Осторожно! Хрупкое

      — Нет, ошибки быть не может. — На Селестину сочувственно смотрит молодая женщина и разводит руками. — Два анализа не могли дать ложный результат.       Селестине хочется кричать, что этого какое-то недоразумение, но стоящую перед ней Иветт это не переубедит в том, что Селестина беременна.       — Ты же сама знаешь, что это невозможно! — Селестина не может принять правду и трясёт головой. — Ты же сама меня проверяла.       Иветт тяжело вдыхает и прикрывает свои томные зелёные глаза.       — Такое бывает. Да, тогда с твоим здоровьем всё было совсем плохо. Но с тех пор прошло много времени – многое поменялось.       — Да что – многое? — Селестина и возводит руки вверх и истерично вопрошает с невольным укором, словно Иветт частично виновна в произошедшем. — Мои месячные всё так же остаются полугодовыми, как это было и год, и три, и пять лет назад.       — Ну, уж-таки полугодовые? — С небольшой улыбкой спрашивает Иветт, словно прося Селестину не преувеличивать.       Селестина хотела было заверить её, что всё осталось так же, как было в её семнадцать лет. Но всё-таки, это было бы ложью. Надо признать, что после того, как она бросила танцевать, месячные начали приходить всё чаще и чаще.       — Но этого всё равно недостаточно! Ты мне сама говорила, что… Что что-то там не развилось вовремя, а теперь поздно… И… Не получится, в общем. — Селестина всегда была плоха в вопросах анатомии, поэтому не смогла воспроизвести все те сложные вещи про какие-то гормоны и дистрофию жировой ткани, о которых ей когда-то говорила ей Иветт.       — Ах, — тяжело выдыхает Иветт, — да, я не спорю. Тогда всё и вправду было так. Но и ты вспомни себя четыре года назад! Ты же поправилась!       Селестине по инерции неприятно слышать такое в свою сторону. Несмотря на то, что для неё поддержание веса давно перестало определять уровень жизни, рефлекс всё равно остался.       — Вовсе нет! — Заверяет её Селестина. — Во всяком случае, это так немного, что совсем незаметно!       — А ты думаешь, дело только в весе? Ты стала лучше питаться. Больше сладкого, жирного, морепродукты… Вот и результат! — Развела руками Иветт.       Селестина утихла. В голове у неё сейчас сильно гудело, и она ничего не соображала. Всю свою недолгую взрослую жизнь она жила с мыслью, что её никогда не коснётся тема материнства. Выпустившись из пансиона в пятнадцать, она даже и не догадывалась о том, что такое женские циклы в принципе. Все её знакомые-одногодки, доучившиеся до выпуска, были такими же, как она – субтильными, тонкими, как тростинки. Другие просто не «выживали» до финальных экзаменов. Сейчас Селестине было безумно стыдно и в то же время смешно, что до знакомства с Иветт она была осведомлена о женском здоровье хуже, чем среднестатистическая тринадцатилетняя девочка. Настолько плохо, что не знала, что с её телом происходит раз в несколько месяцев, начиная с семнадцати лет. Каково же было её удивление, когда она узнала, что у здоровых женщин подобное происходит каждый месяц! Строгие, вышколенные преподавательницы, жившие одинокой жизнью при пансионате, никогда не рассказывали про это. Даже педагоги по танцам, несмотря на то, что наблюдали за физическим развитием девушек, никогда не упоминали про эту женскую сторону телесности. Тела учениц для них были не более чем станком, инструментом, который должен работать, и работать исправно.       Селестину непроизвольно накрыла волна воспоминаний. Она вспоминала, как завидовала тем девочкам, которым родители присылали всякие сладости – мармелад, сгущенное молоко, марципан в шоколаде. Селестина могла лишь украдкой наблюдать за поглощением этих подарков: делиться с кастой сирот было не принято.       Однако зависть к благополучию ближних быстро сменилась другим чувством. После семестровых экзаменов вновь и вновь обнаруживалась строгая закономерность – пансионат покидало то население, у которого в прикроватных тумбочках было припрятано больше всего сладостей. По мере взросления Селестина примкнула к той касте учениц, которая предпочитала презирать и всячески третировать тех однокурсниц, кто вытягивал слишком большие значения на циферблате весов. Любопытно, что в их шайке, объединённой чувством превосходства, все девчонки были на содержании пансиона, то есть полные или частичные сироты. И в то же время данный факт нисколько не принуждал их к терпимости. Скорее, наоборот, они по какой-то причине чувствовали свою полную безнаказанность.       Селестина лишь недавно начала осмыслять то, что происходило в те далёкие дни. Теперь ей было ясно, что внутренние распри среди учениц были явно на руку руководству пансиона. Ничто так не вынуждало заканчивать обучение откровенно слабых и неготовых истязать своё тело, как та атмосфера, которую им устраивала шайка «превосходных». «Домашние» девочки ломались сами, не выдерживая насмешек и издевательств. Руководству пансиона оставалось лишь несколько лет подряд исправно получать от родителей юных дарований плату, чтобы за три-четыре года до конца обучения легко и непринужденно избавиться от балласта.

