученным, диким зверьком, не ценящим ни ласки, ни заботы человека? Когда она стремительно выскакивала из одежды и просила быстрее приниматься за дело, а не тратить время на болтовню, Чайльд на секунду чувствовал себя девушкой, которой бесчувственно пользуется грубый, нечуткий любовник. Но он сразу же старался гнать от себя эти дурацкие ощущения, сосредоточиваясь на своих желаниях, которые в сути своей всё-таки совпадали с желаниями Селестины, как ни с чьими другими.       В конце концов, Чайльд начинал тихо злиться, сам не понимая, на что. Его раздражало восхитительное умение Селестины владеть своими желаниями. Он завидовал тому, как она умела по собственной воле отключать чувство бдительности, которое любому другому человеку помешало бы так полно и жадно черпать удовольствие от редких моментов запретной близости. Селестина, в отличие от Чайльда, очень и очень хорошо разделяла время, отведенное на работу, и время, отведенное на отдых и развлечения. Её холодный рассудок тонко прислушивался к безумным желаниям тела, но не игнорировал, а считался с ними! И тело щедро платило рассудку за такое внимание к своим нуждам. Чайльд сам видел, как после каждой их интимной встречи любовница ещё очень долго пребывала в спокойном, невозмутимом состоянии духа, словно успевала получить от Чайльда всё, в чём нуждалась. Словно она обновлялась раз из раза, и это удавалось ей всё лучше и лучше! А вот Чайльду как будто чего-то недодавали, и, более того, словно от него откалывали по кусочку.       Но и изменить сложившееся положение дел он возможности не имел. Не просить же её шептать ему слова любви, гладить по голове и целовать его в щёчку на прощанье? Чайльд в тысячный раз внушает себе мысль, что Селестина отличается от обычных шлюх только тем, что ей повезло оказаться на верхушке пищевой цепи, и пора бы уже перестать думать, что она обладает чем-то вроде души и заслуживает хорошего обращения. Но это не мешает ему в тысячу первый раз усомниться в этих мыслях, чтобы ещё раз наступить на те же грабли.       А сейчас он и вовсе добровольно приехал туда, где ему не хочется быть.

***

      За ягодой выдвинулись после семи вечера. До заката ещё долго и можно побродить в лесных сумерках. С Селестиной и Чайльдом отправилось ещё около десятка человек. Пока шли до леса, все дружно о чем-то болтали, а как очутились в перелеске, быстро разбрелись кто куда небольшими компаниями.       — Она тебя отпускает со мной? — Чайльду интересно, как Царица смотрит на их близкое общение.       — Ну не одну же меня отпускать. В конце концов, ты же меня охранять вызвался, правда? — Саркастично спрашивает Селестина.       — Я-то? Конечно! Охранять, охранять, и только охранять! А ты это как-то ехидно спрашиваешь. Или ты чего-то ещё от меня хотела? — Чайльд приближается к Селестине вплотную, слегка приобнимает за талию.       — Не сейчас, Чайльд. — Отшучивается Селестина, легонько отталкивая его плечо. Чайльд хорошо знает, что её «не сейчас» означает «не сейчас», поэтому наступление не продолжает.       — А вон малина. Пошли? — Он указывает на куст вдали.       Вокруг них царит прохлада леса. Небо, виднеющееся сквозь кудри густой листвы, представляет собой непередаваемую палитру цветов. А вечерние птицы сегодня стараются будто специально, извлекая из себя самые изящные, проникновенные мелодии. У Чайльда летне-вечернее настроение, хочется с кем-то болтать до самого утра. Только вот его собеседник для этого совсем не подходит. Несмотря на то, что они знают тела друг друга вдоль и поперёк, вся их душевная близость заканчивается на обмене последними новостями, планами на ближайшее время и попыткой выгадать время для будущих коротких встреч.       — Я смотрю, ты тут совсем заскучала.       — Ммм… — Тоскливо мычит Селестина. — Да, пожалуй.       «Да неужели? Выходит, не всё так безоблачно бывает в жизни содержанок?» — Злорадствует Чайльд, но виду не показывает.       — Расскажи ещё что-нибудь интересное! — Селестина переводит тему.       — Ещё вчера всё рассказал. — Отвечает Чайльд и разводит руками. — Больше историй нет!       Снова неловкая, слишком долгая тишина.       — Может, ты чего расскажешь? — Чайльд забрасывает удочку и заинтересованно осматривает куст с малиной, принимаясь срывать самые спелые ягоды.       — Нечего. — Селестина пожимает плечами.       — Ну как же это? Пока живёшь, каждый день вокруг что-то происходит, разве не так? — Вопрошает Чайльд.       — Тебе такое всё равно не интересно. — Отрезает Селестина, тоже принимаясь срывать и есть ароматную лесную малину.       Чайльд понимает, что вещи, которые происходят в нынешней жизни Селестины, ему знать не положено по статусу. Да и не охота. Чайльд никогда не стремился использовать связь с фавориткой, чтобы что-то выведать у неё о других предвестниках, за что она была ему глубоко благодарна. Не говорила об этом, но была благодарна. Он чувствовал это.       — Тогда расскажи, как ты оказалась в Снежной. Вот это и вправду интересно! Родиться в Фонтейне, чтобы променять его райский климат на мороз Снежной – это довольно… Оригинально. — Чайльд непринужденно улыбается и всеми силами пытается поддержать лёгкий настрой, чтобы Селестина не восприняла это как допрос. — Люди обычно наоборот делают.       А Селестина взглянула на него как-то недоверчиво. «Неужели он собрал не все сплетни? Или только прикидывается?» — Гадает она.       — Разве ты не знал? Я здесь родилась, в Снежной. Чайльд удивлённо открывает глаза. Он действительно не знал.       — Но мои родители были из Фонтейна. Они переехали в Снежную ещё до моего рождения.       — Выходит, потом вернулись?       Селестина колеблется, словно ей лень рассказывать что-то о себе.       — Нет, они уже не вернулись. На родину родителей я уехала одна, когда отец отправил меня на учёбу.       Чайльду не терпелось спросить про то, где же сейчас её родители. Ведь он всегда думал, что они жили-поживали где-то в Фонтейне. Но теперь боялся услышать то самое, после чего приходится извиняться за назойливость.       — А почему именно Снежная?       — Да так… Папаша был тот ещё фантазёр. Решил, что дети в сельских школах Снежной сгинут без его уроков сольфеджио и игры на фортепиано. — Иронично посмеялась Селестина. — Ну а если серьёзно, я и сама не знаю. Кажется, папа был плохого мнения о фонтейновском укладе жизни. Помню, он постоянно восхищался тем, насколько в Снежной всё устроено справедливее, чем в Фонтейне, несмотря на то, что этот идеал провозглашает Гидро Архонт. Во всяком случае, я уже не узнаю точной причины: папа вот уже двенадцать лет пребывает в мире ином.       Чайльд прикидывает, что Селестине было тогда всего около десяти лет.       — Значит, семья осталась на плечах матери?       — Нет. Мама ушла раньше него. — Селестина говорила спокойно, без бурных эмоций. По-видимому, рана была уже давно зажившей.       — Мне, конечно, в детстве это показалось концом жизни… Но сейчас я понимаю, что это было вопросом времени. Наверное, даже лучше, что это случилось раньше… — Селестина осеклась, понимая, что это может звучать неприемлемо. — В смысле, я хотела сказать…       Чайльд видит, что Селестина затрудняется объяснить, что имела в виду. Понимающе кивает и помогает ей:       — Она болела?       — Да. Но я даже не знаю, чем именно. Я тогда маленькая совсем была, мало чего понимала. Да и отец подробностей не рассказывал. Кажется, это началось ещё в Фонтейне, а в Снежной только усугубилось.       — Возможно, чахотка? Тогда переезд в Снежную мог и вправду плохо сказаться… — тактично предполагает Чайльд.       — Да нет... — Помотала головой Селестина. — Это была не физическая болезнь. Мы жили в своём доме, рядом был лес. Мама в какой-то момент начала уходить из дома и теряться. Несколько раз её возвращали соседи, отец, даже охотники. Это долго продолжалось. Год-два, наверное. Пока однажды стая волков не нашла её раньше людей.       Голос Селестины не дрожал. Кажется, разговор её не столько потревожил, сколько вызвал волну ностальгии по далёким, почти забытым дням. Она лишь задумчиво оглядывала куст малины в поисках ягод и методично отправляла их в рот, одну за одной.       Чайльд забыл все непринужденные темы для разговоров в этом мире. Слишком много мыслей одновременно вертелось в голове. Заговорить он решился только после достаточно долгой паузы.       — Так-так… Значит, дождевых червяков ты боишься, а что насчёт червяков в малине? — Поинтересовался он.       Селестина побледнела и округлила глаза. Ладонь с ягодой застыла возле её открытого рта.       — Ты это сейчас придумал? Какие ещё червяки в малине?       — Которых мы сейчас с аппетитом едим. — С непринужденной улыбкой ответил ей Чайльд.       Селестина скорчила недоверчивую гримасу и игриво поколотила Чайльда легким берестяным коробком, предназначенным для ягод, которые они так и не собрали в тот вечер. Но есть малину перестала.       