Ежели Бездна — имя твоё...

Всё ясно — это взрывоопасно Это диагноз К чертям адекватность Наши чувства съедят нас.

— «С нами», Noize MC ft. Leila

      Несколько дней в лагере Танит заканчиваются невероятно быстро. Зандик провёл их плодотворно: бегал за бабушками и записывал слухи о дахрийских воинах, собирал редкие растения, которых нельзя было отыскать за пределами пустыни. Много ел и спал — Эмбла предупредила, что вскоре им понадобится пересечь самый опасный участок у горы Дамаванд. «Набирайся сил, пока есть возможность. Я закончу одно дело здесь, и мы пойдём к Голему», — сказала она, прежде чем алое платье исчезло в песках.       Каждую ночь Зандик ждал её возвращения, каждую ночь вздрагивал от холодного ветра и открывал глаза, выискивая тонкий силуэт и ощупывая матрас, чтобы понять, появилось ли на нём тело наги. Но Эмбла не приходила. Ускользнув ранним утром на следующий день после прибытия, она не показывалась вот уже пять закатов.       Зандику не нравится это признавать, но он начинает скучать.       Странная привязанность для него всё ещё в новинку. За то время, что Эмбла занималась своими делами, он успел много раз обдумать своё отношение к ней, но не смог найти иного объяснения, кроме того, что действительно влюбился в неё. Она с ним на равных — корректирует его заметки, критикует его старые статьи, читая их томными вечерами, но позволяет исправлять себя и готова создавать истину в споре. Она его превосходит в некоторых аспектах — знает больше языков, лучше чувствует настроение других людей, умеет вести переговоры. При этом Эмбла почти не разбирается в механике, и лёгкое чувство доминации над ней упоительно.       Зандику хочется достигать, добиваться, соревноваться с ней. Хочется целовать её и смотреть, как блестят её глаза и краснеют щёки. Такого Зандик точно никогда не испытывал. Если чувство восхищения перед превосходящими его по знаниям и навыкам людьми он уже знал, хоть и не так глубоко, то физического влечения в нём к другим не возникало никогда. Эмбла в этом плане совершенно иная, не как девушки в академии, окружавшие его.       Сидя на берегу реки и чертя что-то в записной книжке, Зандик вспоминает Сохре. Как заведённый им робот сломал ей шею во время несогласованной вылазки — и он вылетел из Академии, чтобы скитаться по Пустыне. За день перед этим она призналась ему в чувствах, звала на свидание, а он не знал, что с этим делать. Теперь тоже не знает, что делать — но уже со своей влюблённостью. Для его исследований она бесполезна, и он подозревает, что после Голема они с Эмблой расстанутся, но иррациональная надежда греет редко бьющееся сердце.       Ветер колышет светлые волосы учёного, вместо грязной формы Академии на нём — удобная одежда Пустынников. Мысли утекают в сторону того, как он изменился за это путешествие. Что внешне, что внутренне — он уже не тот человек, что покидал Академию и скитался по Сумеру, пытаясь отыскать Аранар и раскрыть секреты лей-линий. И это тоже кажется необычным, необъяснимым изменением. — Здравствуй.       Шаги почти бесшумные, только алый шёлк шуршит на ветру. Нага становится рядом, смотрит на солнце, почти не щурясь. Рыжие кудри похожи на пожар, на белой коже нет и капли загара. Зандик поменялся за неделю — она осталась такой же, как и в тот кровавый вечер, возможно, как и в последний десяток лет. Учёный подскакивает, смотрит сверху вниз на её красивое лицо, но не чувствует собственного превосходства. Эмбла — хозяйка положения, поставила на него без всякого труда ногу в аккуратной сандалии. И теперь он ждёт её решения. — Полчаса, чтобы собрать вещи, потом мы выдвигаемся. У Танит больше нельзя оставаться, — наконец смотрит на него, и в звёздчатых зрачках светится предвкушение.       Зандик расплывается в улыбке, не сдерживает себя и подаётся вперёд, чтобы оставить на её губах поцелуй. Очередное дурацкое проявление его изменений, словно он — один из тех тупых романтиков, что приходили в Академию ради стишков. Но порыв оказывается быстрее и сильнее рациональных доводов, а Эмбла его не останавливает. — Хорошо, сейчас всё соберу.       И убегает к палатке, провожаемый её взглядом.