***

      Чайльд давно так не рвался домой. Обычно миссии пролетали быстро и незаметно, хотелось даже остаться ещё ненадолго там, куда его занесло в очередной раз волей Крио Архонта. А в этот раз Чайльд не мог спокойно находиться на островах Инадзумы. Он то и дело засматривался вдаль, где проходила полоска, разделяющая небо и море. Всё высматривал, когда на горизонте появится долгожданный корабль, и всё не мог выкинуть из головы их последнюю ночь. Сейчас она казалась ему придуманной, приснившейся. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Одни и те же сюжеты навязчиво крутились в его голове, и отделаться от них было совершенно невозможно.       Ему так хотелось увезти Селестину куда-то с собой, выкрасть её, спрятать ото всех, привязать к себе. Он даже допускал лихую мысль искренне и по-мужски поговорить с правительницей, объяснить, что Селестина ему нужнее, что ей так будет лучше. Царица найдет себе ещё: благо, труппа театра всегда полна стройных красоток. А вот Чайльд вряд ли найдёт ещё одну такую.       Чайльд осознавал, что хочет невозможного. Он любит в Селестине ровно то, что исчезнет вмиг, стоит лишь попытаться приручить, одомашнить её. Вся её притягательная необузданная дикость, завёрнутая в красивую обертку из правил этикета и манер, потускнеет. Чайльда же манило ощущение обладания, власти над этим противоречивым созданием, которое так хотело доказать свою самость, так хотело сохранить свой фасад невозмутимой лаконичности, но которое так сладко таяло в его объятиях и тяжко в нем нуждалось. В конце концов, ему её… Жалко? Да, пожалуй. Она ведь просто не знает, что такое семья и настоящий дом. Вот только как показать ей это?       Эти эфемерные мысли раздражали. Мечтать о несбыточном Чайльд ненавидел. Поэтому в какой-то момент поставил себе ультиматум – либо он не думает о ней вовсе, либо начинает думать конструктивно. Допустим, её можно украсть… Да, сложно, но не невозможно! Достаточно простой провокации, чтобы Царица сама утратила доверие к фаворитке. И, если бы Селестина захотела, она сама могла бы инсценировать попытку измены. Стоит лишь неаккуратно оставить на видном месте любовные письма какому-нибудь мужчине, из которых будет ясно, что Селестина предлагает себя. Беда только в том, что информация, которую она знает, ещё долго не позволит ей вести свободную жизнь после такого разрыва. За ней будут следить. Но сколько? Год? Два? Она на такое никогда и ни за что не пойдёт.       А даже если и пойдёт, то на что она это променяет? Куда он приведёт её? Конечно, в глубине сердца Чайльд смаковал мысль о том, как он спрячет её в родительском доме, как она станет членом их семьи, а когда пройдёт время и всё забудется, она сможет стать его законной спутницей! Но холодный рассудок Предвестника видел ситуацию куда реалистичнее и яснее, чем глупое сердце. Селестине будет не по нраву эта жизнь. Ей быстро всё наскучит. Брать её с собой в путешествия он сможет далеко не сразу. Чем она будет заниматься в это время? Сидеть в Морепеске и помогать матушке управляться с детьми и домашним хозяйством? Это просто смехотворно. Но тогда чем её можно было бы занять? Есть ли у неё какое-то увлечение, которым она всегда хотела заниматься, но не имела возможности? Надо спросить её об этом в следующий раз. Непременно!

