Осторожно! Хрупкое

      Чайльд не может жить без битв и побед. И не важно, над кем – над врагом или женским сердцем. Чем сложнее, тем слаще вкус победы, не так ли? Но Чайльд не любит душные кабинеты и залы. Гораздо увереннее он чувствует себя на открытой местности, на воле. Неспроста их первый поцелуй случился на природе – у опушки зимнего леса.       По приезде в Снежную после очередной затяжной миссии, Чайльд узнал последнюю новость. При дворе Царицы решено устроить настоящую зимнюю охоту: с выслеживанием зверя, борзыми и «убийством невинных душ», как называла это Селестина. Чайльд не мог спокойно лицезреть, как Селестина преданно следовала за своей покровительницей, несмотря на то, что само предприятие было ей неприятно. Тащить девушку в столь утомительное и тем более противное ей предприятие, как зимняя охота – дело сомнительное. Мороз, лесные сугробы и обжигающий ветер на равнинах… Царица же в упор не замечала неприятия своих интересов фавориткой, что вызывало в душе Чайльда приятную волну злорадства. Ему хотелось видеть Селестину умоляющей о настоящей заботе и внимании, хотелось показать ей, какой глупой курицей она видится со стороны, рабски следуя хвостиком за своей благодетельницей, «зарабатывая» себе очки доверия и новые привилегии. Только вот зря всё это: и её веку придёт конец, как это было со многими девушками ранее.       Привал у опушки леса, откуда было решено начать разыскивание зверя, представлял собой несколько огромных саней, на которых разместили охотничьи снасти и провизию. Послали выслеживающих, которые в случае успеха должны быстро вернуться к привалу и вести загонщиков и лучников за собой. Первым выслеживающим вызвался быть Чайльд, не желая прохлаждаться возле очага. К сожалению, кроме заячьих и лисьих следов ему ничего найти не удалось. Каково же было его удивление, когда после безрезультатного прочесывания местности он обнаружил, что привал успел полностью обезлюдеть. Почувствовав, что людской дух сгинул из этого места, из леса показалась стая волков, издалека изучая покинутый привал. Но Чайльда тревожили не волчьи спины вдали, а смутные догадки. Селестина вряд ли решилась бы покинуть привал верхом на лошади и присоединиться к загонщикам и стрелкам. Однако её лошади не было видно. Пристальнее вглядевшись, Чайльд вдруг осознал, что медвежья шкура, которая служила накидкой на сиденье саней, стоит неестественным колом и, кажется, является чьим-то укрытием. Чайльд быстро приблизился, и хруст снега под шагами заставил комочек под шкурой пошевелиться и приподнять краешек. Из-под него с надеждой уставились два лазурных глаза на белом полотне лица.       — Пожалуйста, не уходите, — умоляюще обратилась она к нему. — Вы видели? Они ещё там? Чайльд на несколько секунд завис и погрузился в активную мыслительную деятельность. Ещё мгновение назад, увидев эти испуганные глаза и заслышав дрожащий голос, он бы не раздумывая расправился со всей волчьей стаей за несколько секунд. Однако сейчас нашел куда более рациональное решение.       — Да, волки ещё там, — ответил он.       — О, Архонты… — Селестина снова захотела спрятаться под шкуру.       — Бежать поздно. Разумнее будет не привлекать внимания.       