***

      Кэйа не успевает задать вопрос, как их окружает каменная стена. Лив прижимается к нему, в ужасе хватается за его руки и плечи, словно пытается убежать и найти поддержку. Она крайне испугана, и ни для кого не остаётся загадкой, почему. Сам рыцарь тоже делает шаг назад, в стену, и тянет девушку за себя, когда перед ними возникают золотые глаза.       Архонт появляется грандиозно, с грохотом. Статное тело мужчины выглядит почти человечным, но невероятно тяжёлым, и каждый присутствующий способен ощутить его огромный вес. Энергия разрывает и давит, божественная сила проникает во все клеточки тела. Лив готовится постыдно завизжать, ожидая удара, и жмурится, но Моракс только улыбается, из-за чего под его левым глазом прорезается складка морщины.       Бездна знает, чего Лив стоит просто перестать пытаться залезть на Кэйю и выдохнуть. — Добрый вечер.       Это приветствие кажется чересчур абсурдно простым для подобной ситуации. Каэнрийцы переглядываются, ожидают момент, когда придётся использовать для защиты сталь. Моракс же стоит, сложив руки за спиной, и скалится-улыбается, обнажая драконьи клыки. — Добрый… вечер, — заикнувшись, отвечает Кэйа, пока Лив сжимает в кулаки вспотевшие ладони. — Здравствуйте.       Моракс внимательно осматривает каждого. Взгляд скользит по головным крылышкам каэнрийцев, по следам Бездны. То, как он смотрит на них, ощущается так, словно в этих местах на кожу надавливает тяжёлый палец. Исходящее от него золотое сияние вдруг разрывает темноту каменной клетки, Гео энергия жаром заполняет пространство. От неё становится ещё хуже, и Лив невольно начинает скрести ногтями шею, пытаясь избавиться от жуткого ощущения. — Интересно получается. В прошлый раз у вас, госпожа Гёрлейст, был один брат, теперь… другой? И оба со следами Бездны? — иронизирует Бог, пытаясь что-то отыскать в лице Кэйи, пока тот непонимающе хмурится. — Вся каэнрийская аристократия так или иначе состоит в дальних родственных отношениях, — зачем-то отвечает Лив на вопрос, а потом резко делает полшага вперёд и складывает руки на груди, пряча так собственную нервозность. — У вас к нам какое-то дело?       Смех у Моракса раскатистый, словно камнепад в горах. Он прикрывает глаза и даже стирает в конце с ресниц невидимую слезу, будто шутка Лив оказалась настолько восхитительной, чтобы заставить его заплакать. Кэйа нервно одними пальцами бьёт девушку по спине, сигнализируя, чтобы та заткнулась. Гёрлейст же встряхивает кудрями, словно отгораживаясь ими. — Хочу вам напомнить, что восьмого апреля пятьсот двадцатого года по новому летоисчислению, в одиннадцать часов тридцать пять минут вечера между мной и вами был заключен договор, в котором указывалось, что вы покинете территорию королевства Ли Юэ не позже заката следующего дня, то есть девятого апреля, иначе я смогу воспользоваться своим правом на выдворение… — Подождите! — перебивает его Лив, зацепившись за сказанное. Крылья за её ушами приподнимаются и хлопают от внезапной догадки. — Закат — понятие размытое. На момент, когда мы с братом пересекли границу королевства, солнце ещё не ушло до конца, закатные сумерки не закончились.       На лице Моракса мелькает удивление и недоумение, он хочет исправиться, но некоторое время просто моргает, окружённый божественным светом, пока раздумывает. Лив же вся начинает трещать от пробежавшего по ней электричества. — По свидетельству Яксы, наблюдавшего за вами и небом с высоты, в момент, когда солнце скрылось, вы ещё не пересекли границу. — Разве свидетельство заинтересованного лица может учитываться как объективное? — снова парирует Лив, осклабившись. — Насколько я помню, в Ли Юэ юридическая практика в этом плане не отличается от Снежной, а Якса, как ваш доверенный подчинённый, в процессе разбирательства может быть ущемлён в правах и обязанностях. Соответственно, он признаётся заинтересованным лицом и не может быть свидетелем.       Она тараторит, речь ускоряется, знакомые слова и смыслы становятся опорой. Моракс уже не выглядит удивлённым, лишь меланхолично наблюдает за её потугами в попытке спасти свою задницу. Для Лив сейчас умирать — глупо и бессмысленно, работа недоделана, и жуткий жар в груди упыря-трудоголика, почуявшего свежую кровь и кипу новеньких отчётных документов, толкает на прямое столкновение с Архонтом, забравшим себе самый лакомый кусок материка в Войне Архонтов. — Даже с учётом сказанного, это не отменяет факта нарушения контракта. — Но в контракте есть критическая неточность, из-за которой сроки для реализации обговоренных действий не могут быть исполнены, при этом заключён он был при тяжёлых обстоятельствах после того, как уже упомянутый Якса пытался меня убить, потому есть обоснование считать договор недействительным. — Хватит.       Лив наконец закрывает рот, отшатывается назад. Моракс в гневе, зажигаются в камнях золотые линии. Кэйа снова тянет Гёрлейст за себя, хочет достать меч. Им всё равно не умереть до конца, но Альберих делает это скорее рефлекторно, понимая, что разъярённый Бог — действительно опасный противник. — Не пытайтесь выкрутиться из проблем, которые сами создали, госпожа Гёрлейст. Раньше Верховные судьи Каэнри’ах имели честь, видимо, на вас она и закончилась, — дракон обнажает клыки, а Лив очень больно в этот момент бьёт по самолюбию. — Так или иначе договор не был соблюдён. В качестве компенсации за нарушение условий нашего контракта, с учётом всех обстоятельств, я требую себе любую часть вашего тела, достаточную, чтобы заполнить мою ладонь.       Кэйа сглатывает, Лив страшно бледнеет, смотря на протянутую раскрытую руку. На тёмных пальцах вырисовываются золотые вены и чёрные острые когти. Она огромная — наверное, Гёрлейст придётся отсечь себе ягодицу, чтобы удовлетворить просьбу Архонта.       Конечно, она регенерирует после. Конечно, Моракс даже с учётом её бессмертия не хочет её убивать, что значительно упрощает её положение, но даже так это кажется крайне унизительным и жутким жестом. Кровавая жертва Богу Контрактов. Он нашёл способ задеть её остаточную честь Верховной Судьи — ведь ни одна женщина дома Гёрлейст не должна выслуживаться перед Архонтом. Более того, требует, чтобы она сама вручила ему часть себя.       Внезапная мысль ударяет в голову, звенит колоколом, и Лив уточняет: — Любую часть? Она должна быть единой, или я могу, например, отрезать себе пальцы? — Любую, и да, вы можете использовать несколько. Главное, чтобы условие по объёму было выполнено.       Моракс улыбается, а Лив, вздохнув, поворачивается к Кэйе. Он невольно мотает головой, не желая становиться частью этого акта расчленения, но девушка освобождает его от этой неприятной участи. — Альберих, дай мне, пожалуйста, свой меч.       Кэйа смотрит с ужасом, отдаёт ей оружие беспрекословно. Конечность — ещё ничего страшного. Потом они откормятся, она несколько дней пробудет в лазарете и вернётся в норму. Регенерация птиц достаточно сильная, чтобы суметь восстановить руку или ногу — к сожалению, Кэйа уже проверил это на себе.       Лив же об этом не думает. Мозг отыскал выход из этой ситуации, самый не травматичный, хоть и самый унизительный. Холод клинка приближается к шее, она собирает волосы и слегка оттягивает их, открывая белую кожу. Моракс наблюдает за этим истязанием с довольным лицом, несколько нетерпеливо шевелит пальцами. Жадность поглощает его, это видно невооружённым взглядом. Только старый дракон будет так изгаляться ради упоения от минутной власти над чужим телом и возможностью отхватить кусок пожирнее.       Меч приближается к голове, пара капель крови из тонкого пореза багрянцем размазываются по металлу, прежде чем Лив одной кистью делает короткий замах. Потом повторяет несколько пилящих движений, чтобы точно добиться результата, и с трудом сдерживает ругательства.       Волосы с шорохом опадают и повисают огромной охапкой в сжатом кулаке, тускнеют на глазах, обрезанные примерно на середине шеи девушки. Та длина, что осталась на голове, распадается, укрывая неровными кудрями бледные щёки. Демонстративно протерев меч от капель крови волосами, Лив в пару шагов подходит и вкладывает то, что было её копной и гордостью все двадцать лет, в ладонь Бога. — В семье Гёрлейст женщины не обрезают волосы, для нас это оскорбительно и недостойно. Но раз уж на мне честь моего рода закончилась — забирайте то, что осталось от неё. Вас она явно беспокоит больше, чем меня.       Локоны рассыпаются в сжавшейся ладони Бога золотистым прахом, в последние секунды являя настоящий светлый цвет. Лив наблюдает за этим с отвращением, глаза слезятся, от такого глупого унижения в безвыходной ситуации внутри что-то надламывается. Наверное, будь у неё другое воспитание — волосы были бы незначительной потерей. Но почти исчезнувшие традиции дома Гёрлейст, что она хранила в себе, требовали от женщин, чтобы те отращивали свои косы и не смели их заметно состригать. — Срезать волосы — как лишиться головы. Береги их и свою честь, — наставляла её в детстве Лиод, расчёсывая мелкие кудри дочери и сплетая из них сложные причёски. — Прошу прощения, я так полагаю, конфликт улажен? — подаёт голос Кэйа, и Лив, обернувшись, замечает в его взгляде сочувствие. — Тогда мы с Лив пойдём.       Моракс не отвечает, только кивает с вежливой улыбкой и растворяется в золотом сиянии. Каменная клетка с грохотом рассыпается, оставляя пыль и запах глины. Гёрлейст стоит, потупив взгляд, не видит перед собой ничего. В голове осуждающе шепчут-бормочут-кричат голоса. «Честь потеряла, состригла волосы, ещё и подчинилась Архонту. Дура. Бесполезная. Позор семьи. Жалкая. Ублюдок», — мысли душат, злость на саму себя заполняет вены и обжигает лёгкие.       Лив не идиотка. Понимает, что по своей вине попала в эту ситуацию. Только вот понимание, что ответственность только на ней, не делает жизнь слаще. — Регинлейв, пойдём, — Кэйа касается её плеча и выводит из тяжелых мыслей. Лив хватает сил только кивнуть и вытереть нос всё ещё сжатым кулаком.       Ночь, чистая и прохладная, ласково заключает их в свои объятия. Звёзды за обрывками облаков ярко подмигивают, какое-то насекомое истошно крякает и стрекочет, наполняя этим звуком долину. После душной каменной клетки щёки разгораются от дуновения ветра. Кэйа теряет её плечо из своих пальцев и оборачивается, чтобы поторопить, но видит, как Лив застывает.       А её ломает. Дни, месяцы, годы в попытках смириться с птичьей сущностью не прошли даром, но земля уходит из-под ног, и фундамент наконец рушится. Лив будто летит с вершины башни, став центром конфликта гравитации и сопротивления воздуха. Цепляется за остатки здравомыслия перед тем, как её накроет окончательно от понимания, что мечта стать полноценным человеком — недостижима, что оправдать маминых надежд она не сможет никогда. Не-человек, не-птица, не-судья. Лишь палач с руками по локоть в крови, химера, созданная из обрывков устаревших ценностей, чужих чаяний и чьего-то извращённого видения идеального нефилима. — Регинлейв? — Я… — она заикается из-за подступившего к горлу кома и даёт себе паузу, чтобы втянуть воздух и избавиться от давления в ушах. — Я ебала это всё. Дай мне минуту, я покурю.       С третьего раза достает из внутреннего кармана измятый серебристый портсигар с чёрными следами окисления на углах. Бездна знает, сколько ему лет, но Лив делится одной из пяти оставшихся сигарет и прикуривает от растянутой между пальцев маленькой молнии, а потом помогает и Кэйе. — Знаешь, это ведь действительно ёбанное наказание для меня, — тараторит, не сумев сдержаться, и снова делает глубокую затяжку, чтобы выпустить дым парой крупных колец. Короткие волосы взлетают от очередного порыва ветра. — Я уже не помню, где это вычитала, но было какое-то исследование о том, какие пороки были у каэнрийской аристократии, и моему Дому приписывали гордыню. — Я видел его, у Лизы есть экземпляр, — дополняет Кэйа и смотрит в сторону вспыхнувшего над Драконьим хребтом северного сияния. — Альберихи завистливы, Альвальди — жадные, Гёрлейст — гордецы, а Суртхильд страдают от проблем с гневом. Мы ещё с Лизой обсуждали, что при отсутствии каких-то указывающих на конкретные девиации у аристократов патологий правдивость исследований подтверждается всеми задокументированными и сохранёнными записями о выходах представителей Домов в свет. — Первичная социализация в ёбнутой семье к этому приводит. Моя мать свысока смотрела вообще на всех, даже умирала с гордо поднятой головой. — Я тебя понял, — кивает сам себе Кэйа. — Для тебя это не просто волосы и даже не честь семьи Гёрлейст, а уязвлённая гордость, над которой ты страшно печёшься. Акт подчинения равносилен акту насилия над собой, ведь нельзя позволить себе опуститься слишком низко.       Лив криво улыбается и тихо, немного демонстративно показывает аплодисменты, удерживая сигарету зубами. Кэйа, хмыкнув, шутливо раскланивается. Но всё равно чувствует себя болезненно беззащитным, когда Гёрлейст продолжает диалог. — Да, неприятный опыт получился. А ты чему завидуешь? Хотя нет, дай угадаю, — пожевав губу, она делает последнюю затяжку и затаптывает окурок. — Во-первых, завидуешь тем, кто может обходиться без необходимости есть таблетки и людей. Во-вторых, завидуешь тем, кто может не пиздеть о своей семье и происхождении ради собственной сохранности. — В целом, верно. Но есть ещё кое-что, — что-то в этой странной обстановке подталкивает его, и Кэйа, тоже избавившись от окурка, делает наконец шаги в сторону их цели — притихших разбойников с пулями. — Я страшно завидую тем, кто может свободно любить того, кого хочет, и не чувствовать себя в опасности из-за чувств. — Неужели мастер Дилюк вас так жестоко отверг, сэр Кэйа?       Грустно улыбнувшись, скорее по привычке, чем действительно из необходимости, Кэйа невольно касается лавлока. Ритуальная прядь-признание болтается всегда на виду, словно издеваясь над его желанием забыть о теплящихся в сердце чувствах. Грань вежливого дистанцирования между ним и Лив исчезла ещё в момент, когда он умирал в той пещере, секретом его влюблённость в Дилюка для всех перестала быть в то же мгновение. Здесь нет смысла лукавить и увиливать. Она открыла ему свою тьму, позволила за гонором и крикливой уверенностью обнаружить забитую правилами поведения женщину, старающуюся сохранить остатки былого величия своей фамилии. Почему-то на это хочется ответить таким же откровением, дать ещё одному человеку ключ к своей голове. — Я сообщил ему о своей принадлежности к Каэнрии в довольно… грубой форме в тот день, когда Дилюк потерял отца. — Зачем? — Посчитал, что несправедливым будет обманывать его и дальше. И, наверное, не хотел больше нести ответственность за то, что он видел во мне какой-то идеал. Думал, что так нам будет обоим проще пережить гибель Крепуса. Но лишь разбил ему сердце и получил в награду за это шрам, — он указывает на свой глаз, и Лив понимает, что веко окружает след от ожога.       