Осторожно! Хрупкое

      Чайльд уже не верил в то, что дождётся её возвращения. Она сказала, что будет к десяти вечера. Но вот на часах уже одиннадцать, полдвенадцатого, без десяти полночь… Сегодня был последний день пребывания Царицы в Снежной перед её отправкой с дипломатической миссией в Натлан. На дорогу было решено устроить празднества в загородном особняке. Селестина выполняла свои прямые обязанности: одних нужно представить друг другу, среди других – посеять семена раздора. Ну и конечно, нужно быть настороже и внимательно следить за настроем третьих.       Чайльд беспокоился. На дворе была поздняя весна, однако под вечер затянул пронизывающий холодный ветер. Известное дело, что для людей, рожденных на на земле Крио Архонта, это был не мороз. Но Чайльд знал, что Селестина не привыкла к такому. Сегодня она, как минимум, замёрзла на ветру, а того хуже – растревожила некогда сломанную ногу. Один раз он уже видел, к чему это приводит.       — Устала? — Чайльд подбегает к ней как щенок, которого хозяева надолго оставили в одиночестве.       — Немного. — Убитым тоном отвечает Селестина, едва передвигаясь от двери к креслу, чтобы упасть в него.       — Я наберу горячую ванну. — Чайльд опускается перед ней на колени и снимает неудобные туфли, которые, конечно же, натёрли ступни. — Не вставай, я всё сделаю.       Пока ванна набирается, Чайльд помогает Селестине снять одежду, найти полотенце и халат. Он делает всё, лишь бы та не тронулась с места. Видимо, дело совсем плохо: на лице её застыла маска боли. Брови и уголки рта искривлены, лоб наморщен. Чайльд борется с собой, чтобы не начать говорить ей слова жалости. Он давно заметил, что внезапные срывы на пустом месте всегда следуют за попыткой как-либо посочувствовать ей.       Наконец, всё готово, и Чайльд хочет помочь Селестине добраться до ванной.       — Не надо! Я сама. — Говорит она и, преодолевая боль, плетётся до ванной комнаты.       Мылась она долго. Но Чайльд уже не торопился. Впереди у них вся ночь. Главное, что она вернулась.       Селестина, не снимая тёплого флисового халата, укладывается в кровать. Она ничего не говорит, и Чайльду понятно, что сегодня о близости не может быть и речи – её всю трясёт, и она только и делает, что растирает колено на правой ноге, что некогда претерпела перелом.       — Сильно болит? — Спрашивает он. — У тебя есть обезболивающий порошок?       — Ерунда. Сейчас пройдёт. — Отвечает она ему, а сама жмурится от стреляющей боли в колене.       — И как часто у тебя такое бывает? — Интересуется он.       — Не часто. Просто сегодня всё так сложилось вместе. Немного замёрзла, много ходила, да и погода меняется…       — Это ведь началось после перелома, так? — Говорит Чайльд и ласково обнимает Селестину со спины, которая наконец-то не имеет сил сопротивляться нежностям. — Ты знаешь, это очень плохо. Давай ты пообещаешь мне, что завтра же пойдёшь к лекарю и во всех подробностях расскажешь ему, что, где и как часто у тебя болит. Хорошо?       — Хорошо… — Смиренно отвечает Селестина. К лекарю она, конечно же, не пойдёт – снова будет надеяться, что всё пройдёт само. Но Чайльду можно это пообещать: он всё равно завтра исчезает из поля зрения на целый месяц.       Чайльд тает от этого согласия. Но этого недостаточно.       Он отодвигает в сторону её руку, которая методично потирает и сжимает колено, и начинает делать то же самое своей крепкой ладонью.       — Не сильно нажимаю? — Сейчас ему не до соблазнения. Он даже прикрывает колено тканью теплого халата, чтобы трение было разогревающим.       — Нет-нет, так совсем не больно!.. — Селестина спешит заверить его, что всё нормально, и немного боится, что Чайльду быстро надоест это занятие. — Можно попросить тебя не останавливаться? Мне самой так хорошо не растереть…       — Я могу делать это всю ночь, если понадобится.       Чайльд прижимает тельце к себе, горячо дышит в область шеи Селестины. Кто бы мог подумать, что корона её спадёт именно сегодня? Не то чтобы Чайльд допускал мысль, что этого никогда не произойдёт… Но не ожидал, что это будет именно так.       — Ну как? Проходит?       — Да, уже не так сильно сводит. Спасибо тебе… — Селестину совсем разморило.       — Ерунда. — Чайльд целует Селестину в щёку.       Та тяжело дышит и внезапно разражается откровенным признанием.       — Чайльд, я… Я хотела давно тебе сказать… Извини, наверное, я иногда могу показаться грубой. Я не знаю, замечаешь ли ты это. Я правда не хочу, это выходит нечаянно. — Селестина шумно дышит. — Ты сильно обижаешься на меня?       Чайльд распахивает глаза в удивлении. Хорошо, что его лицо сейчас находится вне обзора Селестины. О, как бы ему хотелось ответить, что о, да, ещё как он замечает эти срывы, хоть они и редки.       — Нет, я не обижаюсь. — Чайльд проскальзывает свободной рукой под бочок Селестины и прижимает ту совсем близко к себе. — Но замечаю.       Небольшая пауза.       — Но если ты хотя бы немножко рассказала о себе, мне бы было проще принять твой скверный характер. Ты всё обо мне знаешь, а я о тебе – почти ничего.       Чайльд решается на то, к чему готовился несколько последних месяцев.       — Расскажи, как тебе жилось одной в Фонтейне?       Селестина знала, что однажды это произойдёт. Чайльд захочет узнать больше.       — Было тяжело по началу. Я даже не помню, как выдержала первые несколько месяцев. Но как-то выдержала. Сейчас то время для меня как сон.       — А как было в пансионе? Вы хорошо жили?       — Как-то жили. Крыша над головой была, кормили нас исправно. Только холодно было постоянно. Больше всего меня угнетал холод в нашей спальне. Это была огромная, неотапливаемая комната. Как же было холодно!..       — А что учителя? Какие они были? Строгие?       — Охо-хо! — Зло хохотнула Селестина. — Строгие учителя – это столпы, на которых держатся все пансионы. Если нарушал режим, можно было схлопотать дежурство и помогать уборщицам с пяти утра. А за порчу инвентаря можно было остаться без ужина.       — Не сладко… А ты писала об этом отцу, пока он был жив?       — Ты чего? — Селестина искренне улыбается. — Я никогда не написала бы ему такое! После смерти мамы он несколько дней не вставал с постели. К нам даже соседка приходила, чтобы покормить и его, и нас с младшей сестрой. А потом его подняла на ноги идея отправить меня в Фонтейн. Сейчас мне кажется, что мама при жизни не позволяла ему это сделать. А тут он словно воскрес. Как думаешь, могла ли я тогда попросить его забрать меня?       Чайльд прижимает Селестину крепче, целует её в макушку. Про сестру она только сейчас проговорилась. Но об этом он спросит позже.       — Как ты узнала, что его не стало?       — Знаешь… Я ведь даже не сразу это узнала. Мы обменивались длинными письмами раз в месяц. Но потом письма не приходили целых три месяца! Плата за проживание была внесена на полгода вперёд, а на мои вопросы руководству пансиона, почему мне не передают письма, мне отвечали что-то смутное. Говорили, что с отцом всё в порядке, что они связывались с кем-то из Снежной и узнавали... Конечно, когда я выросла, поняла, что никто никуда не писал. Просто тянули время. Я плохо помню, как именно я отреагировала на новость о смерти. Помню только, что долгое время не верила в случившееся, думала, что кто-то что-то просто перепутал.       — А что случилось с сестрёнкой?       — Дело в том, что… — Селестине было словно неловко за свои слова. — Я до сих пор не знаю. Тогда мне сказали, что младшую сестру на воспитание приняла какая-то из соседних семей. Понимаешь, я ведь всю историю знала только со слов директрисы пансиона. Мне тогда было одиннадцать, и не было никакой возможности самой узнать, что случилось. Только когда меня пригласили танцевать здесь, я смогла узнать крупицы того, что произошло. Селестина перевела дыхание.       —Как оказалось, в какой-то момент отец стал вести настолько замкнутую жизнь, что перестал выходить на улицу. Руководство школы несколько раз попыталось вернуть его к своим обязанностям, но безрезультатно. Соседи решили, что странный старик куда-то уехал со своей маленькой дочерью, которой тоже не было видно. Дом вскрыли за налоговую неуплату, там и было тело отца.       Селестина делает глубокий вдох перед решающим высказыванием.       —Но самым загадочным было то, что сестры в доме не оказалось ни живой, ни мёртвой. Когда я была там года четыре назад, никто из местных не имел ни малейшего понятия, куда она могла деться…       Чайльд больше не хотел мучить Селестину, пребывая в шоке от безумия, творившегося в семье бедняжки. И слово «безумие» подходило к описанию жизни Селестины куда лучше «печали», «неудачи» или «злой судьбы». Безумие было во всем: в сумасшедшей матери, заплутавшей в снежном лесу, в отце, отчаянно желавшем видеть в дочери великую танцовщицу и сошедшем с ума вслед за супругой, и, наконец, в ужасной загадочной судьбе маленькой сестры Селестины.       Чайльд переводит тему:       — Получается, с оплатой проживания в пансионе помогал кто-то со стороны?       — О, да! И я до сих пор благодарю судьбу за эту помощь! Спонсоры школы всегда оплачивали несколько мест для тех учениц, семьи которых не могли оплатить даже проживание. Я попала в их число и до самого конца обучения оставалась с кровом над головой.       — Наверное, после пансиона жизнь в Снежной показалась тебе сказкой? — Ласково спрашивает её Чайльд, стараясь перевести тему на более приятную.       — Ну… На самом деле, я узнала, что такое хорошая жизнь, уже после окончания обучения. Меня очень быстро приняли на первые роли, и я получила свои первые взрослые гонорары. Но ты прав, Снежная всё равно показалась сказочной! — Захихикала Селестина.       Дальше Чайльд не спрашивал. Уж что-что, а то, как Царица захомутала стройную красавицу, исполнявшую первые роли в самых громких спектаклях столичного театра, всем было известно. Приглашения на ужины, ошеломительно недешёвые подарки. Кажется, потенциал Селестины как внутреннего дипломата был замечен Царицей уже тогда. Чайльд сейчас осознал, каким же он был глупцом, частенько укоряя про себя Селестину за её корыстное сердце. Да любая девушка на её месте потеряла бы рассудок! Что уж говорить о бедной танцовщице, которая провела детство в тоске и скромности пансионата. Случившееся с ней было просто благословением Архонта в буквальном смысле этого слова!       Впрочем, Чайльд знал и то, почему долго оставаться примой ей не удалось. Один неловкий шаг на высокой лестнице, полностью обледеневшей после недавней оттепели и припорошенной предательским снежком, и вот тонкий фонтейновский фарфор раскалывается о грубый лёд Снежной. Как результат – перелом голени, растяжение, месяц гипса и перерыв в танцах, по меньшей мере, на год. Все эти события произошли ровно за полгода до их первой встречи. Как же это было давно…       — Ну что, как коленка?       — Знаешь… Мне кажется, что она совсем перестала болеть…       — Значит, я могу получить свою награду? — Игриво спрашивает Чайльд.       — Ах… Чайльд, извини. Я боюсь, что снова заболит, стоит потревожить...       — Не бойся, всё будет хорошо. — Чайльд разворачивает Селестину к себе, легонько разводит её ноги и ложится между них, тут же закидывая ножки себе за спину.       Предвестник начинает водить носом по лицу Селестины, вдыхать её цветочно-пудровый аромат. Делает это осторожно. Последний раз Чайльд позволял себе такие нежности в тот их первый раз, когда он оставил Селестину без десерта. Тогда он ещё не знал, насколько она хищная. Возможно, ей и сейчас даром не нужны эти нежности? Ему уже всё равно. Сегодня он насильно утопит её в неге. А поэтому губы Чайльда перемещаются на шею Селестины, оставляют лёгкие, совсем целомудренные поцелуи. Затем перемещаются выше, к ушку, начинают посасывать мочку.       Селестина в замешательстве. Чайльд никогда не отличался любовью к милым поцелуям, которые подходят, скорее, подросткам, но никак не грозному Предвестнику. Да и для неё самой это никогда не было интересным. Но почему же сейчас лишь от одного прикосновения к её шее внизу спины всё сводит от мурашек, а внизу живота разливается тягучая патока желания?       И в то же время ей так страшно! Не раз и не два другие делали это с ней, а она – с ними, и ничего! Сердце кровью не обливалось. А сейчас она не может отделаться от мысли, что любое её действие будет выглядеть странным, вымученным, искусственным на фоне его ласк. Как быть искренним, когда ты ни разу не пробовал?       