Селестина с полуслова поняла мысль и начала с трудом ерзать под огромной тяжелой шкурой, освобождая место для ещё одного человека. Чайльд с легкостью приподнял шкуру, пригнувшись, опустился на сиденье и быстро укрыл их обратно. Теперь, оказавшись вблизи с объектом своего многомесячного интереса, ему казалось до истерики глупой эта ситуация (о, если бы кто-то из предвестников увидел его сейчас, капитулировавшего перед стайкой диких зверей!), и Чайльд боролся с собой, сдерживая смех и пытаясь сохранить спокойствие. Селестина ни в коем случае не должна усомниться в опасности ситуации! Чайльду стало даже немного стыдно за то, что он был готов истребить несчастных волков, которые так вовремя подняли жуткий, леденящий кровь, вой. Благодаря их стараниям Селестина сейчас непроизвольно льнула к его плечу и цеплялась за меховую оторочку рукава Чайльда. Дыхание её было рваным, паника нарастала. Вдруг девушку начала бить такая дрожь, что она уже не могла контролировать своё тело. Не спрашивая разрешения, Чайльд высвободил свою руку из цепкой хватки, объял хрупкие плечи танцовщицы и развернул ту к себе, крепко прижав к груди. Селестина не сопротивлялась, а лишь послушно уткнула нос в меховой воротник Чайльда. Медвежья шкура пахла тошнотворно. Но в то же время под носом у Чайльда находилась благоухающая копна волос, с которой сбилась маленькая меховая шапочка. Чайльд старался по-товарищески поглаживать плечи бедняжки, которая заметно поутихла в его объятиях. Ещё один протяжный вой, и на груди его очутились маленькие ручки, на которые тут же опустилась его большая ладонь, сгребая их вместе. Чайльд на секунду испытал прилив удовлетворения от осознания полной власти над жизнью этого создания – беззащитного, словно новорожденный котёнок.       — Почему же все оставили тебя здесь совсем одну? — Задал ей вопрос Чайльд с сочувствием в голосе. Переход на «ты» произошел легко и непринужденно.       — Они сказали… — голос Селестины дрожал. Она едва не всхлипнула, как маленький ребенок, про которого забыли нерадивые опекуны, — …сказали, что лось где-то совсем рядом… И что они вернутся очень б-быстро-о-о…       Сердце Чайльда ликовало, слушая всхлипы и попытки вобрать в нос пузырящиеся сопли.       — Ты молодец, что никуда не побежала, а спряталась. Это было правильным решением. Где же твоя лошадь?       — Она убежала, как только заслышала вой.       — Почему же её не привязали?       — Привязали… Но она так рванула, что сломала ветку, хотя та выглядела такой крепкой, и…       Чайльд не дал закончить фразу. Сжав плечи девушки и склонившись к её лицу, он прижал губы к холодной мокрой щеке, солёной от слез. Селестина сделала громкий судорожный вдох и, не имея возможности отстраниться, попыталась отвернуть лицо от предвестника, что лишь усугубило ситуацию: теперь губы Чайльда переместились под мочку уха. Девушка съёживается в попытке зажать его лицо, а оно оказывается уже напротив! В ту же секунду мужская рука слегка оттягивает её нижнюю челюсть и рот открывается навстречу горячему языку. Вся эта игра с её лицом такая непредсказуемая, хитрая и быстрая, что Селестина чувствует себя безвольной тряпичной куклой-марионеткой, не успевая предугадать следующее движение Предвестника и противостоять ему. Вторая рука Чайльда перемещается с плеча на талию, методично массируя её через плотное сукно приталенной накидки. Чувствуя теперь в Селестине полную безропотность, Чайльд перемещает на талию и вторую руку, не боясь, что девушка отстранится от поцелуя. Селестина не сопротивляется: наверняка, слишком устала от пережитого эмоционального напряжения, а теперь растеряна от этих приятных поглаживаний. Теперь обе его ладони двигаются в такт друг другу, словно желая легонько приподнять и снова опустить хрупкое тело. Трение шершавых перчаток о ворсистую ткань накидки создает сильный жар. Кажется, что одежда вот-вот воспламенится.       Резкое осознание происходящего обливает девушку ледяной водой.       — Стой, стой… — Успевает она промолвить, мотая головой, стоило Чайльду на мгновение отпрянуть от зацелованных губ.       