И глаза твои - самые красивые.

      Встретиться удалось только через две недели, потому что график работы Юнги и Хосока не позволял отдыхать когда вздумается. Когда выпало свободное воскресенье, Намджун долго рассматривал свой небольшой гардероб, чтобы выглядеть в кафе не бомжом, просящим милостыню, а как кто-то более презентабельный, Тэхён в растянутом свитере смеялся, похрюкивая, и оттого смеялся ещё сильнее.        Тяжёлый, душный летний день заставлял идти под тенью магазинов. У серых многоэтажек, возле подъезда, где жил дуэт актёра и музыканта, все встретились и почти ногу в ногу пошли к кафе. — Джин уже писал? А то забавно будет если мы придём, а его с его дружками там не будет. — Юнги выглядел немного отоспавшимся, а поэтому более расположенным к длительной беседе. — Писал, он ждёт нас. Иди лучше быстрее. — Тэхён на Юнги почти шипит. Тому хватает сил и терпения промолчать.       В простеньком, но очень опрятном и уютном кафе было, на удивление многолюдно и Намджун с большим трудом разглядел высветленную краской макушку Джина в окружении ещё двух людей. — Вон они. Сокджин! — Намджун неуверенно позвал художника. Юноша по левое плечо наклонился к мужчине, зашептал, смотря на четырёх друзей. Джин резко поворачивает голову (Юнги стало больно за его шею), улыбается, кажется, во все тридцать два зуба, машет рукой, поднимается со своего места и, аккуратно обходя остальных посетителей, идёт к ним. — Я уже стал боятся, что вы не придёте. Юнги, что это с тобой?! — Джин почти вскрикивает и разводит руки, будто собирался схватить музыканта за предплечья, но привыкший чтить чужое пространство, не хватает, а просто оставляет в воздухе. Юнги вопросительно поднимает бровь. — Ты очень похудел! Выглядишь до сих пор шикарно, но очень болезненно. Садитесь за стол скорее, чего же стоим то посреди дороги! — А ты как всегда говоришь больше слов в секунду, чем успеваешь подумать. Нормально всё со мной, но давай мы больше эту тему поднимать не станем. — Юнги берёт стул от соседнего столика и садится подле юноши, выглядевшим совсем мальчишкой, с выкрашенными в тёмно-синий, отросшими волосами и абсолютно чистыми и невинными глазами (Хосок позже почти поэтично выразится: оленьими). Мальчик двигает стул в сторону и прижимается ближе к другому молодому человеку, стройному и невероятно, почти сказочно красивому: пушистые, розовые, волнистые волосы, пухлые, обкусанные губы, тонкие руки и пальцы, лежавшие на столе и цепко державшие телефон, в многочисленных, крупных кольцах, в ушах были блестящие серьги, а на запястьях огромное количество ярких фенечек и браслетов. Он, видимо, совершенно не думал и не переживал в чём идти в кафе, и был в пёстром, шёлковом, приятном взгляду, халате, надетом на футболку и обычных тёмных, свободных брюках. В отличие от синеволосого юноши не улыбался и, бросив мимолётный взгляд на подсаживающихся, уставился в пустоту, куда-то за спины ходящих по кафе. — Позвольте представить вам моих дорогих друзей! Это Чимин, мой близкий друг, двадцать пять лет, он бывший танцор и музыкант, сейчас пока отдыхает от своей деятельности и больше фотографирует. Он очень молчалив, но добр, не беспокойтесь. — Когда Джин рассказывает краткую информацию о своём друге, в его тёмных глазах плещется боль. Чимин на секунду возвращается в реальный мир, прячет руки под стол: — Приятно с вами познакомиться, Джин рассказал о вас. — Голос юноши тягучий, приторный, как мёд. Так в фильмах говорят или проституты, или богемные наркоторговцы. Чимин походил на первого. Хосок радостно вскинулся, даже со стула приподнялся, но потом обратно сел, решив поговорить потом, после официальной части знакомства. Юноша в халате отклонился подальше, не меняясь в лице. — А это мой ученик, Чонгук, двадцать лет, очень талантливый парень! — Чонгук приветливо улыбается, протягивает свою ладонь для рукопожатий. Вот и познакомились. — Юнги, я вчера поискал информацию о тебе, вся она датируется двух летней давностью. Чем же ты занимаешься сейчас? — Джин сразу обращает всё своё внимание на Юнги. Хосок хмурится, музыкант такое не очень любил и тушевался. — Пишу тексты для всяких музыкантов-однодневок, моя личная музыка мало кому нужна. Вероятно, это не от того, что я просто такой особенный и недопонятый, а от того, что я просто дерьмово пишу и музыкант так себе. Это, кстати, Хосок, мой парень, он актёр и танцор в одном лице. — Юнги сразу представляет Хосока и обозначает, что человек он