***

      — Ну, привет! — Чайльд блаженно смотрит на Селестину и виснет на дверном косяке. Ему нравится возвращаться после долгих миссий и улавливать едва заметные изменения в ней. Отсутствие физических нагрузок со временем шло ей только на пользу. С начала их знакомства контуры лица и тела Селестины слегка округлились, стали более мягкими, нежными, ушла угловатость.       За спиной у Чайльда приятный сюрприз для его маленькой танцовщицы, вот только вряд ли он сегодня её порадует.       — Привет. — Отзывается Селестина бесцветно, метнув взгляд на дверной проём.       Чайльду с первых секунд ясно, что что-то стряслось. Селестина сидит в кресле не шелохнувшись. Осанка прямая, лебединая шея вытянута. Лишь отложила книгу на столик перед собой, и выглядит так, как будто пережила нечто ужасное. Смотрит в окно. Чайльд приближается к ней и без лишних слов усаживается рядом, у ног Селестины.       — Что стряслось? Ты сама на себя не похожа. — Ласково начинает он, пытаясь заглянуть в глаза.       Селестина сжимает зубы до появления желваков на скулах. Вся бледная, напряженная, словно натянутая струна.       — Тебе нездоровится? Я могу привезти любое лекарство, которое нужно.       — Всё в порядке. — Отвечает она, всё так же не отрывая взгляда от окна.       Чайльд понимает, что этот разговор может затянуться, а ему вовсе не хочется тратить своё драгоценное время.       — Ну хорошо. Тогда что там со следующей встречей? У тебя уже есть идеи? Когда, где? — Непринужденно спрашивает Чайльд, желая своей наигранной глупостью поскорее вывести её из себя.       Селестина думает туго, явно находится не здесь.       — Не знаю. Позже.       — Позже — это сколько? Неделя? Месяц?       — Не знаю.       Чайльд никогда не видел её в таком жалком состоянии.       — Слушай, я понимаю, что ты не можешь мне рассказывать обо всем, что у тебя случилось. Но хотя бы намекни, с кем у тебя так испортились отношения? С ней? С кем-то из приближенных? Тебе кто-то угрожает?       — Нет. — Селестина отрешенно мотает головой.       — Ну скажи, кто тебя обидел? — Чайльд сжимает в объятиях колени любимой и поднимает вверх щенячий взгляд. — Либо объяснись, почему ты не хочешь побыть со мной, м?       Чайльд набирается смелости предположить, что она чувствует. Это всегда было в некоторой степени хождением по тонкому льду.       — Мне всегда казалось, что ты забывала о своих проблемах рядом со мной. Разве не так? Эй, если тебе показалось, что я отказываюсь от своих обязанностей делать тебе хорошо, то тебе и вправду показалось, хах! — Немного иронично и нервно говорит он.       — Ну как? В конце концов, если ты злишься не на меня, почему бы не отвлечься, м?— Чайльд поправляет ей прядь волос за ушко. — Или ты успела забыть, как нам всегда было хорошо вместе? Только ты и я, согласна?       — «Только ты и я» уже не получится. — Монотонно отзывается Селестина.       — Это почему же? К нам кто-то хочет присоединиться? — Подтрунивает Чайльд и хочет подбодрить Селестину. — Ха-ха! Так мы ему не позволим!       — Я уже не позволила. Извини, больше никому не хочу делать больно. — Загадочно отвечает она.       — Да о ком ты? Кто-то узнал о нашей связи и угрожал тебе? — Не понимает Чайльд. — Так я могу помочь ему заткнуться! Я не допущу, чтобы ты думала рядом со мной о ком-то третьем. — Чайльд улыбается и, хватая пальцами Селестину за подбородок, принуждает её повернуть к нему лицо.       — Где есть двое, всегда может появиться третий. — Селестина смотрит мимо Чайльда, куда-то в пустоту.       Чайльд чуть сморщивается от этих неясных намёков. Но в один момент всё понимает и округляет глаза.       — Ты?... А ког..? Ох… — Чайльд не знает, какие слова подбирать в таких случаях и на несколько секунд замолкает. Не веря в происходящее, начинает судорожно перебирать в голове все те странные намеки, что Селестина говорила ему до этого, отчего в подсознании начинают звенеть маленькие тревожные звоночки.       — Эй, только не волнуйся, хорошо? Я увезу тебя отсюда!       