Чайльд замирает и не знает, как именно ему реагировать, ведь в полутьме, создаваемой их укрытием едва ли можно уловить черты лица.       — Хватит. — Убедительно просит Селестина, едва Чайльд попытался снова приблизиться.       — Чего хватит? — Лукаво спрашивает он, ожидая услышать из её губ хотя бы небольшое описание случившегося.       — Кажется, они уже ушли? — Селестина прислушивается к тишине, воцарившейся за их укрытием.       Чайльду не нужно повторять дважды. Каждый воин знает, что проигранная битва не означает проигранной войны. Чайльд откинул шкуру и оглядел территорию. Волки сгинули в неизвестном направлении. Он тянет Селестину за руку и одновременно освобождает её из медвежьей темницы.       — Пойдём, отыщем твою лошадь, — предложил Чайльд, как ни в чем не бывало.       Селестина колеблется, но соглашается: Чайльд решительно настроен отправиться на поиски и сейчас бесстыдно пользуется беспомощным положением девушки, которая не может остаться в одиночестве до возвращения Царицы и её свиты. Стоило ей встать на ноги и начать выбираться из саней, как тут же она оказывается в крепких руках, осторожно опускающих её на скомканный снег. Путь по следу лошади занял совсем немного времени и прошел в полном молчании. Лишь после того, как Селестина привела в порядок поводья кобылы и приласкала ту, успокаивая животное, сбежавшее в ближайший овраг, Чайльд решил продолжить наступление, чувствуя, что пережитый страх порядком сбил спесь с придворной интриганки.       — Ну, так что? Твоя госпожа делает это лучше, не так ли? — Спросил он, хватая локоток девушки и заглядывая той в глаза.       — Не знаю, о чем вы. — Стушевалась Селестина, делая вид, что не понимает сути вопроса.       — Знаешь. — Чайльд снова сблизил их лица, склонил голову и начал тереться лбом о её лоб, немного бодаясь. — Не стесняйся, скажи, как ты хочешь — я сделаю. Тебе надо просто попросить, и я…       Селестину словно прошибает током, и она отпрыгивает от Чайльда.       — Если она хоть что-то заметит, не сомневайся, я всё расскажу! Всё! И ни о чем не пожалею! — Девушка чуть ли не сорвалась на визг, уходя в глухую оборону.       Чайльд обескуражен её реакцией. Неужели он ошибся в её сущности? В любом случае, сейчас не время показывать кислую мину.       — Ха-ха-ха! Что ж… Это значит, что мне всего лишь нужно быть предельно аккуратным в следующий раз, чтобы никто ничего не заметил?       Селестина ничего не ответила. Путь до привала прошёл в молчании.

***

      Тот поцелуй стал бесповоротным. Теперь мысли Селестины не могли быть приведены в порядок. Раньше она едва ли рассматривала Чайльда как потенциального любовника. Драчливый, самовлюбленный выскочка. Да, Чайльд хорош собой. Рядом с Чайльдом она на секунду могла поймать сладкий спазм внизу живота, едва заслышав, как он снова начинает дразнить её и вызывать на словесную дуэль. Да, Чайльд весёлый, и с ним никогда не бывает скучно. Но предложить себя первой? Никогда.       Ах, если бы вернуться в тот лес и сделать всё по-другому! Тогда Селестина слишком боялась внезапного появления свиты Царицы. А ещё до смерти испугалась волков – давних гостей ночных кошмаров, преследовавших её с самого детства. Теперь же, вернувшись в рутину своих обязанностей, голод скрывать стало гораздо тяжелее. Селестина откровенно засматривалась на торс Чайльда. Особенно её манил этот сладкий обнаженный треугольник, который хотелось вылизывать, пока не надоест. А когда надоест – спускаться ниже и ниже… Мучительным было осознание того, что это было так близко! На расстоянии вытянутой руки находилось всё, на чем были сосредоточены её мечты – и рельефный твёрдый живот, и всё, что было скрыто плотной тканью брюк.       