На этом диалог прерывается. Лив только неловко хлопает его по плечу, словно прервав порыв обнять его. Но Кэйе почему-то становится легче. Ни одному человеку в городе ротмистр не мог рассказать об истинной причине их с Дилюком ссоры и получить хотя бы каплю сочувствия. Альбедо это было неинтересно, а Лиза и Джинн не могли узнать о его каэнрийских корнях. Кажется, в пьяном состоянии он проговорился Розарии, но та на следующий день сделала непонимающее лицо, и ему пришлось принять на веру, что та ну точно ничего такого не слышала и не помнит. Замкнутый круг недоговорок, скрытых чувств и зависти, прожигающей и желчной, из-за того, что кто-то может позволить себе быть открытым с близкими, а он — нет. Теперь же контур этого цикла истончается, и у Альбериха словно появляется больше воздуха для вдоха.       Спрыгнув с возвышенности к началу ущелья, Кэйа и Лив быстро осматривают место, на месте которого был лагерь хиличурлов. Камни, обвалившиеся, видимо, в момент появления Моракса, лежат плотной горой на остатках незамысловатых строений и телах монстров. Лив свистяще выдыхает и указывает в сторону, где видны двое разбойников. — Думаешь, они живые? — спрашивает Кэйа, глядя на лежащих ничком похитителей сокровищ. — Ну, проверить-то надо.       Быстрым шагом приблизившись к паре мужчин, они осматривают тела. Они явно мертвы — несколько синяков, пыль, пробитые камнями виски. Мешок с пулями валяется рядом, несколько боеприпасов рассыпалось. Лив садится на корточки рядом с трупами и обыскивает каждый, но находит только какой-то мусор: горсть табака в бумаге, пара мелких монет, знак ворона, хлопковый платок. Ничего, что могло бы привести их к месту назначения мешка. С грустью посмотрев на пули, она кивает на мёртвых разбойников. — Я наложу отслеживающее заклинание, чтобы получатель, придя за мешком, смог привести нас к себе на базу. Что с этими делать будем? — Можем их съесть, — флегматично подмечает Кэйа и тут же улыбается, видя, как вытянулось лицо Лив. Он уже распробовал запах крови разбойников и понял, что поздний ужин из них получится неплохой. — Съесть? Нет, ты что! А если за ними придут? — Сомневаюсь, что их будет сильно волновать то, что сделали с их телами, учитывая, что они уже мертвы. — Обглоданные ноги сильно отличаются от следов камней, поверь моему опыту! — мотает головой Лив и заметно сглатывает, тоже почуявшая что-то упоительное в запахе чужой крови. — А если пойдут ненужные слухи? — Вряд ли кто-то подумает на искательницу приключений тире майора Фатуи и капитана кавалерии Ордо.       Довод звучит глупо, но так привлекательно, что Лив, раскачиваясь, уже готова с ним согласиться. Рот заполняется слюной, перед глазами всё слегка плывёт. Звериная сущность хочет есть, хочет мяса, единственного подходящего для утоления её голода. Бестия не перестанет требовать пропитания, да и сама Лив ещё утром говорила, что «каждая тварь на свете есть хочет». Вздохнув и встав, она быстро вычерчивает в воздухе сигил отслеживающей метки и возвращается к Кэйе. — Ну, не пропадать же добру?       Альберих улыбается, обнажая слегка выступающие клыки, и бархатно смеётся. — Как быстро ты дошла до стадии торга. — Я просто голодная! А они уже мёртвые! Им уже без разницы, сгниют они в земле и переварятся у нас в желудках, — взмахнув руками, она обводит ими место происшествия. — Можем потом завалить их камнями, вряд ли двух курьеров будут доставать из-под завала. — Согласен. Поэтому режь.       Он выхватывает из воздуха меч и вручает Лив второй раз за вечер. Она принимает его, чуть не выронив от волнения. Резать и расчленять труп для неё процедура хоть и тяжёлая, но привычная. Другое дело — выбирать мясо для еды, зная, что ещё пять-десять минут назад этот человек мог разговаривать. — Давай возьмём икры, там обычно меньше всего жира скапливается, а места среза будет легко спрятать. Жир у людей отвратительный, — отвечает он на незаданный вопрос, и Лив кивает, доверяя более опытному в этом плане Кэйе.       Закатив штаны одному из разбойников, она, пристроившись, с помощью меча кое-как отрезает лоскут мяса. Чёрные волосы на коже вызывают неприятные ассоциации и рвотные позывы, но девушка старательно производит свои манипуляции и со второй ногой. Кровь начинает струиться из новых ран на землю, ещё не успев застыть в венах. Металлический запах заполняет пространство вокруг, отчего Лив приходится сглатывать слюни. Это какая-то нереалистичная фантасмагория, кошмар во плоти, но она действительно прямо сейчас добывает себе человечину для питания. — Освежёвывать умеешь? Отлично, — кивает на её короткое «угу» Альберих. — Лучше сходи к озеру, очисти от кожи и помой в воде. Я пока разберусь с камнями.       Взяв в руки куски плоти, Лив в шаг перемещается к озеру. Кровь пачкает ладони и немного бадлон, отчего ткань становится мерзкой и мокрой. Выхватив нож из сапога и подумав о том, что зря она до этого страдала с мечом, Лив принимается срезать с мяса грязную, пахнущую потом кожу и тонкий жировой слой. Делает это на весу, согнувшись над водой буквой «Г», пока мелкие волны мерно касаются её ботинок и возвращаются обратно, к пучине. Избавившись от кожи и выбросив её в сторону, она опускается на корточки и принимается отмывать багровое мясо. Слышится какой-то грохот, словно большой камень свалился с высоты, но Лив, оглянувшись, возвращается к своему делу. Когда она уже скорее просто болтает куски филе в воде, раздаётся шорох, и рядом немного неуклюже приземляется Кэйа. Указав на лежащее неподалёку бревно, он предлагает присесть на него. — Мы не отравимся? — уточняет она, кивая на озёрную воду, но ротмистр только пожимает плечами и первый садится на сухую древесину. — Даже если и да, смерть нам не грозит.       Забрав куски икр у Лив, он отрезает по маленькому кусочку, удобному для пережевывания. Гёрлейст с опаской принимает свой, рассматривая его, видя тонкие места соединения тканей, остатки крови, тёмные узоры текстуры «человеческого филе». Снова становится страшно, но она не для того освежёвывала мясо, чтобы сейчас отказываться. Прикрыв глаза, она отправляет кусок в рот.       Мясо оказывается жёстким, немного похожим на говядину. Из-за того, что оно сырое, чувствуется лёгкий кислый привкус, но в целом ничего особого Лив распознать не может. Наверное, не знай она, что перед ней человечина, и приготовь кто-нибудь из этой икры что-то вроде гуляша, она бы в жизни не распознала источник мяса. Кровь наполняет рот, нечто тёмное и звериное в ней довольно урчит, но наконец глухо. Никакого нереалистичного прилива сил или иного признака огромной подпитки энергией, просто ощущение насыщения.       Разжевав один кусок, она принимает второй. Они с Кэйей не переглядываются, желания разговаривать тоже нет. От жёсткости мяса слегка болят зубы, и Лив начинает думать о том, можно ли его хотя бы в теории растомить до нормальной консистенции. «Очень быстро я начала думать об этом не как о человеке, а как о филе», — подмечает девушка, совершенно бесцеремонно сплёвывая попавшуюся жилу и принимая третий кусок из тонких пальцев Альбериха. — Как думаешь, Велю надо оставить? — наконец спрашивает, замечая, что одну из двух икр они уже съели. — Проголодается — отведём искать еду. Этому нужно учиться сразу, иначе будете, как я вначале, несколько месяцев голодать. — Нас по тому же принципу учили в ДКФ, — припоминает Лив и принимает ещё один кусок, замечая, что мяса осталось на два укуса. — Только не отправляли сразу казни проводить, а заставляли с самого начала копать могилы для трупов. В мёрзлой земле и сугробах рыться — то ещё развлечение, особенно для кадетов. — Чтобы привыкли к смерти? — немного пожевав, уточняет Кэйа. — Да. И поняли, что сотрудники умирают в разы чаще, чем мы казним других Фатуи. Большинство трупов, для которых мы рыли могилы, были нашими старшими. После этого, — слизнув кровь с губ, она опирается локтями в колени, — многие кадеты отказались от дальнейшего обучения. Это тоже нормально. Мы должны не моралью думать, а законами и Уставом. Если человек не готов умереть за Устав — работник из него будет никудышный. В Фатуи достаточно должностей любого толка, чтобы найти другое занятие.       Они быстро моют руки в воде. На винокурне на другом берегу загорается свет в одном из окон, и Кэйа, нахмурившись, всматривается в зияющие провалы стен дома. Мелькает пару раз какой-то силуэт, потом он приближается, створки распахиваются, и даже на таком расстоянии прекрасно видно алую гриву волос, ореолом окружающую крепкую мужскую фигуру. Кэйа весь заметно напрягается, белые крылья за ушами прижимаются к голове, образовывая что-то похожее на корону. Попятившись, он скрывается за кустом. — Ты теперь даже здороваться с ним не будешь? — шепчет Лив, следуя за ним, и ротмистр качает головой. — Учитывая, как мы с ним поссорились и то, что предыдущую ночь мы спьяну провели вместе, я лучше вообще ему на глаза попадаться не буду.       Вздохнув, уже Гёрлейст тянет его за плечо в сторону, к небольшим деревьям, чтобы оттуда удобно переместиться. Кэйа нервно оглядывается, высматривая курящего у окна Дилюка и мучаясь от очередной волны сожалений. Сердце болит, словно в нём засел осколок льда, не дающий ни разлюбить, ни избавиться от тревоги и полюбить до конца, по-настоящему. Хоть он и не голоден, становится немного тошно, будто в желудке возникла дыра размером с яблоко. — Глупость, на самом деле. Лучше бы поговорил с ним, даже если он снова тебя отвергнет, в чём я, честно говоря, сомневаюсь. Уж лучше будет наконец обсудить все проблемы, чем продолжать молча страдать. — Тебе легко говорить, — помотав головой, Кэйа останавливается, понимая, что они ушли из поля зрения Дилюка. — Вель простил тебе обман. — Я думаю, это потому, что на самом деле он всё уже давно сам понял, просто не знал, как это назвать, — пожимает плечами Лив и немного нервно трогает обрезанные волосы, словно пытаясь наощупь осознать их новую длину. — Во Дворце каждый пиздит каждому. Нам постоянно врали по мелочи, так что мы уже привыкли быстро принимать новую информацию и адаптироваться под неё. Да и сам он мне ещё неделю назад и не думал говорить, что я уже пару раз умирала. Наверное, не скрывай он этого факта, я бы не продолжала называть химеризм «проклятием». И мы, кстати, не приехали бы в Монд. — Вот как? — Кэйа оглядывается на всполошившуюся птицу у озера, но не замечает ничего опасного. — Мы хотели поехать в Сумеру искать способ избавления от проклятия или хоть какую-то крупицу информации, но в Ли Юэ мы наткнулись на доктора, который узнал поражение Скверной и сказал, что им интересовался… — вдруг её глаза расширяются, а крылья за головой приподнимаются и пушатся от внезапной догадки. — Мондштадсткий аристократ, вспыльчивый, интересовался Скверной и способом её лечения у одного не совсем честного на руку докторишки, — Кэйа чувствует, как сердце ухает вниз от этих слов, а Лив в порыве берёт его за локоть. — Приезжал в Ли Юэ три года назад или около того. — Дилюк три с половиной года назад уехал в Снежную, потом, как я знаю, ездил на пару месяцев в Ли Юэ, после чего снова объявился на территории Снежной. — Ну! — Что — «ну»? — Стал бы ненавидящий тебя человек тащиться из Снежной в Ли Юэ ради того, чтобы узнать побольше о том, как избавиться от Скверны? — Гёрлейст смотрит на него, как на дурака, и ротмистр вздыхает. — После этого он успел во мне разочароваться. И вообще, какой твой интерес?       Лив пожимает плечами, отпускает его локоть и начинает поправлять рукава, очень увлечённо рассматривая ткань. Странная и немного неловкая пауза не прерывается, пока она не остаётся довольна видом своей одежды, и Кэйа всё это время нервно ждёт. Логики в действиях Лив он почти не видит. Да, праздный интерес мог появиться у любого, но буквально наставлять его на путь разговора и примирения с Дилюком у Гёрлейст основания не было. — Скажем так. При всей твоей вот этой… павлиньей шкуре, — Лив описывает овал в воздухе, показывая то ли на самого Альбериха, то ли на его костюм, — и даже с учётом не самого приятного знакомства, негативных чувств во мне ты не вызываешь. Скорее желание посоревноваться, но это мои тараканы. А раз уж мы занимаемся одним расследованием и имеем ряд общих проблем, я вполне могу считать тебя своим… товарищем? — То-ва-ри-шем? — пытается повторить слово на снежнянском Кэйа, пробуя его на вкус. — Что это значит?       Лив вздыхает, пытаясь подобрать определение так, чтобы разом описать весь культурный и исторической контекст, подразумеваемый ею, но получается с трудом. Очередное пограничное значение: она бы побоялась назвать капитана своим другом, то ли не зная, как он отнесётся, то ли из-за неуловимой разницы между этими понятиями, но объяснить суть товарищества тоже не может в полной мере. — М-м-м, это как единомышленник, коллега, соратник с общими взглядами, всё разом…       Она прерывается из-за того, что Кэйа тихо смеётся, после чего весело на неё смотрит. — У нормальных людей подобное называют «дружбой». — Да, или нет. Ну… в общем, — справившись с резким смущением, она взметает руки и начинает что-то выписывать ими в воздухе, скрывая нервозность за жестикуляцией. — Блядь, я терпеть не могу такое говорить, это всегда звучит как какой-то бред. В общем, товарищам надо помогать. Даже если это будет идиотский совет в стиле «надо поговорить». Или попытка переубедить тебя в том, что Дилюк тебя ненавидит. Не хочешь — не делай ничего, чё я тебе, психолог что ли?       И, как-то чересчур наигранно возмущённо хлопнув крыльями, она прыгает первая. По количеству энергии, что она выдаёт, Кэйа понимает, что Лив уже где-то неподалёку от Мондштадта, а потому он даёт себе минуту переварить этот неловкий диалог. Чужое искреннее беспокойство о его чувствах кажется чем-то новым, увидеть его от Лив — вообще абсурдно. Впрочем, Кэйа тоже не считает её врагом, а былое предубеждение растворилось ещё во время Бури.       Посмотрев ещё раз в сторону винокурни, он переключается с офицера на насущный вопрос. Свет в комнате Дилюка уже погас, а в голове Кэйи проносятся лоскуты воспоминаний. Всех коротких диалогов и резких ссор после возвращения Рагнвиндра из Снежной. Слов Лив о том, что тот искал способ избавиться от Скверны во время своего путешествия. Предложения продолжить исследования, поехать в Сумеру ради лечения. Всё это — кусочки пазла, которые он так боится собрать. Боится разочаровать снова и снова получить отказ. Он готов отдать себя всего без остатка — но не хочет быть выброшенным после признания. Противоречие приносит одну только боль, и хоть и сытый, но усталый Кэйа решает, что это он сможет обдумать и завтра.       А потому делает шаг и перемещается в сторону Мондштадта, не замечая, что всё это время за ним и Лив следовал наблюдатель.