Чайльд не может прикоснуться к ней: руки словно прилипли к шифону платья Селестины на коленях. Ему почему-то стало казаться, что с этого момента к ней нельзя прикасаться без разрешения. — Когда ты будешь готова? Сегодня вечером? Или завтра с утра?       Чайльда вдруг осенила ясная, быстрая, как стрела мысль. Селестине нельзя здесь оставаться. Её нужно срочно увезти в теплое место, где много солнечного света, есть свежий морской воздух и хорошая еда. Ей больше нельзя быть здесь ни секунды.       — А ты была у врача? Обязательно нужен врач!       — Не стоит волноваться, проблемы уже нет. — Селестина режет Чайльда без ножа и впервые за сегодня смотрит ему в глаза прямым взглядом. — И больше проблем я не хочу.       Чайльд ошеломлён. В комнате воцаряется тишина. Теперь ему нужно знать лишь одно.       — Ты сама это сделала? — Уже секунду назад Чайльд почти дошёл до точки кипения от её «проблемы», но теперь ему очень сложно сдерживать себя.       Селестина вроде бы и хочет рассказать ему, что всё не так просто, но в то же время не хочет более ни секунды давать повода думать, что её сердце способно к так называемым состраданию и сожалению.       Сначала она хотела избавиться от плода, потом – вроде бы нет, а потом её тело само решило вопрос. Иветт уже всё подготовила к процедуре – удобная кровать, ванна, клеёнки, полотенца, необходимая микстура для изгнания плода. Но Селестина сомневалась в своем решении до самого утра назначенного дня. Однако наутро всё решилось само собой: началось болезненное кровотечение. Теперь процедура была просто необходима.       Было безумно больно. Но было бы ещё больнее, если бы Иветт не помогала ей во всём. Подруга дала ей сильное обезболивающее, укрыла простынёй, чтобы Селестина не так сильно зябла и не видела всё то, что происходит с её телом ниже пояса. Вытирала холодный пот с её белого, как асбест, лица, всё убирала сама, мыла её. А затем долго сидела рядом, поглаживая обессилившую Селестину по голове. Напоследок лишь тактично спросила, было ли это плодом добровольной связи. И, удовлетворившись ответом, больше ни разу не упоминала о произошедшем. Принесла в кровать чаю с любимыми лимонными пирожными Селестины. А потом они долго болтали. Селестина была не совсем в себе, часто отвлекалась, но Иветт всеми силами старалась вовлечь подругу в обычный ход вещей.       Было это всего четыре дня назад. Боль физическая почти утихла, душевная – нет. Нет, Селестина не испытывала вины или сожаления. Её угнетало другое – неприятное осознание того, что её тело оказалось способно к мерзкому бремени материнства. Словно её, жившую до этого жизнью вольного человека, заключили в тюрьму. И только подумать – тюрьму собственного тела! Теперь она не сможет вести столь разнузданную интимную жизнь, к которой так привыкла. Теперь она зависима от стольких обстоятельств и людей вокруг – от любовников, от той же Иветт, которой может и не оказаться рядом вовремя.       Но Селестина была прагматичной до конца и умела извлекать выгоду из любой ситуации. Зато теперь у неё было то, чего ей так недоставало. Теперь у неё была духовная сила порвать с Чайльдом. Она понимала, что её вторая натура не даст ей покоя никогда отныне, и рано или поздно подведёт под монастырь. И перед последним отъездом Чайльда её пугала собственная беспомощность: она как зверёк попала в капкан. А сейчас порвать с ним было так легко! Это была идеальная ситуация: «вторая натура» временно подавлена, сейчас Селестина не чувствует в душе и капли того, что мучало её после той их ночи. А ситуация сама располагает к разрыву, не требуя какого-либо хитроумного плана. Никакой лжи, никакого обмана, никаких злоупотреблений своим положением серого кардинала. Что бы там ни было, но портить молодому парню великолепную карьеру Предвестника она ни в коем случае не хотела.       — Да. — Отрезает, наконец, Селестина, намеренно дерзко отвечая ему. — Я сделала это сама. По своей воле.       