Её кидало из одной крайности в другую. Прежде Селестина никогда не жаловалась на жизнь, хоть та и не всегда была простой. По крайней мере, ей всегда было понятно, что и как делать. Хочешь стать лучшей выпускницей своего курса – тренируйся до потери пульса. Хочешь иметь вхождение в круги богатых и власть имущих людей – будь заинтересована, но ненавязчива. Весела, но не глупа. Это не значит, что удача будет улыбаться тебе раз из раза. Будут и травмы, и битое стекло в пуантах, и голодные обмороки. И далеко не каждый поведется на твои попытки понравиться ему. Но порой везёт. Как повезло с Царицей. И на сегодняшний день целью номер один было покорно выполнять все желания своей покровительницы и самой предугадывать её настроение. Когда Царица в меланхолии – уметь погрустить вместе с ней и почитать что-нибудь из фонтейновской поэзии, когда Царица в праздности – предоставлять ей себя. Немного самодисциплины и ничего сложного. Никаких неопределенностей.       Но вот появление в жизни рыжего лиса-предвестника по-настоящему выбило её из колеи. После того случая они взаимно избегали друг друга. Сначала она хотела всё рассказать Царице, но никак не могла придумать, чем она обезопасит себя от взаимного ложного доноса. А ложный донос, меж тем, не был чем-то экзотическим. Предшественница Селестины потеряла статус фаворитки именно по этой причине. Затем Селестина пораздумала, нельзя ли воспользоваться излюбленным инструментом – шантажом. Она даже разузнала, есть ли у предвестника постоянная подруга или невеста. К сожалению, её не оказалось, а значит, разрушить жизнь наглеца в отместку за её бессонные ночи после того поцелуя не удастся. Наконец, ей даже начало казаться, что Чайльд ждёт благодарностей за услугу у той опушки леса. Да, опасность обошла её стороной, но ведь он не бросил её там и, кажется, был намерен оставаться рядом до конца.       Всё это пылало, пока Чайльд пару недель оставался в Снежной. Но потом Предвестник снова умчался в дальние края, как и всегда, ни оставляя после себя ни слуху ни духу, кроме толстой папки отчётной корреспонденции. Впрочем, Селестина имела право лишь сортировать эти папки по дате и срочности, подготавливая их для Царицы. То, о чем в них писалось, знала только правительница.

***

      К моменту возвращения Предвестника Селестина едва-едва успела усмирить свой внутренний мятеж. Чайльд явился, как и всегда, принося с собой праздник, лихую беспечность и кучу забавных историй, которые могли приключиться только с ним. Но вместе с тем, словно по щелчку пальцев, Чайльд приносил и хаос. Где бы ни оказался – всё вспыхивает по новой. Первое же его появление во дворце после долгой разлуки приводит к тому, что после ужина Селестина обнаруживает Чайльда в своих покоях. Она едва успела закрыть за собой дверь, как сильные руки заключают её в объятия со спины, от чего девушка вздрагивает, как ошпаренная.       — Ну что, так и будем делать вид, что ничего не было? — Чайльд шепчет на ухо так сладко, что ноги подкашиваются.       — Не припомню ничего такого… — глухая оборона Селестины теряется на глазах, голос слабеет.       — О? Неужели на вашей должности допустимо быть такой забывчивой? — Удивлённо вопрошает Чайльд, с ловкостью фокусника проникая рукой под тяжелую бархатную юбку и скользя ладонью меж бедер выше и выше. Шелковые трусики оказываются насквозь влажными.       — Тогда почему здесь так мокро? Может оттого, что кто-то ёрзал на месте весь вечер и не знал, куда деть свои шаловливые глазки?       