Селестина на свой страх и риск начинает оглаживать спину Чайльда, запускает пальцы в его шевелюру и легонько притягивает его лицо к своему, начиная скромно, словно впервые, целовать в щёку.       Чайльд пребывает в таком разнеженном состоянии, что непроизвольно издаёт невнятное мычание.       — Тебе не нравится? — Резко прерывается и с испугом в голосе шепчет Селестина.       Как же ей страшно, что Чайльд сейчас раскусит её! Раскусит её неискренность, лживость. И попросит больше не разыгрывать эту комедию.       Чайльд хмыкает с доброй насмешкой, и, снова приближаясь к ушку, шепчет:       — Это именно то, чего я хотел.       Целует её в самый кончик носа.       — Ну так что, хочешь продолжить? — Лукаво спрашивает он её.       Селестина не отвечает. Чайльд сам дал ей разрешение. Что ж, теперь пути назад нет.       Селестина не имеет опыта в том, чтобы искренне целовать любовника, поэтому первый опыт происходит по наитию. Получается странно, но Чайльд старается помочь ей в этом: утихомиривает своими направляющими движениями языка её – судорожные, смягчает её порывы, когда она резко прижимается к нему так, что они чуть ли не стукаются передними зубами. Он видит, как Селестина инстинктивно выгибается, льнет к нему, а потому любезно придерживает её за спинку, чтобы той не надо было постоянно хвататься за его плечи. Теперь ладони Селестины могут свободно блуждать по спине Чайльда, оглаживая каждый, даже самый маленький, шрамик. И чем дольше длится этот эксперимент, тем сильнее ей хочется вжаться копчиком в мягкую перину. Или, вернее сказать, хочется, чтобы её вжали… Но почему-то сказать об этом так стыдно. Как будто и не было этих полутора лет их встреч, которые скорее напоминали случки, нежели занятия любовью.       Но Чайльд, кажется, только того и ждал, чтобы самому выступить в качестве дипломатичного инициатора. Он нащупывает пояс халата и стягивает его с любимой, после чего разводит края халата в стороны, раскрывая белоснежное тело Селестины.       Чайльд входит непривычно медленно, словно хочет насладиться каждым положением, в котором пребывает по мере погружения. Селестине же до визга приятно это медленное растяжение, массирующее вход в её лоно у задней стенки. Всё заканчивается тем, что она чувствует, как к промежности прижимаются тяжёлые яички, а между бедер располагаются узкие бедра Чайльда. Он проделывает свой любимый трюк с повиливанием тазом. Ах, как же приятно это давление толстого члена на стенки у самого входа! Однако Чайльд не спешит продолжать движения. Он замирает внутри и любуется личиком перед ним: щёки раскраснелись, губы набухли от прилившей крови.       — П-Продолжим?.. — Не выдерживает Селестина.       — Не будем торопиться. — Ухмыляется Чайльд. — Не хочу оставлять тебя пустой. Ни се-кун-ды...       Селестина непроизвольно ёрзает, пытаясь своими движениями сама доставить себе удовольствие. От Чайльда это не скрыть.       — Можешь помочь себе. — Услужливо советует он и перемещает ладонь Селестины между их тел, на её самую чувствительную точку.       — Хочу почувствовать, что происходит внутри тебя, когда ты ласкаешь себя сама. Удовлетворишь моё любопытство? — Тихо и вкрадчиво шепчет он ей.       У Селестины немеют губы от его слов. Но раз уж он просит…       Она начинает ласкать себя, и Чайльд чувствует, как по его члену то кольцами проходят волны приятного сжатия, то напротив, всё расслабляется и становится таким приятно-мягким, словно внутри выстелено гладким бархатом. Наконец, Селестина начинает отчаянно двигать тазом, пытаясь насадиться посильнее, одновременно с этим надавливая пятками на ягодицы Чайльда, вынуждая его тронуться с места. Чайльд терпит эту сладкую пытку, но с места не двигается, лишь старается держать небольшую дистанцию между ними, чтобы ручка Селестины могла свободно двигаться.       — А-хааа! — Селестина скрипит голосом оттого, что её голова запрокинута, а связки напряжены.       Чайльд как естествоиспытатель наблюдает за ней, пытаясь поймать определенные звуки, которые предшествуют и синхронизируются с волнами её удовольствия.       — Ну что?.. Ты узнал всё, что хотел? — Спрашивает его Селестина, едва переводя дыхание и позабыв попросить Чайльда выйти её чувствительного нутра.       — Вполне достаточно. — Улыбается ей Чайльд с хищным оскалом. — Жаль, что я никогда не смогу почувствовать, как хорошо было тебе.       — Как и я никогда не почувствую себя в твоём теле. — Вторит ему Селестина. — Скажи, на что похоже то, что ты чувствуешь в эти моменты?       — Я? Хах, даже не знаю… — Чайльд мило смутился от неожиданности столь личного вопроса. — Наверное, как будто я возвращаюсь домой после долгой-долгой миссии, а дома так хорошо… Меня ждали. И все рады.       Селестина легонько улыбается, устало прикрывая глаза, и гладит его по голове.       — А ты? — Спрашивает её Чайльд.       Селестина бросает на него короткий взгляд и снова отводит глаза в сторону. Кажется, жалеет о том, что спросила Чайльда об этом, ведь только сейчас поняла, что он может задать ей тот же вопрос.       — Это как будто на секунду умереть… Как будто ты умер, а потом снова воскрес. И в первые секунды после этого кажется, что можно начать всю жизнь заново.       Селестина улыбается уголком рта.       — Если бы я могла выбрать свою смерть, то выбрала бы смерть во время оргазма. Чайльд смотрит на неё несколько непонимающе, но не так, как на чужака с другого конца света, а скорее как на чудаковатого иноземца. Да, порой ему сложно её понять и нечего сказать в ответ. Вот и сейчас она говорит о вещах, которые никогда не посещали голову Чайльда. В воздухе повис неприятный душок, остающийся от слов упоминания смерти. Но Чайльд этого не боится. Смерть должна бояться его, но никак наоборот!       — Только давай ты сделаешь это не со мной, хорошо? — Наиграно-упрашивающим тоном просит её Чайльд. — Я не знаю, куда здесь прятать тело.       Селестина знает, за что любит Чайльда. За его жизнелюбие.       Она начинает истерично хихикать, что сразу же напоминает ей о том, что Чайльд всё ещё в ней. Но её чувствительность после оргазма уже успела пройти. Чайльд же моментально вспоминает про своё возбуждение, как только Селестина начинает легонько сжимать его, напрягаясь от смеха. Его возбуждение смешивается с отрадой видеть перед собой искренне хохочущую девушку, смех которой постепенно преобразуется в стоны. Чайльд делает ей хорошо, почти не выходя из неё: вбивается мелкими толчками, меняя лишь угол входа. То толкается, вжимая её в перину и проскальзывая основанием члена по маленьким нежным лепесткам, то хочет, наоборот, надавить вниз, на заднюю стенку входа. Внутри Селестины очень влажно после первого оргазма, и эта влага постепенно размазывается по всему вокруг – лобку, яичкам. Простыня под ними тоже становится мокрой. Чайльда сводит с ума этот приторно-сладкий, ни с чем не сравнимый запах выделений, который наполнил пространство вокруг них. К своему стыду, он так сосредоточился на своих приятных мыслях, что едва не пропустил момент, как Селестина задрожала в его руках второй раз за сегодня. И он с удовольствием смешивает её запах со своим, изливаясь глубоко внутри, после чего без сил падает на неё.       Селестина едва приходит в себя и выжидает время. Портить момент совсем не хочется, но ей просто необходимо попросить Чайльда заканчивать с этим. И дело тут даже не в чувствительности после очередного оргазма: кажется, из-за того, что он не выходит из неё вот уже около получаса, ей уже не может быть больно от члена внутри. Ей неприятно в другом месте — паховые связки не могут больше держать ноги разведенными так, чтобы Чайльду удобно лежалось между ними. Селестина сводит ноги, насколько это возможно, немного сжимая Чайльда с боков.       — Ты куда? — Спрашивает он её, едва почувствовав шевеление.       — Чайльд, мне тяжело. Пусти… — Просит она его.       Чайльд приподнимается и переносит вес на локти, облегчая ношу Селестины.       Она никогда не видела, как Чайльд выглядит во время использования глаза порчи.       Те из Фатуи, которые это наблюдали, говорили, что Предвестник полностью, до неузнаваемости изменялся. Но теперь Селестина знает, что у Чайльда есть и третья личина, которая отличается и от его обычного лица, и от того, что изменено глазом порчи.       