***

      Добравшись до таверны Маргариты, Лив обнаруживает, что хозяйка не спит. Поглядев на покрытую пылью девушку, она тут же любезно предлагает ей ванную, и Гёрлейст от одной мысли о тёплой воде плывёт. Согласившись и оплатив подобное развлечение, Лив устремляется к себе в номер, чтобы собрать всё необходимое и переместиться в нужную комнату.       В просторной (и, впрочем, единственной полноценной ванной) всё уже заполнено паром. Маргарита, немного зевая и прикрывая рот рукой, указывает девушке на Пиро элемент под чашей и объясняет, как его запускать и регулировать, после чего вручает ей полотенца и удаляется. Только в ночном коридоре звучат слегка шаркающие шаги. Скинув с себя грязную одежду и проверив температуру воды, она запирает дверь.       Чуть не расплескав воду, Лив опускается в ванную. Белая кожа тут же краснеет, ошпаренная кипятком, но девушка только с удовольствием растекается по дну чаши. Хочется смыть с себя и грязь после беготни по ночному Мондштадту, и воспоминания о встрече с Мораксом. Лив до сих пор пробирает от ощущения взгляда Бога на ней. Пожалуй, он был единственным из Семерых, кого Гёрлейст теперь вполне обоснованно боится.       Мочалкой оттерев следы земли с рук и отмыв колени, она берёт баночку с самодельным скрабом и начинает наносить его на ноги. Для этого приходится поставить ступню на край ванной и задрать ногу, что Лив и делает, понимая, что пора привыкать делать упражнения на растяжку. Будет стыдно вернуться во Дворец и обнаружить, что она неспособна исполнить простые танцевальные па или выгнуться, как умела всякая сотрудница спецотрядов.       Закончив с одной ногой и смыв с неё средства, Лив повторяет действия со второй, разминая отёкшие икры. Потом повторно проходится мыльной мочалкой — чтобы точно не оставить грязи. Вода уже немного остывает, и Гёрлейст думает дотянуться до Пиро элемента под чашей, но её останавливает ощущение опустившихся на её плечи чужих рук. — Знаешь, я надеялся на твоё благоразумие, а ты снова влезла туда, куда не просят.       Сердце замирает на несколько секунд, паника поглощает её с головой. Лив хочет дёрнуться и прыгнуть в другую часть комнаты, города, страны, чтобы не слышать этот голос. Но преодолевает первый порыв и поворачивается. Она не может показывать свой страх. Не ему. Даже если это будет стоить очередной жизни. — Ливтрасир, — архитектор Бездны широко улыбается, отчего уродливый шрам в виде молнии на правой стороне лица становится только ярче. — Воду не подогреешь?       Парень несколько раз глупо моргает, потом хмурится. В чёрных глазах мелькают гневные искры, но он, осознав смысл сказанного, примирительно хмыкает и уходит из-за её спины. Подтаскивает поближе стул, садится сбоку и опускает правую кисть в воду, и в этом месте начинает мгновенно идти лёгкая дымка пара. — Спасибо. Угрожать пришёл? — вернувшись к водным процедурам, Лив принимается почти демонстративно оттирать плечи, которых только что касался архитектор. — Бесполезно, я уже взялась за работу. — Милая-милая моя Регинлейв, ты и вправду не понимаешь, куда ты ввязываешься, — мурлычет, ухмыляется, как будто они здесь флиртуют, а не обмениваются угрозами, но девушку это только веселит. — О, поверь, прекрасно понимаю. Подай шампунь, пожалуйста. Не хочу тянуться.       Пока он ищет по её указке средства, Лив наблюдает за ним, изучает, рассматривая с новой стороны. Ливтрасир не слишком высокий, рыжие волосы неаккуратными волнами огибают голову. Ярко выделяются ключицы — он явно в последнее время недоедает. Уродливый шрам портит красивое лицо, но напоминает о том, за что Лив его ненавидит.       Обманул. Пытался использовать для своих целей, чтобы выслужиться перед Орденом Бездны. Утопил.       Ливтрасир кажется ей жалким и мерзким, ведь Лив прекрасно видит, что при холодной расчётливости этой мрази он искренне считает, что они — идеальная пара, а потому наверняка в любой момент может сорваться, чтобы добиться своего. Мозг отчаянно работает, игнорируя усталость, прикидывает варианты. Если что, можно будет прыгнуть в сторону Собора и захватить там платье монашки, чтобы не бегать голой. Бездна знает, как при такой схеме побега она сможет забрать Веля, видимо, придётся тащить за собой сквозь пространство. Воды в ванной хватит, чтобы хорошенько оглушить Архитектора и дать себе фору, но кто знает, вдруг… — Знаешь, зачем мне это? — Боеприпасы? Не знаю, я же не в твоей голове, — она принимает из его рук шампунь и начинает наносить на мокрые короткие волосы пену. — Оккупация? Хотя нет, скорее провокация. Отвлекаешь внимание и водишь за нос, — намылив голову, она вздыхает. Может, так влияет на неё усталость, может, она действительно разобралась в личности Ливтрасира лучше, чем думает, но варианты сами приходят на ум. — Надо же, можно сказать, с первого раза, — он резко оказывается за спиной Лив, обвивает руками плечи и шею девушки и целует её в щёку, не замечая, как она вздрагивает всем телом. — Но ты уже ни-че-го не сделаешь. Поэтому правда, перестать мне мешать. Может, тогда получится сохранить свою милую головушку на своей шее.       Нагло начинает мылить её голову, разминает ей шею. Лив не пытается убежать, чтобы лишний раз не провоцировать и не проявить своё бессмертие перед ним. Просто наслаждается тёплой водой и уверенными движениями, пытаясь не вздохнуть слишком резко и нервно. — Ну так что? Больше не будешь мне мешать? — Ливтраси-ир.       Он останавливается, и Лив переворачивается в ванной, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Убирает мыльные волосы назад, вода выливается из чаши от резких движений ногами. Поставив руки на бортик, она приближается ещё сильнее. Пурпурные глаза смотрят в чёрные, носы почти соприкасаются. Ливтрасир весь краснеет от этого положения, пока Лив позволяет себе проявить накопившуюся ненависть. Берёт левой рукой за его правую щеку, трёт подушечкой большого пальца шрамы, прежде чем больно схватить ногтями за кожу. Архитектор шипит и дёргается в попытке ударить, но Лив впивается твёрдыми почти-когтями со всей силы. — Я заставлю тебя не просто отказаться от своей провокации, а землю из-под моих ног жевать, — цедит, сжимая челюсть. — Так что лучше сам сворачивайся по-хорошему. — Ты совсем не понимаешь, что происходит, но думаешь, что сможешь меня остановить? — Я повторюсь: не просто остановлю, а заставлю землю есть. А теперь исчезни, пока я не добавила твоему лицу симметрии.       Ливтрасир смотрит на неё со злобой, резко вырывается, отчего ногти Лив обжигает болью. Он встаёт и пятится, задыхаясь от ненависти, пока вдруг не падает в образовавшийся за ним портал. Ветер, ворвавшийся через распахнутое окно в этот момент в комнату, тушит свечи, разгоняет пар, но Лив плевать. Она, тяжело выдохнув, погружается под воду, чтобы смыть шампунь с волос.