Уже перед сном, раздумывая об их разговоре, Чайльд влепил себе крепкую затрещину. Что происходило в голове Селестины, когда он сегодня пошутил про то, что он проявит любезность и не отдаст её на съедение волкам? Но эти мысли быстро сменились другими. Тогда, в день их первого поцелуя, Селестина должно быть чуть не сошла с ума от страха закончить также ужасно, как и её мама. Чайльда словно поразил разряд электро, когда он понял, почему Селестину тогда так затрясло в его руках. Это был не просто испуг, она была не в себе. А он полез целовать её… Не мудрено, что она сорвалась на него тогда.       Но, как бы не было неприятно сейчас осознавать свои прежние промахи, Чайльда всё-таки приятно тешило удовлетворение своим тактическим мастерством. Может, отдаться Селестина была готова любому, но рассказать такие откровенные и не самые лицеприятные подробности своей жизни – точно не каждому. А возможно, только ему.       Чайльду снится какой-то сюжет из детства. Была в их доме такая фарфоровая фигурка – балерина со сколом на ноге. Неизвестно почему, но родители не выкидывали её с полки серванта. Меленький Аякс не любил, когда она попадалась ему на глаза. Ему хотелось доломать, довести до конца её век. Казалось, что балерина всех обманывает: притворяется хорошей, чтобы прикрыть свой очевидный недостаток, а ей все верят. Вот и сейчас во сне, он берёт в руки этот хрупкий фарфор и наслаждается чувством власти над ним. Захочет – расхлещет об пол, захочет – поставит на полку обратно.       «Интересно, где она сейчас? Наверное, матушка убрала её в какую-то коробку со всяким старьем…» — Думается ему на утро.

***

      Чайльд напрасно считает, что ему одному тяжело живётся. Селестине тоже живётся неспокойно. С каждым днём ей всё больше и больше кажется, что она чем-то задолжала Чайльду. Она даже приготовила скромный, по её мнению, подарок – драгоценную застёжку для его красного аксельбанта. Только всё не решалась подарить. Однако это всё-таки пришлось сделать в качестве ответного жеста после того, как Чайльд привёз ей из летнего путешествия целую кучу безделушек. Тут была и заколка из полуночного нефрита Ли Юэ, нить из розовых жемчужин Санго, а ещё изящный флакон духов, пахнущих Сесилией – диковинкой Мондштадта.       Но чувство задолжалости этим не искупается. Под новый год Селестина неожиданно передала Чайльду три нарядных коробки и попросила не вскрывать до того, как он не передаст их своим младшим родственникам. Две коробки – для Тони и Антона – были не тяжелыми, но когда Чайльд с такой же лёгкостью попытался поднять с пола коробку для Тевкра, ему показалось, что там, должно быть, лежит полгоры Тяньхэн.       Чайльд, конечно, поблагодарил Селестину, но сначала подумал, что это было просто дополнением к общепринятым новогодним поощрениям тех членов Фатуи, у которых были маленькие члены семьи. Только дома, когда он с ребятами распечатал коробки, он понял, что Селестина делала эти подарки сама.       Чайльд заводил при ней беседу о его семье всего пару раз, но быстро заканчивал свои рассказы, видя абсолютную незаинтересованность со стороны Селестины. Каково же было его удивление, что из этих коротких обрывков она запомнила так много! Тоня и Антон получили огромные наборы акварельных и масляных красок, кисти и пастельные мелки. Чайльд был далёк от изобразительного искусства как Инадзума от Драконьего хребта, но даже он понял, что наборы это были далеко не детские, а профессиональные.       «…Эти двое всегда придумывают какие-то истории и потом рисуют все эти фантазии на бумаге. Матушка уже не знает, куда девать ворохи этой макулатуры…» — вспоминал Чайльд свои слова.       «Ух ты! Это же как у настоящих художников!» — Вопили ребята, извлекая из коробки всё новые и новые материалы.       «Ну а Тевкр помешан на всём, где есть механизм хаоса…».       Тевкр открывает коробку и сперва не может понять, что видит перед собой. Но ему уже нравится: это «что-то» сделано из металла и соединено множеством шарниров, винтиков и пружин! Теперь Чайльду придётся не один час объяснять, что такое «часовые руин» и лично показывать, что умеет делать руинный молотильщик и чем руинный крушитель отличается от руинного патрульного. В душе Чайльд сам пребывает в восторге от этих моделек чуть ли не больше Тевкра. Руку мастера он узнаёт – это явно работы одного из подопечных Иль Дотторе. Этот парень помогает доктору в исследовании устройств механизмов и сам любит мастерить какие-то механизмы, польза от которых известна лишь ему и Дотторе. «Сколько же Селестина отдала моры за эту тонкую работу?» — Спрашивал себя Чайльд.