Селестина видит перед собой изможденное, но блаженное лицо. Глаза застелены поволокой, синяя радужка стала почти незаметна из-за широченных зрачков. А ещё Чайльд стал бледным, словно вся кровь отлила от лица. Из-за этого его кожа стала тоньше, прозрачнее. Теперь на ней можно разглядеть маленькие морщинки в уголках глаз и тонкие полоски носогубных складок. Но самое главное – веснушки на носу, ранее почти незаметные.       — Лисёнок, — произносит Селестина, почесывая его голову пальцами, зарытыми в рыжие волосы, и уже мало отдавая себе отчёт о происходящем. — мой милый лисёнок…       На этом она прикрывает глаза и уже готова отключиться. Но у Чайльда на этот вечер были иные планы. Он хотел сломать её до самого основания. И на восстановление ему было нужно совсем немного времени.       — Если ты думаешь, что я закончил на этом с тобой, то ты ошибаешься.       Селестина вздрагивает.       — Нет, Чайльд, пожалуйста. Я больше не смогу. Мне не больно, но я уже не смогу!.. Правда… — Селестина не хотела лгать, что ей больно, но, кажется, её честность только давала Чайльду сигнал к действию.       — Сможешь. — Отрезает он, и Селестина слышит в голосе Чайльда садистские нотки. — Иначе как ты запомнишь мою форму?       На этих словах он делает новый толчок и всё начинается заново.       Селестине не больно. И Чайльд зря старается: форму его члена она уже никогда не забудет, ибо прямо сейчас уже не разделяет, где кончается его плоть и начинается её. Она зря надеялась, что Чайльд хочет в последний раз удовлетворить лишь себя, а её оставить в покое. Он старается для неё. И эта мысль предательски вызывает нечто, похожее на возбуждение, внизу её живота. На возбуждение это ощущение не похоже лишь по той причине, что оно не приводит к тонусу мышц, а напротив, делает их абсолютно расслабленными, словно её лоно стало предназначено только лишь для того, чтобы покорно повторять изгибы предмета, оказывающегося в нём. Само это осознание своего беспомощного положения приносило возбуждение.       Очередной оргазм был, казалось, недостижим. Но так лишь казалось.       — Кто знает, может, ты умрёшь именно в этот раз? — Шепчет ей на ухо Чайльд своим бархатистым голосом, с напрочь сбитым, рваным дыханием. — Почему бы не сделать это так, как ты об этом мечтаешь?       Для измененного сознания Селестины этот совет звучит как приказ. Тёплая волна накатывает на неё, и ей думается, что происходящее сейчас и вправду было конечной целью её жалкой жизни. После чего мощный сладкий спазм, предшествующий сокращению матки, длится не одно мгновение, как это бывало обычно, а растягивается на несколько секунд, лишь после отпуская Селестину из этого плена. За эти пять секунд перед глазами Селестины пронеслась вся жизнь. Только не та, прожитая, которая проносится перед настоящей смертью, а другая – несуществующая. Это была жизнь в мире, где никого кроме них двоих не осталось. И всё – весь Тейват, Селестия и Бездна – принадлежит им. В том мире у них было только две заботы – оставить своё продолжение и умереть вместе.       Селестина больше не в силах реагировать на внешние раздражители и моментально погружается в сон. Немногим позже, вдоволь налюбовавшись на её лицо, познавшее вселенский покой, засыпает и Чайльд.

***

      Селестине потребуется не один день, чтобы свыкнуться с открытием своей второй натуры, о существовании которой она не подозревала. Давать ей волю было не просто опасно, а катастрофично. Но и забывать о её существовании теперь было нельзя ни на секунду.       Селестина была даже рада, что он уезжает так быстро, да ещё и на целый месяц. Так она быстрее успокоится, попытается забыть.       Но к лекарю Селестина, как и обещала, всё равно сходила. Правда, не совсем к лекарю, а к одной хорошей приятельнице. Это была дочь фонтейновсого аптекаря, продолжавшая дело отца, с которой она сдружилась ещё в начале своей новой жизни в Снежной. Да и, честно говоря, пошла Селестина к ней не по поводу больного колена, а так – попить чаю с пирожными, да поболтать о всякой ерунде. Ну разве что ненароком пожаловаться на лёгкое недомогание и какую-то странную тошноту, преследующую её повсюду в последнее время? Авось, посоветует какой новомодный алхимический порошок от всех болезней?