***

      Огромные барханы длятся, кажется, бесконечно, вырисовывая волны на скалах. Грифы, рассевшиеся на сухих деревьях, надрывно кричат, когда видят идущих путников. Перекати-поле, такое привычное, носится с огромной скоростью. Песчаная буря в центре постоянно расширяется, окатывая Эмблу и Зандика песком, от которого не спасает даже куфия. — Стой! — кричит нага, заметив что-то на горизонте. — Останься здесь, я проверю. — Что там? — ветер заглушает почти все звуки, забивая уши шуршащим воем. — Не знаю! Надо посмотреть.       Её красное платье отдаляется, а он стоит и нервно ждёт. Буря хлещет его по щекам и бокам порывами, как кнутом, из-за чего в какой-то момент Зандик решает приблизиться к ближайшему кусту и схватиться за него. Его длинная и тонкая фигура на песке как будто не имеет веса, а потому он с трудом не валится лицом в землю. Ноги утопают, их обжигает раздражающая субстанция. Песок забирается под ткань, тревожит глаза. Очередной порыв ветра, и Зандика буквально бросает в сторону, а ветки сухого куста царапают ему ладони до крови. Прокатившись по бархану вниз, он смотрит в сторону Эмблы, но не находит её. Начинает метаться, крутит головой. Паника накрывает его, он с трудом открывает рот и зовёт: — Эмбла!       Никто не откликается на его голос, только ветер шумит. Очередное перекати-поле подпрыгивает на дюне. Вдали мелькает отсвет от чего-то алого, и он оглядывается, пытаясь отыскать новый блик. Тот проявляется вскоре, похожий на вспышку взрыва. Огонь взвивается и растворяется в буре. Как рубящими ударами поражает механического исполина. Страж руин теряет руку, когда Зандик понимает, что перед роботом стоит нага. — Эмбла! Эмбла!       Зандик бежит к силуэту, зарывается ногами в песок. Ветер бьёт в лицо, алая ткань платья трепещет на горизонте. Страж Руин поднимает свою механическую руку, готовится нанести удар. Кажется, весь мир замирает, пока робот не разлетается на куски от взрыва.       Пару раз увязнув в песке и перескочив дюну, Зандик неуклюже скользит по уклону вниз. Эмбла растворяет в воздухе пылающий меч, дым идёт от повреждённого робота. — Эмбла, слава Семи…       Наконец приблизившись к девушке, он подхватывает её и, приподняв за талию, начинает кружить, что-то невнятно бормочет про то, что он рад её найти и больше никогда не отпустит. Когда опускает на землю — начинает зацеловывать бледные щеки, чешуйчатые плечи, алые губы. Сходит с ума от нахлынувших эмоций. Эмбла только отстраняет его. — Хватит, Зандик. Видишь? Мы почти на месте, — она указывает в сторону, и там, за бурей, просматривается силуэт механического исполина.       Они идут по дюнам, держась за руки. Стая грифов пролетает над ними, устремляясь к голубому просвету неба, и вскоре ветер затихает. Прервавшись на вытряхивание песка из разных мест, они смотрят на Голема.       Величественное строение, огромная машина блестит в свете солнца. Металлические части кажутся почти белыми под прямыми лучами, коричневый корпус из особого сплава укрыт тонким слоем песка. Алые узоры рун, словно вены, иногда загораются, когда Голем готовится произвести выстрел в сторону потенциального врага. Исполин не замечает их. Зандик же замирает в восхищении, глядя на гигантскую машину. Он уже видел его и даже пытался забраться внутрь, но так и не смог добиться чего-то существенного. В итоге всё исследование было сосредоточено на руинах вокруг Стальных Дюн, но судьба благоволила ему. Ведь теперь он здесь, с ним — Эмбла, почему-то уверенная в том, что сможет вскрыть машину.       Они спускаются по дюнам к одной из исполинских рук. Пригнувшись, заходят под кулак, чтобы по туннелю внутри корпуса пройти к запечатанным дверям. С последнего визита Зандика ничего не изменилось: всё те же сияющие дороги рун на стенах, затхлый запах. Осторожно карабкаясь по наклонной поверхности и цепляясь за стены, они восходят к закрытым дверям. Ветер завывает снаружи, песок шуршит под ногами. Эмбла оглядывается в темноте, выискивая что-то, а потом присаживается и достаёт из песка небольшой куб, который после пары щелчков загорается жёлтым светом. — Что это? — Батарея. Нужно запитать замок, — она указывает на пол, и Зандик видит три ромбовидных отверстия. — Поищи тут, я их активирую.       Второй находится в песке в углу. Зандик кашляет, когда пыль взметается вверх, но зато куб оказывается уже включённым. Третий они не находят, и Эмбла, прошипев что-то невнятное, кивает в сторону замка. — Вставь пока эти, я поищу снаружи.       Она исчезает, а Зандик, недолго думая, вставляет батареи в нужные места. Линии вокруг двери загораются, руны подсвечиваются, сигнализирующие о готовности открыться после появления третьего энергоэлемента. Потом садится у стены, давая себе передышку. Он не знает, откуда Эмбле известно о способе включения Голема, но чувствует, что скоро сможет получить все ответы, и это ожидание, предвкушение разгорается в нём огнём. Зандик будто на поле боя, в одном шаге от марш-броска, определяющего их победу. Сжимает в руках меч, готовится снести противника и не думает о том, что скорее всего падёт на окровавленную землю. — Ух, нашла, — оглашает Эмбла, взбираясь к нему и показывая батарею. Рыжие волосы растрепались от ветра. — Укатился от входа и завалился в какую-то дыру, благо, рядом. — Как ты его нашла? — спрашивает Зандик, наблюдая за тем, как она вставляет энергокуб, и двери со скрипом раздвигаются в стороны. — Я чувствую элементальную энергию, которую он источает. В принципе, при определённом усердии и благодаря практике даже человек без Глаза Бога и иных артефактов может развить в себе видение, чтобы различать энергетические проявления, — отвечает она и проходит внутрь.       В такт её шагам зажигаются линии освещения Голема. Громоздкие конструкции из мостов, соединений проводов, лифта и капитанской кабины наверху в темноте выглядят жутко. Нет ни капающей воды, ни шума ветра, словно корпус заглушает все звуки. Только их оглушительное дыхание и скрип песка под подошвой. — Судя по всему, он в режиме аварийного питания. Нужно найти такие же энергоблоки? — Скорее проверить их сохранность и запустить основную систему. Ноги у него частично повреждены, поэтому куда-то уехать на нём мы если и сможем, то с большим трудом, но для того, чтобы забрать данные из архива капитана, нам хватит и режима ожидания. В аварийном кабина закрыта, — она указывает на висящий под потолком шар, слегка подсвеченный лучами солнца, проникающими через щели на защите стеклянной полусферы в верхней части корпуса.       Следующие полчаса они тратят, перекрикиваясь и отыскивая то тут, то там энергоблоки. Зажигаются новые линии освещения, наконец становится доступен лифт. Нет ни монстров, ни даже каких-то растений, только песок, металл и болезненное одиночество. Зандик находит пару бумажных отчётов о движении «Чёрных лебедей» и письма от некоего Траина, и останавливается, чтобы тщательно задокументировать их. Дахрийский, пожалуй, единственный язык, который он знает более-менее сносно, а потому не тратит на это много времени.       После очередного цикла подключений раздвигается защита обзорной полусферы в потолке, и свет проникает в Голема. Эмбла возникает из воздуха прямо за Зандиком и нетерпеливо тянет его за руку. — Наконец-то! Пошли, сейчас поднимемся.       Лифт скрипуче распахивает свои двери и, слегка трясясь, поднимается к кабине. Выйдя на платформу и осторожно ступая по сетчатому покрытию, они приближаются к опустившейся скрытой лестнице. Эмбла заглядывает в темноту, хмурит тонкие брови, потом поднимается. Зандик с предвкушением следует за ней, весь дрожит в ожидании раскрытия множества тайн. Девушка горделиво расправляет плечи и несколько высокомерно произносит, когда нажимает на какую-то кнопку: — Ни один из этих замшелых аристократов из Благородных Домов не смог сюда добраться. И они называли моего отца предателем? — экраны зажигаются, всё вдруг начинает скрипеть и стучать, словно заводятся двигатели. — Даже не удосужились проверить на наличие тел. Дахрийский знаешь? — В общем. Читать могу, но с технической документацией часто возникают проблемы, — честно признаётся Зандик, не понимая, о чём она говорила до. — Включай правую панель, там как раз находится техническая документация. Посмотри её, что будет непонятно — я переведу. Я не разбираюсь в механике, мне нужен только бортовой журнал.       Она принимается стучать по кнопкам, а Зандик, только кивнув, приближается к указанной панели. По аналогии находит кнопку активации, затем, поискав взглядом — полуистлевшее подобие инструкции. Вчитываясь в немного неясные символы, находит алгоритм для получения необходимой документации. Глаза бегают по буквам, мозг впитывает их, как губка. Набрав нужный код на клавиатуре, он запускает процесс диагностики. — Greining hafin, ökutæki «Guardian», raðnúmer átján — núll fjögur — níu, — произносит механизированный голос, и учёный оглядывается на Эмблу. Та тут же переводит. — Машина «Хранитель», серийный номер восемнадцать — ноль четыре — девять, ты начал анализ состояния, — она поднимает голову и щёлкает пару рычажков по бокам экрана.       На дисплеях начинают бежать какие-то слова и цифры, но Зандик не успевает их разобрать. Потом все экраны вспыхивают, на один из них выводится изображение с «глаза» Голема, остальные заполняет техническая документация. Отчёт о текущем состоянии, список повреждений, даже общая информация о назначении и важных частях системы управления. Учёный, только выпив воды, углубляется в чтение. Эмбла тоже находит искомое и некоторое время листает бортовой журнал, пока он рассматривает выведенные на мониторы подробные инструкции по эксплуатации и ремонте Голема. Особенно Зандика заинтересовывает центр энергосистемы. В базе данных не оказывается никаких подробностей ни о принципе его работы, ни о способе производства. Листая страницы справочника, учёный разочарованно вздыхает, но потом замечает, что отчёт завершён и сообщает, что состояние Голема находится в пределах нормы. — Эмбла, давай его запустим.       Предлагает, не надеясь найти поддержку, но нага только отмахивается, бормоча, чтобы тот разбирался сам и не мешал ей, и возвращается к чтению. Немного порывшись в инструкциях, Зандик наконец находит нужную страницу и принимается носится между панелями, то тут, то там нажимая кнопки, щёлкая рычагами и отслеживая показатели. Вряд ли Голем встанет, но попробовать испытать робота стоит.       Наконец мотор издаёт напряжённый рёв, слышится грохот, не заглушаемый даже корпусом культиватора, а Эмбла с коротким писком подпрыгивает на месте. На мониторе видно, как исполинская рука поднимается и делает удар по земле, отчего песок проваливается вниз и возникает глубокая траншея. Нага, что-то пробормотав, подбегает к нему. — Ты смог запустить! Смог! — она несколько раз несдержанно подпрыгивает и всплескивает руками в восхищении. Зандик только гордо улыбается, довольный собой.       Вдруг Эмбла запрыгивает на него, обвивает бёдра ногами. Подхватив её, он чувствует, как она касается его губ своими, отвечает на поцелуй и растворяется в нём.       Всё мешается. Кажется, он захлёбывается от чувств, кружится голова, всё тело горит. Жидкий огонь течёт по венам вместо крови, белая кожа девушки обжигает. Нага обнажается неспешно, боясь порвать тонкую шёлковую ткань, её кудри рассыпаются по плечам пламенем. От неё тепло, в ней тепло, Зандика ведёт. Всё становится немного влажно, громко, жарко. Первые толчки и движения бёдрами кажутся странными и неловкими, пока Эмбла не взъерошивает его волосы и не шепчет: — Elskaðu mig til æviloka, — после этих слов всё растворяется в истоме, и чувства окончательно съедают Зандика.