занятой, отношений на один день не предлагать, Джин, я ж тебя знаю. Хосок улыбается, Юнги сразу хватает его за ладонь. Чонгук что-то шепчет на ухо Чимину, тот поднимает голову, с прищуром смотрит на музыканта и актёра, кивает, всё также сохраняя безразличный вид. — Отлично! Теперь у нас два музыканта. Но я не согласен, думаю Вы очень хорошо пишете и невероятно талантливы! — Юнги бурчит: «Не говори о том, чего не знаешь». Чонгук боязливо замолкает на секунду, а потом продолжает. — Ты снимался в каких-нибудь фильмах? Постановках? — Чонгук вступает в беседу. По молодости ли, по весёлости, но к Хосоку он на вы не обращается и последний этому очень рад. Юнги хмурится, понимает, что своим выпадом напугал юношу. Что ж, позже придётся исправлять. — Не, фильмах пока не доводилось. Так-то много где участвовал, но прям совсем недавно дали главную роль в спектакле в нашем городском театре, а это, между прочим, очень круто. Но денег нет, так что в основном я учитель танцев в местной школе искусств, мда. — Хосок поджимает губы. Чимин тихо произносит что-то вроде: «Знакомая херня», но когда его переспрашивают, то молчит. Хосок же всё прекрасно разобрал и понимающе кивнул. — А ты как? Судя по всему твои дела идут неплохо, м? — Юнги переводит тему, Джин смеётся: — Я часто рисую на заказ, оцениваю свои работы дорого. Так что да, не миллионер, конечно, но… Будете что-то заказывать? Мы тут всё меню успели изучить, цены весьма приемлемые. — Художник быстро понимает положение своих собеседников и старается подбирать фразы, чтобы не оскорбить их. Студенты своё положение приняли и оскорбить их, на самом деле, было очень сложно. Юнги отказывается от заказа, даже чая, остальные ограничиваются минимумом.       Беседа сначала складывалась ломкая, неясная, неловкая, но после того, как Хосок начал расспрашивать Чимина о танцах, все сразу расслабились, разговор пошёл лёгкий и непринуждённый. В кафе просидели почти пять часов, несколько раз заказывали ещё чая, но время пролетело как-то незаметно. Тэхён отметил и сказал об этом позже (когда уже разошлись по домам, доверительно шептал на ухо Намджуну), что Чимин имеет театральную, вычурную речь помноженную на способ говорить мастера Йоды. Намджун, на удивление, разговорился с Джином, у них было общее — они выращивали цветы. Художник, конечно, старался выбирать более редкие виды, охотно показал фотографии свои зелёных подопечных на новом и хорошем телефоне Чонгука. Намджун же мог похвастаться только типичными цветами, которые есть у больше половины населения мира, но выращенные с абсолютной любовью. Художник, кажется, со всей искренностью восхищался некачественными фотографиями пышных растений на узком подоконнике. Ухаживать Намджун умел, это точно. Чонгук, Тэхён и Юнги тихо переговаривались между собой о чём-то своём, другим непонятном, художник и «угрюмый гном» сегодня не общались сквозь зубы (хотя вопросов больше к Тэхёну, нежели к Юнги). Хосок попытался вовлечь их в более общий разговор, но Джин тихо прошептал: «Тише! Они общаются!»        Расходиться не желал никто, поэтому Джин со своими друзьями решил проводить студентов-работающих до квартиры Юнги и Хосока, чтобы тем не мучаться и идти за много километров до квартиры Намджуна. Было решено пройти через парк и здесь уже группа людей почти не дробилась на пары: отбились и шли чуть дальше остальных только Сокджин и Намджун. — Отлично провели время, да? Я думал, что ты менее общительный, чем есть на самом деле. Извини, если звучу невежливо! — речь Джина всегда начиналась громко, но потом, словно боясь чего-то, становилась тише и конец предложений был часто не слышен. Намджуну приходилось переспрашивать, было немного неловко. — Да нет, всё в порядке. Так сложилось, что я когда только знакомлюсь с людьми, боюсь говорить много и, упаси Бог, лишнего, поэтому предпочитаю говорить мало. Что до тебя? Я про то, что ты начинаешь говорить громко, а под конец почти шепчешь. Не моё, наверное, дело, да? — Намджуну кажется, что он, как медведь, лезет своими огромными лапами не туда, куда следует. Однако, Джин только немного хмурится, а потом подобие слабой улыбки мелькает на его красивом лице. — Это из детства. Моя мама, хотя и давно отменены все сословия, аристократка и очень гордилась своим происхождением, дорожила историей своей семьи, а когда эта же семья выкинула её из дома с детьми не от того человека, стала учить и меня всему, чему учили её. Это… — Джин набирает в грудь