Чайльд резко встаёт перед ней на ноги и в ту же секунду Селестина отворачивает лицо в сторону, чувствуя острое жжение щеке и губе. После звонкого шлепка ладони о кожу, воцарилась звенящая тишина. Селестина прикрывает глаза и лишь легонько ощупывает онемевшее место пощёчины. Языком слизывает кровь на рассеченной губе.       Чайльд правда не хотел. Он словно забылся от переполнивших его чувств, с которыми не успел разобраться. Как бы ему сейчас не хотелось оправдать себя, он не мог позволить себе этого.       — Почему?! — Чайльд искренне хочет узнать правду. — Почему?! Ты думала, что я скажу тебе такое сделать? Почему ты решила всё сама, не спросив меня? Не спросив моей помощи?       В душе Селестина даже рада. Теперь точно разрыв. Без поворота и объяснений. Лучше поговорит о другом.       — Когда в следующий раз решишь ударить меня, лучше сразу убей. — Равнодушно говорит она, растирая кровь между пальцами. — Я не угрожаю, но следующая пощёчина тебе не обойдётся бесплатно.       — Извини. — Смиренно и тихо отзывается Чайльд и снова опускается перед ней на колени, закрывая лицо руками. — Я не должен был этого делать. Извини, извини!..       Чайльд бормочет себе под нос, мотая головой, словно пытаясь очнуться ото сна.       — Я бы увёз тебя отсюда…       Селестина уже устала от этих сожалений, искренность которых ей уже никогда не придётся проверить. Осталось лишь праздное любопытство.       — Отвез? Куда, Чайльд? — С насмешкой спрашивает она.       — В родительский дом. — Чайльд решается открыться, доверить ей свои сокровенные, «детские» мечты, озвучивать которые ему так неловко. — Тебе бы понравилось там, правда. Матушка бы всё поняла – она очень добрая! Ты бы сама увидела…       Селестина округлила глаза. Чайльд даже сначала обрадовался тому, что лицо Селестины стало напоминать её обычное выражение. Но внезапно она заливается злым, истеричным смехом. Смеётся искренне, но так надрывно, что вскоре на глазах выступают слёзы. А Селестине так смешно, что ей даже плевать, что напряжение живота напоминает о перенесенной процедуре. Наконец, она утирает слёзы и пытается сосредоточиться на серьёзном и очень обиженном лице Предвестника.       — Спасибо! Очень смешно, Чайльд. Ты меня повеселил.       — Что же тебя так рассмешило? — Зло спрашивает он.       — Да так… Какой же ты наивный ребёнок… — Селестина закусывает губу и опирается лбом на тыльную сторону ладони. — И совсем не знаешь, чего хочешь.       Чайльда серьёзно задела эта фраза. Между прочим, он был на два года её старше.       — Почему же? Я хоч… Хотел, чтобы у тебя тоже была семья. Настоящая семья, в которой все дорожат друг другом, заботятся.       — Конечно, спасибо тебе за приглашение, — Селестина утирает слёзы смеха, — но тебе не приходило в голову, что портовые шлюхи плохо вписываются в жизнь приличных семей?       Чайльд нахмуривается и совсем не понимает её. Но, кажется, до него доходит.       — Тебе было неприятно? Извини! Честно, я думал, для тебя это тоже было игрой. На самом деле я вовсе так не считаю!— Торопится объясниться Чайльд, пряча взгляд. — Но ты бы могла сказать мне, если не хотела, чтобы я называл тебя так. Я бы сразу прекратил…       — Да я не про это! — Селестина машет рукой, уже теряя терпение и решаясь сказать всё, как есть.       В голосе её появляется больше искренности.       — Чайльд, я не знакома с твоими родителями, но думаю, они очень хорошие люди, раз воспитали такого хорошего человека. Селестина переводит дух.       — Наверное, твоя мама мечтает видеть в невестках добрую и скромную девушку. И ты сам понимаешь, что я не подхожу на эту роль. Я не хочу делать больно хорошим людям, от которых мне ровным счётом ничего не надо. Не хочу пачкать их своей грязью.       — Да какой грязью, ты чего? — Чайльд хочет прикоснуться к ней, но сдерживает себя. — И с чего ты решила, что чем-то помешаешь моей семье?       — С того, что я – портовая шлюха. Вот в чём проблема. — Просто объясняет Селестина.       — Хватит такое говорить! Немедленно прекрати! — Чайльд не выдерживает и крепко хватает её за плечи.       Селестина блаженно улыбается.       — Не прекращу, потому что это правда. Шлюха – это та, которая отдаёт своё тело взамен на блага жизни, не так ли?       — Брось драматизировать. Отношения женщины с женщиной я всерьёз не воспринимаю.       — А я не про женщин. Ты ведь не думаешь, что я до тебя никого не знала?       Чайльд, конечно, хотел рано или поздно поговорить об этом по душам, но не хотел показаться навязчивым. А теперь она сама поднимает тему, но вот только Чайльду почему-то становится не так уж и интересно.       — И ты ведь не думаешь, что спонсоры школ-пансионов содержат сирот за просто так, по доброте душевной? — Иронично и ядовито спрашивает Селестина.       У Чайльда в очередной раз за сегодня обрывается сердце. Что же она с ним творит?       — Да-да-да. — Намеренно противным, язвительным голосом замечает Селестина.       — Сколько тебе было… — Чайльд уже не задает вопросов, говорит словно сам с собой.       — Двенадцать.       — Кто этот человек? — Чайльд сжимает скулы.       — Не помню всех по именам… — Селестина откидывается на спинку кресла и мечтательно накручивает прядь волос на палец.       — Всех? Сколько было этих ублюдков? — Гнев Чайльда быстро перекрывает все другие эмоции.       — Ах, знаешь ли, в школах для танцовщиц уж очень скверно преподают арифметику, поэтому у меня были проблемы со счетом чисел больше десяти.       Чайльд не может смотреть ей в глаза: ему дурно и, кажется, тошнит. Он непроизвольно тянет руки к ней, желая не то утешить, не то придушить.       — Ты можешь рассказать мне всё. Хочешь? Я пойму, правда. Только, пожалуйста, не делай снова вид, что тебя не надо жалеть, хорошо?       Селестина равнодушно отодвигает аккуратно тянущиеся к ней руки.       — Жалеть меня и вправду не надо. В конце концов, я благодарна тому, что это случилось так рано.       Чайльд уже не понимает, то ли Селестина сошла с ума, то ли он.       — Знаешь ли, у меня была перспектива отправиться в детский дом, в конце концов. Поэтому торговать собой взамен на карьеру стоило воспринимать как счастливую возможность. Знаю, ты меня не поймёшь. Но я эти правила игры приняла и ни о чем не сожалею…       — Тина, ты сходишь с ума! Только послушай себя!..       — О, нет-нет-нет! В этом мире кто угодно сошёл с ума, но уж точно не я. Это я знаю точно. Те мужчины, которые периодически пользовались мной и другими девочками, а затем возвращались домой к своим жёнам и детям… Все восхищались тем, какие они честные и благородные граждане, а те, кто знал эту их скрытую сторону, восхищался вдвойне. Все всё знали – и преподаватели, и жёны этих людей. Знали и делали вид, что ничего не происходит. Вот где было настоящее безумие. И, пожалуйста, не думай, что мой случай какой-то особенный. Я никогда не посещала балетную школу здесь, в Снежной. Но поверь мне, там происходит ровно то же самое.       Чайльд слушал молча, впитывал каждое её слово. Его иногда пробирала леденящая дрожь. Вот и сейчас, когда Селестина упомянула про балетную школу Снежной, его пронзило одно воспоминание. Когда Тоне было лет этак восемь, её мысли временно захватила навязчивая идея – стать балериной, и она без конца упрашивала родителей отправить её в школу, где этому учат. Тогда он очень удивлялся, почему его обычно чуткие и отзывчивые мать и отец так радикально пресекали мечты дочери.       Между тем, Селестина продолжала:       — Но знаешь, ты и представить себе не можешь, как я рада тому, что это ясное видение вещей пришло ко мне так рано. Слава Архонтам, я хорошо усвоила простые истины о натуре людей, и мне уже никто и никогда не сделает больно. Ты – тоже.       — Но это жизнь в бездне.       — Что ж, называй это так, если тебе хочется. Но тянуть в эту бездну ни тебя, ни твоих близких я не собираюсь. Я уже не смогу изменить себя и жить по-другому. В конце концов, кому как не тебе знать, как можно привыкнуть к жизни в бездне, не так ли?       Чайльд отчаянно мотает головой.       — Нет… Даже там я всегда знал, что где-то есть те, кто меня любит и ждёт. Пусть они и были далеко.       