***

      Ей неловко оттого, что Чайльд всё чаще стремится растянуть их прелюдии. Укладывается на бок и со спины обнимает её. И без того маленькие груди бывшей балерины почти исчезают в больших ладонях Чайльда, что, кажется, нисколько не расстраивает его. Напротив, он с таким жаром делает это, как будто хочет донести тепло ладоней до самого сердца Селестины. А ещё он нашёл её слабое место. Казалось, её можно было беззастенчиво касаться во всех самых сокровенных местах, но вот чего она всегда старалась избежать – так это ласк ступней, покрытых сеткой крупных вен и деформированных прежними изнурительными нагрузками. Косточки больших пальцев сильно выпирали в стороны, что Чайльд раньше замечал только у пожилых людей. Кажется, он чувствовал её стеснение, и специально добирался до её ножек, быстрее, чем их хозяйка пожалуется:       — Ну хватит! Мне щекотно.       Селестине ещё на многое охота пожаловаться. Например, на тот хаос в её постели, который возникает сразу, как только в ней оказывается Чайльд. Простыня выбивается из-под перины, одеяло оказывается чуть ли не закрученным в узел. Но было бы самообманом сказать, что она ради порядка в постели с легкостью отказалась бы от вида обнаженного Чайльда, растянувшегося на её кровати, когда она снова просыпается посреди ночи от тревожного сна. Умиротворенное лицо мужчины успокаивает её, а ещё в приглушенном свете луны можно вдосталь полюбоваться широкой спиной, размеренно вздымающейся от глубокого дыхания. Спина усыпана разнообразными шрамами, но Селестина настолько привыкла к ним, что уже не замечает. Чайльд любит спать на животе, а потому взору открываются и его подтянутые, словно выточенные из мрамора, ягодицы, бедра, икры…       Селестина узнаёт в Чайльде старого знакомого. Это был наглый рыжий кот из детства, прикормленный персоналом школы-пансиона, где она училась танцу. В том месте, не знающем ни жалости, ни сострадания, кот был самым счастливым существом! Все стремились погладить его и усадить себе на кровать, чтобы потискать вдоволь. Как и тот наглый рыжий кот, Чайльд считает своим всё доступное ему место. Но Селестина проснулась, а это значит, что на часах начало шестого утра. Чайльду лучше поторопиться покинуть её покои до рассвета. Разбудить его очень легко: стоит легонько отодвинуть пальцами растрепанные волосы с лица, и мужчина сразу же приоткроет глаза. Но как только он поймет, где находится, его серьезное лицо, встревоженное пробуждением, тут же станет лениво-ласковым и будет выражать ту же просьбу позволить ему поспать подольше, что и у маленького ребенка, которого будят в самую рань. — Тебе скоро надо в штаб, Чайльд, не засыпай. Ты сам просил разбудить тебя, помнишь? — Тормошит его Селестина. — Ничего, без меня не начнут. — Чайльд находит ответ на любой вопрос. Даже если спит. В часы расставания тот жар, с которым Селестина отдавалась ему ещё несколько часов назад, кажется словно приснившимся. Но каждый раз перед расставанием ей очень хочется искренне поблагодарить Чайльда за что-то, хоть она сама не может понять, за что. Ведь он, в общем-то, просто хорошо проводит время в перерывах между миссиями и, кажется, не просит большего. Да и что ему ещё можно предложить, если всё, что Чайльду было нужно от неё, она уже отдала несколькими часами ранее? Не мору же, в конце концов? Ответа не было.