Селестина хочет, но не может сопротивляться. Вернее, она хочет хотеть сопротивляться, но всё, на что способна – лишь издать тяжёлый, отчаянный выдох.       Чайльд отодвигает двумя пальцами ткань белья и предельно аккуратно разводит в сторону мягкие подушечки. Из под юбки раздается приглушенный влажный звук.       — Охо-хо! Дела зашли настолько далеко? — Чайльд не может сдержать ехидства. — Ну так что, мне продолжать? Или оставить тебя здесь одну?       Селестина крайне молчалива, в отличие от своего тела. Сейчас любое её слово – её враг. Слово – и она отдаёт власть над собой. Слово – и она добровольно и безоглядно делает шаг в омут опасной связи с мужчиной.       — Значит, оставляю? — Чайльд делает контрольный вопрос.       — Нет… — Жалобно, чуть ли не плача, отзывается Селестина.       — Тц, где же ваши манеры, юная леди? Дают тому, кто просит вежливо!       — Пожалуйста, не уходи. — Тихо шепчет Селестина, словно боится, что это услышат все во дворце.       — Будешь делать всё, что я попрошу? — Чайльд легонько чмокает её за ушком.       Секундное колебание.       — Только чтобы она не заметила следов. — Селестина кидает взгляд из-за плеча и умоляюще смотрит на своего мучителя. — Обещаешь?       Беззаботное лицо Чайльда становится неожиданно серьёзным.       — Не бойся, никто не узнает. — Шепчет Предвестник. — Я обещаю.       Чайльд с легкостью поднимает Селестину на руки, перемещается к софе возле огромного комода и усаживается, поудобнее усаживая и свою игрушку к себе на колени. Подхватывая её бедра под коленями и раздвигая стройные ножки бывшей танцовщицы в стороны (ах, какие же они гибкие и податливые!), Чайльд вынуждает Селестину усесться промежностью так, что любое движение приводит к трению их чувствительных точек, стремительно наливающихся кровью. Дело усугубляется тем, что Чайльд выправляет юбку из-под ягодиц Селестины, не оставляя теперь преград между грубой тканью его брюк и промокшим шелком трусиков. Ответная реакция незамедлительна. Селестина выгибается и, не имея точек опоры, всем весом стремится прижаться к члену Предвестника настолько плотно, насколько это возможно. Но этого недостаточно! Селестина вцепляется в ткань брюк на бедре Чайльда и тянет её на себя, ещё теснее льнёт промежностью к телу Предвестника. Одной ладонью Чайльд вежливо помогает в её стремлении, притягивая к себе за тонкую талию, а другой – снова замирает на чувствительной точке под нижним бельём. Бёдра девушки начинают инстинктивно совершать круговые движения. От трения между ног распаляется пламя.       — Направь меня. — Чайльд нежно шепчет пересохшими губами прямо на ухо.       Хрупкая ладонь Селестины отрывается от ткани брюк, ложится поверх его, широкой, и начинает руководить ей с тем темпом и силой, как если бы она ласкала сама себя. Её лицо так близко, что Чайльд может легонько потираться щекой об её щёку, то и дело зацепляясь своей серьгой за серьгу Селестины, а затем, приблизившись к уху, нашептывать во всех подробностях, как же восхитительно она изгибается на нем, как вкусно пахнет за ушком и как дрожит в его руках. Столь настойчивое, методичное трение, не забывающее ни про один участок кожи между ног, за несколько минут доводит и без того возбужденную Селестину до экстаза, во время которого она отчаянно и инстинктивно толкается вверх-вниз, с разочарованием сжимая пустоту внутри себя, на месте которой так и не оказалось члена Предвестника. Селестина жадничает, скупится на звуки удовольствия. Лишь несколько первых судорог заставили её издать тонкий и протяжный вой. Чайльд на грани, но держит себя в руках.       — Взгляни-ка сюда! — Чайльд, не давая Селестине отдышаться, пересаживает её к себе на колено и указывает на свои брюки. На них – темные пятна от соков, обильно вытекших из нутра Селестины и пропитавших ткань брюк.       Селестина выглядит очаровательно. Кажется, ему действительно удалось внушить ей виновность за реакцию своего тела. Она тупит почерневший от расширенных зрачков взгляд и покусывает распухшие губы, красная помада на которых слегка размазалась и вышла за контуры.       — Теперь мне придется ответить тебе тем же.       Чайльд подхватывает девушку и вмиг усаживает её на своё место. Становится перед её лицом, уже собирается бесцеремонно расстегнуть ремень, как вдруг Селестина носом утыкается ему прямо в обнаженный участок торса и начинает потираться вверх-вниз, обжигая кожу горячим дыханием. Чайльд с наслаждением закрывает глаза и, чувствуя, что вот-вот потеряет равновесие, успевает опереться пальцами о край комода. О, как же вовремя он это сделал! На торсе чувствуется прикосновение горячего влажного языка, который пару раз лизнул его и быстро вошел вкус, начав по-хозяйски прохаживаться снизу вверх. Руки Селестины тоже не теряют времени: расстёгивают ремень и стягивают брюки. Чайльд открывает глаза, желая увидеть реакцию Селестины на упруго выскочивший из брюк член. Чайльда приводит в восторг её раскрытый то ли от восхищения, то ли от растерянности рот. Словно ей не верится в реальность прекрасного происходящего.       Предвестнику не надо упрашивать её. Селестина хватает член обеими ладонями, массирует у основания и, без долгий вступлений, погружает половину длины в рот, горячий, словно жидкий металл. Зажмурив глаза и закусив губу, Чайльд старается продержаться как можно дольше, но действия Селестины только распаляются, становятся всё более обволакивающими, влажными, настойчивыми. Стоны её совсем тихие, редкие. Слышно только тяжелое, громкое дыхание. Маленькие изящные ладони начинают оглаживать бока, стройные бедра и ягодицы Чайльда, не зная, на чём остановиться. Чайльд ловит темп её ритмичных движений головы, продевает пальцы меж смоляных локонов, некогда бывших накрученными кудрями, а теперь вовсе растрепавшихся. Безумно хочется толкнуться навстречу в этот жадный рот, губы которого вот-вот доберутся до лобка. Но Чайльд героически сдерживает себя. Придержав вошедшую во вкус девушку за плечо, другой рукой едва успевает отнять у Селестины перемазанный её красной помадой, блестящий от слюны и его выделений, член, после чего моментально сгибается от упоительных, волнообразных конвульсий. Протяжно выдохнув, Чайльд открывает глаза и завороженно всматривается в картину, открывшуюся перед ним. Селестина задумчиво оглядывает глубокое декольте, открывающее вид на аккуратные холмики грудей, покрытые белыми сгустками. Несколько капель, упавших рядом с бусинами жемчужного ожерелья, кажутся перламутровыми. Ещё один кремово-белый сгусток растекается по красному бархату лифа. Селестина собирает с себя несколько капель пальцем и слизывает густую жидкость. Кажется, ей мало этого и она тянет руку к слабеющему члену.       — Пожалуй, тебе на сегодня достаточно. — Чайльд аккуратно перемещает ладонь девушки ей на грудь и спешит скрыть свою наготу.       Предвестник берёт её за подбородок и склоняется к Селестине.       — Если в следующий раз захочешь чего-то большего – советую просить меня посильнее.       Чайльд видит, что Селестина ничего не соображает, лишь с непониманием смотрит на него, словно надеясь на продолжение и не желая верить, что всё закончилось.       «Бедняжка, даже поцелуя не просит. Поделом». — Думает про себя Чайльд и сам оставляет легкий поцелуй на уголке её губ, после чего молча покидает комнату.