***

      Эмбла сидит у мониторов и читает цифровую версию бортового журнала, к которой Зандик смог получить доступ после выхода машины из режима ожидания. Перед глазами бегают строчки, иногда звучат голоса, проигрываются записи на каэнрийском. Нага увлечённо изучает каждую заметку, все связанные документы, будь то технические отчёты или медицинские рецепты. Она что-то напряжённо ищет, но никак не может отыскать в ворохе информации.       Зандик сидит на спальном мешке, прислонившись спиной к стене. Уже настала ночь, но освещения в машине хватает, чтобы продолжать разбираться с найденной технической документацией. Крупицы данных собираются в общую картину, и теперь у него есть идеи того, как и на что разобрать дахрийских культиваторов. Шум мотора перестал оглушать, уши привыкли, но общаться всё равно оказалось довольно сложно. Потому он, вспомнив об одной интересной фразе, вынужден встать и подойти к Эмбле. — Что за Благородные дома? — спрашивает он, но нага хмурится, прежде чем уточнить: — Что? — Благородные дома. Ты говорила о них. Что это значит?       Эмбла громко вздыхает, и движение её груди такое заметное и демонстративное, что Зандик слышит этот звук сквозь шум мотора машины. — Благородные дома Каэнри’ах. Четыре дома, четыре основы самого королевства, — она возвращает свой взгляд к мониторам и начинает что-то набирать на клавиатуре. Незнакомые слова вспыхивают на дисплеях зелёным светом. — Альвальди, Гёрлейст, Альберих и Суртхильд. Купцы, судьи, политики и воины. Или, как я их называю: жадность, гордыня, зависть и гнев. Пороки, которым подвержен каждый из этих семей. — Но ведь Суртхильд — твоя фамилия, — замечает Зандик, и в его голове всё складывается. Зрачки-звёзды смотрят на него с затаённой искрой ненависти и пожара загадочной дахрийской нации. — Получается… — Я — последняя ива дома Суртхильд. А эта дрянь, — она с чувством ударяет по какой-то кнопке, когда очередная запись не воспроизводится с первого раза, — нужна мне, чтобы разобраться с долгами Верховной Судьи. — Какой Верховной…       Нага шикает, а потом её глаза расширяются, когда в очередном аудиосообщении оказывается запись незнакомого женского голоса. Тон медсестры и пары воительниц, служивших на Големе, Зандик уже успел запомнить, но этот для него — новый. Отрывистая речь, низкий голос, слегка хриплый. Немного нахмурившись, он вслушивается, различая почти все слова. — В связи с Бедствием и предательством Пяти Грешников и Irmin konungur мною было принято решение о сложении полномочий. Я не справилась со своей работой и не могу более занимать этот пост. — Но госпожа Лиод! — отвечает ей голос капитана Голема. — Кто, позвольте, тогда поможет нам справиться с последствиями Бедствия? Траин недавно исчез, его видели на границе Натлана, но многие отмечали силу поражения его тела rotnun. Королевская гвардия распалась, совет практически полностью уничтожен. Маршалл Анфортас похоронен в Каэнрии! Вотан Альберих тоже куда-то делся, — долгая пауза сопровождается громким вздохом. — Кто, в конце концов, вынесет им приговор? — Моя дочь.       Эмбла замирает, перестаёт дышать, с ужасом вслушивается в слова. Зандик не понимает, почему она так реагирует, пока не слышит продолжение: — Reginleif er aðeins níu ára! Как девятилетний ребёнок может судить и казнить предателей? Судя по тому, что мы знаем о Bölvun Ronova, у неё нет шанса вырасти. — Rhinedottir нашла способ временно… избавить детей от этой проблемы. Я не могу быть вашей судьёй. Она — может. Она научится всему, что необходимо, и в нужный момент я возложу на неё все полномочия Верховной судьи династии Svarta Sólin, — каждое слово женщины ощущается как удар судейским молотком по столу, отчего Зандик ни на секунду не сомневается в её статусе. — Mistletoe расцветёт, ознаменовав завершение одного цикла и приход другого. Старая Верховная судья сменится новой. Только дождитесь, когда я смогу её представить. Дождитесь — и увидите, как будет вынесен справедливый приговор. — Вас понял, госпожа Лиод…       Эмбла снова ударяет по клавиатуре, прерывая проигрывание записи. Слёзы текут по щекам, она со злостью сжимает челюсть, прежде чем вскрикнуть и метнуть записи в сторону. — Эмбла… — Мразь! Бесчеловечная, безжалостная мразь! — она мечется, от резких движений шёлк платья развевается, как от ветра. — И как я теперь получу прощение фамилии? — О чём ты? — снова спрашивает, и нага вдруг оказывается перед ним, наполовину покрывшись чешуёй. — Лиод Гёрлейст осудила моего отца за предательство Родины и во время Бедствия убила мою мать! Объявила семью Суртхильд пособниками Грешников! А теперь, чтобы суметь войти в Каэнри’ах, я должна получить помилование и вернуть себе титул, но она решила передать полномочия дочери, наплевав, что та валяется в Бездне в сохраняющем коконе. И что мне теперь делать?       Она переходит на дахрийский, вдруг падает на колени и начинает рыдать. Бьётся в истерике, извивается от внутренней боли, рвёт на себе волосы. Зандик даже не пытается её успокаивать, только перехватывает руки, поднявшиеся в очередном порыве нанести себе немного вреда. Притаскивает к себе, сжимает, чувствуя резкие тычки локтями. Целует в макушку и устраивается поудобнее, чтобы легче было удерживать нагу. Она прекращает активную истерику и вскоре засыпает под шум машин, тихо плача и бормоча что-то. Зандик отключается вместе с ней, слишком устав за этот странный день.       Когда Зандик просыпается — вместо Эмблы находится только короткая записка.