побольше воздуха. — Это было ужасно, если уж откровенно говорить. Я помню себя достаточно шумным ребёнком, непоседливым и если вскрикивал или говорил хоть на чуть-чуть громче, чем полагалось, меня избивали. Та же история с идеальной осанкой и таким богемным, ну или вроде того, стилем. Всем маме обязан. Раньше злился на неё очень, а потом понял её трагедию. Любимый человек от неё ушёл после её положительного теста на беременность, семья отвернулась. Она ещё потом к моему отцу возвращалась, но вскоре ушла от него, лет через шесть, плохо уже помню, снова беременная. Теперь кроме сочувствия ничего не испытываю. Честно, не знаю, что сейчас с ней и пока не горю желанием знать. Но со мной в данный момент времени всё в порядке, только некоторые привычки и остались. — Джин неловко смеётся, трёт тонкими пальцами свою шею. — Прости, мне, верно, не стоило вмешиваться и спрашивать о таком. Выставка посвящена ей? — Намджун обнимает себя за плечо, с абсолютной заботой смотрит на окунувшегося в неприятные воспоминания художника. На вопрос студента Джин почти подскакивает на месте. — Нет, не ей, ам, ну… Чимину. — Намджун хмурится, пытается осознать, сопоставить всё и путается ещё больше. — Слушай, давай не будем об этом! Лучше скажи, от чего Юнги такой тоненький? Он ведь нездорово бледен и худ, как тростинка. Что с ним? Несколько лет назад он таким точно не был. — Джин трогает руку Намджуна, смотрит вопросительно в глаза. Там — почти материнская забота. Намджуна перетряхивает. Он не тактильный человек и никого в своё пространство, как и Юнги, особо не пускает, поэтому прикосновение другого человека почти пугает, но Джин явно не представляет никакой угрозы. — С ним случилась одновременная работа и учёба, наверное. Он уже давно такой, но он ест, правда. С нами ест, Хосок отчитывается, потому что мы все, на самом деле, переживаем. Возможно, что он один из тех колдунов, которые едят и не толстеют, наоборот даже. Хотя и очень переживаем, но в больницу его не затащишь ни под каким предлогом. — Намджун пожимает плечами. Ему и самому стыдно, что он ничего не знает о здоровье своего друга. Нежелание Джина говорить о своей выставке он принимает. — Мы уже скоро подойдём. Хорошо, что ты тогда врезался в меня со своей палитрой. Кстати, а что ты с ней делал уже на выставке? — Хах, не поверишь — поправлял картины. Меня в других городах часто не пускали на мои же выставки и только из-за этого! Ты можешь себе представить?! А я как выйду в зал на выставку, смотрю на картины, и раз — как будто по-другому их вижу. Ну нужно же исправить, это же безобразие другие видят! Нет, ничего эти организаторы не понимают! Даже иногда и объяснять не берусь, потому что всё равно толку не будет, только раздражение получу лишнее, а у меня и без того мигрень… — Во время эмоциональной речи Джин активно жестикулирует руками. Намджун улыбается, хотя и понимает суть проблемы с трудом. Всё же, он был не художником, а почти актёром, а Тэхёну делать выставки никто возможности не давал пока. — Мы пришли! — Хосок неохотно отрывается от беседы с Чонгуком и с сожалением говорит о том, что их совместный путь окончен. Увы, но на чай позвать они не могли — Юнги завтра рано подниматься на работу и каждый это хорошо понимал. Пришла пора прощаться, но и до этого договорились встретиться ещё раз тогда, когда все будут свободны. Чонгук с энтузиазмом сразу создал общий чат в соцсети, даже не вдаваясь в расспросы. У подъезда беседа стала ещё оживлённей. — Слушай, может сходим как-нибудь вдвоём на прогулку? — Джин говорит тихо, только Намджун слышит. Последний искренне удивляется: неужели так понравился художнику? — Да, я не против, давай. Можем хоть в следующие выходные, я пока не работаю. — У Намджуна поводов для отказа нет. Юноша нервно поправляет очки с тёмно-коричневыми стеклами. — Значит в следующие выходные… договорились! — Джин согласно кивает. Проговорив ещё минут с двадцать друг с другом мужчины расходятся. Трое — в одну сторону, четверо — в другую.        Почти ночью этого же дня Намджун, лёжа на полу в пустой комнате и слушая разговор Хосока и Тэхёна на кухне и сопение спящего Юнги буквально рядом, получает сообщение от Сокджина в их общей беседе: «Мы давно так не отдыхали и ни с кем не общались. Спасибо за прогулку! Да-да, понимаю, стоило сказать раньше.)))». Что ж, Намджун засыпает, улыбаясь, ведь он тоже давно ни с кем не общался, кроме своих троих друзей, и часто испытывал чувство одиночества.