***

      Чайльд посоветовал просить посильнее. И Селестина просит. Снова и снова.       Очень быстро их невинные забавы переросли в животный аппетит, который можно было утолить только лишь на время. Необходимость скрывать свои отношения и частые отлучки Предвестника только добавляли масла в огонь. Порой времени не хватало даже на поцелуи. Если же поцелуи были, они сразу начинались с влажных переплетений языков. А ещё Чайльд узнал, что брать девушку в одежде может возбуждать не меньше, чем брать её обнаженной. А быстро снять все одежды с Селестины удавалось не всегда. Стоило стянуть с неё лиф платья – а под ним оказывался тугой корсет, плотно закрывавший доступ к груди. Стоило начать стягивать трусики – и они не снимались до конца из-за проклятых чулочных подвязок. Ох, сколько же он их ей попортил!       Одна лишь вещь расстраивала Чайльда. Единственным условием Селестины было несколько простых правил. Никаких засосов. Никаких укусов. Никаких шлепков. Никаких потёртостей. Иначе говоря, ничего, что могло бы привлечь внимание окружающих и тем более Царицы. Чайльду тяжко даётся выполнение этого обещания. Но он старается. Особенно тяжело было решить проблему с потёртостями на коленях и локтях: в тех позах, для которых было создано тело Селестины, этих повреждений было не избежать. Но теперь скользкие шелковые простыни на ложе фаворитки его не бесят: на них её можно трахать часами, без каких-либо заметных последствий.

***

      — Тина, ты спишь?       — М? — Селестина очухивается от забытья в коротком сне, обнаруживает себя в своей кровати. Чайльд лежит здесь, рядом. Лёжа на боку, следит за ней своими синими глазами, которые в полутьме комнаты с занавешенными окнами кажутся такими темными и бездонными.       Последнее, что она слышала перед отключкой – запрет Предвестника разогнуться и прилечь на живот. А сейчас она уложена на спину и укрыта одеялом. Кажется, кто-то о ней позаботился. Боль в теле не дает пошевелиться. Но нужно взять себя в руки и привести всё в порядок. Вечером предстоит ещё столько важных встреч!       — Постой-постой! — Раздаётся голос Чайльда за спиной Селестины, которая еле встала с кровати и не сделала и шага.       — Что такое?       — У тебя тут… Кровь… — Чайльд немного осёкся. Если бы Селестина не знала его, ей бы показалось, что Предвестник произнёс это со стеснением.       — Где? О, и правда… — Неприятно-удивленно отозвалась Селестина после того, как провела рукой по внутренней стороне бедра и увидела бордовые мазки.       — Эт… Это же не из-за меня? — С опаской спросил Чайльд, подскочив и опершись на один локоть.       Селестина первый раз в жизни слышала испуг в голосе Одиннадцатого Предвестника. Как же хотелось поиздеваться над бедняжкой: обвинить его в нанесении тяжких травм и прикинуться умирающей. Но ни времени, ни сил уже не было.       — Нет, это другое. — Спокойно ответила она. — Не беспокойся, ты тут ни при чём.       — Точно всё в порядке? Мне кажется, я сегодня слегка перегнул, а ты меня снова не остановила… Тебе правда не больно?       — Чайльд, уймись! Это не твоё дело! Одевайся и иди по своим делам. Куда там тебе надо было сегодня? В штаб? Вот и поторапливайся.       Селестина покинула Чайльда, обескураженно смотревшего на неё, как ребёнок на сорвавшуюся на пустом месте мать. Такое было с ней впервые со времён их первого поцелуя.       Уже в ванной Селестина мысленно отругала себя за этот непроизвольный срыв. Портить отношения с любовником ей было ни к чему.       «С другой стороны, чего он заладил? Ну да, неловкая ситуация вышла, но мог бы и тактично промолчать, а не указывать мне тут!..» — Крутилось в голове Селестины, пока она лежала в горячей ванне. Особенно её выводил из себя тот факт, что месячные, приходящие не чаще раза в полгода, решат устроить подставу в столь неподходящий момент.       Поскорее бы вычеркнуть из воспоминаний эту неприятную историю.