«Прости»

***

      Утренний Мондштадт заполняется людьми. Пары бегут за продуктами, дети, подпрыгивая, радуются тёплому дню и коротким урокам в церковной школе. Лив наблюдает за этим меланхолично, устало тянет сигарету, опёршись одной рукой на стойку Гильдии. За три часа после короткого сна она уже умудрилась откровенно заебаться, и день не предвещает быть лёгким.       Сначала с утра она наконец позволила себе расплакаться, когда Вель, с ужасом смотря на её обрезанные волосы, помогал привести в порядок кончики. Кудри превратились в волны, оставив хорошие завитки только в нижней части. Тёмный цвет теперь смотрится отвратительно болезненным. Пришлось обрезать себе ещё и чёлку, чтобы две некрасивые сопливые пряди не свисали по контуру широких скул. После этого она отнесла письмо от Томы, которое Вель отыскал в рюкзаке, какой-то старушке с третьей улицы. Очень приятная женщина, оказавшаяся его бабушкой, долго расспрашивала о внуке и всё жаловалась, что дочери не хотят её навещать в городе. Единственной интересной информацией для Лив оказалась фраза о том, что Аделинда с винокурни — это тётушка Адель, младшая сестра матери Томы. Впрочем, на этом их долгий и относительно бесполезный разговор и завершился.       Следующим пунктом в планах Лив была запись отчёта во Дворец и запрос расширения её полномочий, но и тут не могло быть всё так просто. Машинка сломалась, и Катерина пожаловалась, что ни её, ни устройства для связи с Дворцом никто уже около года не обслуживал. Пришлось тащиться в основное здание Гильдии, выпрашивать там инструменты (Сайрус, кажется, послал её на мондштадском, но знания Лив не позволили понять точно). Потом смазывать шарниры куклы и осматривать машину для записи, благо, у той проблема возникла только с охлаждающим элементом. Заменив старый Крио блок на новый, Лив наконец смогла позволить себе перекур.       И теперь она стоит рядом с Гильдией, дымит уже второй сигаретой и думает обо всём и ни о чём одновременно. Катерина рядом что-то весело напевает, слишком хорошо имитируя довольного жизнью человека, и подписывает лицензии новичков. Идиллия спокойного ожидания, редкий момент передышки. Лив впитывает его сполна, наслаждаясь тёплым солнцем и новенькой рубашкой бежевого цвета с красивыми кружевами, вышивкой и рукавами в форме колокола. — Добрый день, сигаретой не угостишь? — вдруг раздаётся рядом, и немного разомлевшая Лив понимает, что совершенно не заметила приближения к ней Дилюка. — Привет, да, конечно, — взяв портсигар со стойки, она отдаёт его мужчине.       Дилюк выглядит на первый взгляд таким же, как обычно, но Лив почти сразу замечает, что он жутко довольный. Как сытый кот, усевшийся после плотного обеда на солнце. Волосы завязаны в высокий хвост (Гёрлейст теперь искренне завидует его гриве), вместо привычного тёмного сюртука на нём только светлая рубашка и брюки. Прикурив, Дилюк делает пару затяжек, прежде чем смотрит на девушку. — Мастер Дилюк, ты как будто вышел из векового траура. В чём причина хорошего настроения? — Выспался, — отмахивается он со смешком. — Хотел спросить, ты не видела Кэйю? Я искал его вчера и уже спрашивал утром в Ордо, но они даже не отвечают на мои вопросы. — Видела, сегодня ночью контрабандистов выслеживали, — отвечает Лив, слегка щурясь от солнечного блика, пока про себя пытается понять причину такого странного поведения Альбериха. — А зачем он тебе?       Дилюк хмыкает, смотрит с какой-то иронией, адресованной, впрочем, не ей. Гёрлейст вдруг осознаёт суть происходящего и коротко просит Катерину проверить машину для записи, а сама в этот момент засовывает портсигар в карман и медленно оглядывается. — Мы с ним хотели обсудить кое-что, но я никак не могу с ним пересечься. Надеялся узнать у тебя, раз рыцари Фавония не говорят. — Ох… идиот высокородный с павлиньим хвостом и куриным мозгом, — немного разочарованно протягивает Лив, но тут же исправляется. — Нет, с ночи его не видела. И не чуяла, так что вряд ли он сейчас в городе.       По сути, Лив ему не лжёт. О точном местоположении Кэйи она и вправду не знает, но зато прекрасно понимает, почему Дилюк ищет по всему городу своего (очевидно) бывшего и выглядит намного счастливее, чем раньше. Она готова поставить свою голову, что тот хочет поговорить о совместной ночи, но даже из лучших побуждений помогать ему отыскать Альбериха Лив не будет.       «Во-первых, это действительно не моё дело. Во-вторых, если бы у Кая включились мозги, он бы не избегал его так очевидно», — достав очередную сигарету и грустно смотря на опустевший портсигар, Гёрлейст тоже прикуривает. «Надо зайти в лавку за сигаретами, хоть там и жутко дорого», — думает она, вздыхая. Чёлка непривычно щекочет ресницы, появляется иррациональный страх, что сейчас она тлеющим пергаментом подпалит пряди. Рука снова нервно проходится по чересчур для неё коротким волосам, пытаясь смириться с жутким ощущением. Дилюк докуривает молча, а Лив, не занятая разговором, вся погружается в очередной поток мыслей о чести и бесчестии. Начинает разрабатывать новую тему: как к подобной смене имиджа отнесётся дядя. Пьеро вряд ли будет доволен её действиями, но оправдания для себя карательница снова не находит.       Мысли о Предвестниках вдруг напоминают ей об одном интересующем её моменте, и она перебивает начавшего прощаться с ней Дилюка. — Откуда у тебя Глаз Порчи?       Он хмурится, кустистые светлые брови сдвигаются к переносице. Закинув окурок в стоящую по всем снежнянским традициям на краю стойки жестяную банку, он чешет скулу, на которой начинает пробиваться лёгкая щетина, и отвечает: — Вообще, не думаю, что это твоё дело. — Нет, милый мой, Глаз Порчи — собственность Снежной, а потому это моё дело. К тому же, ты мой должник, — она выпускает кольцо дыма и довольно щурится, придумав способ вызнать правду. — Ведь если я сообщу Центру о том, что Глаз Порчи из серии «Предвестник» находится у лица, не являющегося сотрудником организации, к Монду и тебе лично возникнет очень много вопросов. — Подожди, серия… «Предвестник»?       Дилюк смотрит на неё с недоумением, становится хмурым, явно размышляет. Лив невольно улыбается: «Попался». Глупая провокация, но так у неё больше шансов узнать подробности. И Рагнвиндр ведётся, явно теперь более предрасположенный к ответам на её вопросы. — А ты не знал что ли? — Нет, нет, — задумавшись, он говорит медленно, оставляя длинные паузы между словами. — Хочешь сказать, этот… артефакт может быть только у Предвестников? — Сам по себе артефакт — нет, у меня тоже есть Глаз Порчи. Но артефакты из серии «ГПП» выдаются только назначенным Предвестникам и создаются индивидуально, под их нужды и способности, — Лив отвлекается на куклу и кивает ей, когда слышит, что охлаждающий элемент стабилизировал устройство. — Я не знал об этом. — Я уже поняла.       Затолкав окурок в банку, она вздыхает и снова взлохмачивает волосы, пытаясь представить полную картину, но понимает, что информации ей не хватает. Рагнвиндр же не стремиться рассказывать ей подробности, только задумчиво рассматривает кирпичную кладку на стене. Лив понимает, что сейчас больше из него не вытянет, хоть посеянное зерно сомнений и даёт ей пространство для манёвра в будущем. — Дилюк, у меня нет причин вредить тебе, по крайней мере пока. И если бы я хотела тебя сдать — я бы уже это сделала. Но одно дело, если ты сам выкрал Глаз Порчи, пока бегал по Снежной, другое — если тебе кто-то передал этот артефакт. Или ты его выкупил, не так уж важно. Мне нужно понять, в какой момент, зачем и откуда смогли забрать подучётный артефакт. Ведь если это связано с контрабандой пуль или возможным террором, я должна это пресечь. Ради безопасности как Снежной, так и Мондшадта. — Я тебя понял, — вздохнув, он оглядывается, а потом смотрит своими глазами в её, и в них горит какой-то жуткий огонь. — Но поверь, к той контрабанде мой Глаз Порчи не имеет никакого отношения. — Хорошо.       Улыбнувшись и слегка поклонившись на прощание, Лив перепрыгивает через стойку и уходит вглубь здания. Дилюк провожает её взглядом, чувствуя разгорающееся в нём непонимание. Всё мешается, кружится голова. Солнце теперь не приятно греет, а печёт, руки и ноги ломит, как во время лихорадки. Тело прошибает холодным потом. Сжав челюсти, Рагнвиндр разворачивается и уходит к таверне, думая о том, как его отец смог заполучить артефакт Предвестника. И единственный логичный вывод для него не кажется утешительным.       Лив же пересекает несколько витых коридоров внутри здания и делает лампу у двери ярче. Крупная машина, похожая на телефон, с огромным коробом из дерева, микрофоном наверху и диском, как у граммофона, глухо и недовольно шуршит. В корпусе виднеются катушка, куча проводов, несколько сложных в производстве матриц и огромный блок батареи, к которому присоединялся охладительный элемент. Потрогав аккумулятор, Лив недовольно вздыхает: она запустила машину в холостом режиме после установки Крио модуля для стабилизации, но устройство продолжило перегреваться. Видимо, ей придётся залезть внутрь и проверить все предохранители вручную, чтобы найти проблему. — Идиоты, не могли провести простое ТО, чтобы такого не было, — бурчит она, снимая блузку. Рукава в форме колокола и снежнянская вышивка — не лучшая униформа для того, чтобы лежать на полу и вскрывать машину. — Я ж хуй знает, как это делается. Как будто разборка простейших моделей в лабе Сандроне делает из меня гениального специалиста…       Ругаясь себе под нос, она вешает блузку на стул в углу и достаёт из сумки свой набор инструментов. Отыскав и зарядив от Глаза Бога небольшой фонарик, садится на пол и заглядывает за аккумулятор. Сдвигать весь короб кажется бессмысленной затеей: он оказался настолько тяжёлым, что Лив даже для того, чтобы отодвинуть его от стены, пришлось напрячься. Выдохнув лишний воздух и изогнувшись в странной позе, она светит себе фонариком, чтобы уже через секунду увидеть причину поломки. — Да блядь, действительно предохранитель.       Дверь скрипит, и в комнату записи заходит Вель. Он смотрит на сестру в одной майке, почти вставшей в мостик у корпуса машины, и хмыкает. — Что, сломался? — Предохран полетел, — Гёрлейст ложится на пол, чтобы встать из удобного положения. — Из-за этого охлаждающий элемент не работает, аккум горит, ток не идёт, запись не получается. — Говно, — лаконично комментирует Вель и предлагает ей руку. Потом кивает на пакет с какой-то вкусно пахнущей выпечкой. — Я купил нам местные штрудели, попробуй. — Сладкое и выпечка? — впрочем, Лив подходит и принюхивается, чувствуя, как рот заполняет слюна. — Да тут калорий на мою дневную норму. — Да забей ты на эти калории. Я сегодня травяной чай с утра выпил. Представь, через пять минут жуткого кашля он полностью исчез, и я даже не помер! — Вель берёт свою порцию и садится на стул, осматривая тёмное и немного пыльное помещение комнаты записи. — Так что булка с яблоками тебе жизнь точно не испортит. — Весомо.       Взяв сладкое, Лив делает первый укус. Начинка из яблок оказывается с лёгкой кислинкой, приятно контрастирующей с сахарностью. Песочное тесто мягко хрустит во рту, чтобы тут же раствориться. Редкие вкрапления сумерского изюма добавляют какой-то пикантности. Помычав от удовольствия, Лив откусывает ещё раз и садится на стул рядом с братом. — У Сахарозы в лабе убирался? — Да. В целом, весь мусор убрали, залили какие-то пятна средством, завтра будем оттирать, — Вель заправляет прядь волос за ухо и говорит, не переставая жевать. — М-м, видел Кэйю по пути сюда, он зачем-то спрашивал, не попадался ли мне Дилюк. — От бывшего своего бегает, — поймав непонимающий взгляд брата, Лив поясняет: — Они с Рагнвиндром встречались, года три назад поссорились, а на днях под водкой переспали. Вот он и бегает от него теперь. — А Рагнвиндр что? — Ищет его по всему городу, даже у меня сегодня спрашивал о Кэйе, минут двадцать назад говорили.       Вель кивает и задумывается о чём-то. На его лице расплывается немного злая улыбка, прежде чем он в совершенно классической для всякого подростка насмешливой манере спрашивает: — Интересно, кто из них нижний? — А у тебя есть какие-то сомнения, что Кэйа? — поддерживает его тон Лив, даже не пытаясь сдержаться. — Рагнвиндр, конечно, худощавый, но в нём тестостерона явно больше, чем в половине Ордо Фавониус. — Ужас какой, — доедая штрудель, юноша встряхивает руки. — Два самых популярных холостяка Монда оказались мужеложцами со сложностями в отношениях. — Меньше женских сердец разобьют зато, — отмахивается от него Лив и смеётся.       Быстро доев и поделившись последними слухами, она находит в ящике из Гильдии пару запасных предохранителей и возвращается к работе. Сначала отключает аккумулятор, потом снимает его и Крио модуль, чтобы ещё раз осмотреть их на предмет повреждений. Не найдя ничего критичного, подсвечивает себе распределительную коробку, чтобы разобраться, как снять предохранители и поставить новые. Недолго помучавшись, находит, где поддеть, но подведённые к системе питания провода не дают сделать это быстро. Понимая, что так она может провозиться весь день, Лив спрашивает у присевшего в углу с книгой Веля: — Сможешь меня отмазать? — Перед кем? — не отвлекаясь, отвечает он и переворачивает страницу. — Я договорилась сходить на свидание с одним из местных дипломатов Фатуи, но тут работы… до пизды, честно говоря, — от резкого движения какая-то оплавившаяся пимпочка буквально отлетает на этих словах. — Мне ещё отчёт по трупам и запрос писать нужно. — Хах, с милым рай и в шалаше, если милый — атташе? — вспоминает Альвальди поговорку, но тут же уточняет: — Во сколько? — В семь часов на главной площади. Павел Иванович его зовут, снежнянина сразу узнаешь, — порывшись в сумке с инструментами, она достаёт скальпель и перерезает им один из проводков. — Дай инструкцию, она в углу валяется. — Ладно, так уж и быть, отмажу любимую сестру от какого-то там парня, — смеётся Вель и, подхватив засаленный журнал, кидает его в Лив. Та только коротко крякает и начинает листать страницы в поисках нужной. — Если он некрасивый, я не позволю тебе с ним встречаться! — Поверь моему херовому опыту, красота тут вообще не главное, — отвечает Гёрлейст тихо, углубляясь в чтение, и не оборачивается, когда Вель уходит, коротко попрощавшись.