У Чайльда в голове лишь один вопрос. «За что? За что ей всё это? Почему кто-то посчитал себя вправе превратить жизнь ребёнка в кромешный ужас?». Чайльд горячо ненавидит всех, кого Селестина встречала в своей жизни до него. Ненавидит даже её сумасшедших родителей, оставивших маленькую Селестину на произвол судьбы. Чайльду тяжело смотреть на её каменное лицо, которое не трогает и ни тени печали. Это равнодушие делает ему только больнее, вызывая ком в горле. Ему было бы гораздо легче, если бы Селестина разрыдалась перед ним, выжала всю горесть из себя. Но дело обстоит гораздо хуже. Она перестала воспринимать случившееся как трагедию. Эта боль стала частью её натуры. Он раскрывает перед ней свои объятия и оголяет душу, предлагая себя в качестве того, кому она могла бы поверить свои чувства, если таковые, конечно, остались.       — Поплачь. Тебе станет легче, вот увидишь!       — Спасибо, Чайльд. — Легко отвечает Селестина. — Но я давно в этом не нуждаюсь. Когда-то я плакала так сильно, что у меня сломалось то, чем люди плачут.       Селестина намеренна закончить их историю на позитивной ноте и немного взбадривается.       — Советую тебе сильно не расстраиваться. Если я давала тебе ложную надежду на что-то, то прости. Я не хотела. Найди себе какую-нибудь хорошую девушку из хорошей семьи и будь счастлив. Ах, да! Если ты волнуешься, что я захочу чем-то тебе насолить, то это напрасно. У меня на это уже не осталось ни сил, ни желания.       Чайльд выжат. Убирая руки от Селестины, он нащупывает в кармане брюк неподаренный мешочек с самородком аметиста. Он мечтал подарить ей необработанный кристалл, чтобы она сама придумала себе украшение, а он бы отдал заказ ювелиру. Заходя в гостиную, он и представить себе не мог, чем обернётся их очередная встреча, которая обещала быть такой безобидной.       Откинувшись на спинку кресла, Селестина позволяет себе расслабиться и сказать:       — Иди, Чайльд. Радуйся жизни, пока она продолжается.

***

      И эти отношения закончились. Селестина вернулась в свою привычную и, в общем-то, любимую рутину. Кажется, дела пошли даже лучше прежнего. Словно она оказалась на грани безумия, где могла лишиться всех своих благ, а теперь её простили и всё вернули назад. Царица тоже заметила это воодушевление любовницы, которая, казалось, временно загрустила от своих проблем со здоровьем, которые беспокоили её время от времени. Всё закрутилось по новой.       Чайльд же погрузился на самое дно. Селестину он видел с тех пор всего два раза. Оба сделали вид, что знают друг друга не дальше гостиной. Нужно сказать, что Селестина своё слово держала, и никаких проблем со службой для Чайльда не последовало.       Оставленная рана кровоточила обильно, а заживала болезненно. Миссии не спасали. Чайльд и позабыл, что когда-то обожал мотаться по всем уголкам Тейвата не только ради битв и стычек, но и ради мимолетных связей с прекрасными аборигенками, так охотно делившими ложе со стройным красавцем из Фатуи. Нет, эти связи не исчезли насовсем, вот только после каждой такой ночи оставался не привычный прилив свежих сил, а опустошение, выжженная земля. И чем сладострастнее новая знакомая отдавалась ему ночью, тем омерзительнее он чувствовал себя наутро. И когда эта пустыня снова станет полноводным океаном, было не известно.       С тех пор для Чайльда многое, что было покрыто мраком тайны, стало ясным, как солнечный день. Теперь было понятно, что эта странная тяга Селестины во время их близости, граничащая с желанием смерти, была ничем иным, как попыткой забыть саму себя, затеряться в своих ощущениях. Кажется, её едва зародившаяся привязанность к нему чрезвычайно испугала Селестину. Но Чайльд изо дня в день не мог перестать задавать себе одни и те же вопросы. Почему она так и не доверилась ему? Неужели он не доказал свою надёжность? В ту же секунду Чайльд вспоминал свой постыдный поступок. До сих пор перед его глазами стояло белое лицо Селестины с размазанной на губе кровью.       «Не доверилась… Не доказал…» — Эхом раздавалось в его голове.