***

      Зандик просидел в машине минимум неделю.       Старательно переписывая и документируя схемы, обнаруженные в бортовом журнале, он старался увлечь себя настолько, чтобы не помнить об Эмбле. Почти не ел, мало пил воды и много спал, всё время копался в старых устройствах, уже развалившихся, а потому явно не влиявших на работоспособность Голема. Наконец смог заполучить в свои руки один из энергоблоков. Тот стал его ночником, единственной победой, достигнутой им в этом путешествии.       Жаль, что внезапно обнаружившееся у него сердце страшно болит от одного взгляда на холодный пол, укрытый спальным мешком, на короткую записку и на книгу, что он утащил из Академии ещё до того, как узнал, кто такая Эмбла Суртхильд.       Ему тошно, голова бесконечно болит. Любое напоминание о наге приносит ему почти что физические страдания, и, впервые удручённый своим одиночеством, он начал говорить сам с собой. Первые дни думал, что Эмбла скоро вернётся. Потом — что с ней просто что-то случилось по дороге, и она задерживается. Под конец недели пришло понимание, что она бросила его в этой пустыне. Подарила отзвук любви, а потом разбила вдребезги всякую надежду на взаимность. Жестоко и бесчеловечно, впрочем, нага и не была человеком. Слова о том, чтобы любить её до конца жизни, кажутся шуткой. — Просто использовала меня, про-сто ис-поль-зо-ва-ла, — бормочет он, собирая очередное устройство буквально на коленке, пережёвывая скудную сухую еду из запасов, отданных Танит, смотря в ночное небо через полусферу в потолке.       На девятый день у входа раздаётся странный шум.       Зандик почти подпрыгивает, когда слышит, как на нижние уровни приходят люди. Мужчины и пара женщин, в плотной одежде и с прямыми лезвиями клинков. Он выглядывает из кабины капитана, рассматривая незнакомцев, пока те проверяют машину на наличие монстров. Солдаты не успевают добраться до лифта и подняться к нему, когда в помещение вступает Он.       Молодой мужчина в белом мундире поправляет перчатку на левой руке. Светлые его волосы рассыпались по плечам, зелёные глаза прищурены и цепко осматривают внутренности Голема. В его статной фигуре, в осанке, в том, как развёрнуты плечи, угадывается аристократическое происхождение и немалая власть. Воины отдают ему честь, пока один из них, видимо, старший по званию, не начинает говорить: — Господин Оттар, дайте нам ещё несколько минут, необходимо проверить все помещения. — Нет смысла. Культиваторы в активном режиме защищены энергополем от монстров Бездны. А если здесь есть люди, вряд ли они будут представлять для нас серьёзную опасность.       Зандику, кажется, жутко не везёт. Именно в этот момент система диагностики сообщает о приближении какого-то врага, и все воины разом поднимают голову и замечают его. Страх пробирает до костей, холод сковывает лёгкие. Зандик не идиот — знает, что он бесполезен в сражении, потому и ходил всегда с пустынниками. А в условиях, когда он сам оказался в ловушке, у него нет шанса выскользнуть с помощью ума. — Кто там? — окликает его старший по званию, грозный мужчина лет сорока с огромными плечами. — Спускайся, пока мы тебя не спустили!       Мозг судорожно соображает, но учёный не придумывает способа своего спасения. Под рукой оказывается только пара длинных железок, но с ними он не воин против целого отряда. Смирившись со своей судьбой, он выходит из кабины и медленно следует к лифту под наблюдением более чем десятка пар глаз.       Зандик спускается на основной уровень. Кто-то предусмотрительно кладёт руку на эфес меча, и учёный сглатывает. Его прошибает потом, становится душно. Готовясь к смерти, он встаёт напротив Оттара и заглядывает ему в глаза.       «Звёздчатые зрачки», — подмечает он, видя признак дахрийской нации. Перед ним — ещё один подданный Каэнри’ах, и это кажется уже какой-то злой иронией. — Кто ты и как проник в «Хранителя»? — спрашивает дахриец, складывая руки на груди и цепко осматривая учёного. Тот сглатывает. — Моё имя Зандик, я… стажёр Дастура, факультет Спантамад. А вход я открыл с помощью энергоблоков, которые лежали рядом с дверью, — решив, что будет лучше умолчать об Эмбле, он показывает рукой на пол за воротами и сияющий там треугольник с батареями. — Надо же. Сам додумался? И всё здесь, — Оттар обводит взглядом машину, — тоже подключил самостоятельно? — Да.       Зандик где-то внутри злится. Явное пренебрежение дахрийца кажется ему унизительным. Он был одним из лучших на своём курсе, хоть его и исключили из-за убийства Сохре и «ереси». Да, в первую экспедицию к Гюрабаду они не смогли отыскать все энергоэлементы, хоть и поняли примерный принцип работы механизма, но будь у него хотя бы элементальное видение — он бы точно смог разгадать эту загадку без участия Эмблы. Пока Оттар осматривается, он думает о несправедливости мирового уклада.       «Разве может чьё-то владение Глазом Бога быть настолько серьёзным преимуществом? Почему Боги решают, кто его достоин?» — задаётся он вопросами, не расслышав с первого раза фразу аристократа. — Что? — Покажи мне кабину пилота.       Он только кивает и, чуть запнувшись, поворачивается к лифту. Широкими шагами идёт к нему, с каждым шагом злится всё сильнее и погружается в свои мысли. Зандика раздражает всё: исчезновение Эмблы, тупоголовые воины, чванливый аристократ и даже сам факт существования Академии. Когда лифт распахивает свои двери на нужном этаже, он несколько грубо протискивается вперёд и быстро забирается в кабину. Оттар следует за ним по скрипучей лестнице, и учёный замечает, что тот почему-то становится грустным. Неуклюже проведя рукой вокруг себя, Зандик говорит ему: — Тут панели управления, техническую документацию я свалил на правую, там же находится база данных Голема. Та, что посередине, отвечает за управление машиной и бортовой журнал.       Бесцеремонно сев к своему рюкзаку и взлохматив голубые волосы, он исподлобья следит за Оттаром. Тот проходит по помещению, просматривает журналы. Останавливается, видя карандашные пометки с переводом, сделанные Зандиком, но не комментирует их. Потом подходит к командному центру и некоторое время смотрит на него, прежде чем повернуться. — Сможешь произвести выстрел?       Зандик хмурится и чешет висок. Вдруг чувствует, как сильно от него пахнет, и учёному почему-то становится стыдно. Одёрнув рукава, он поднимается. — Попробую.       Следующий час Зандик то выполнял команды Оттара, усевшегося на неизвестно откуда притащенный стул, то пересказывал принципы работы Голема, то показывал ему какие-то журналы и объяснял смысл своих комментариев. Всё остальное в его голове растворилось, даже Эмбла, взмахнув змеиным хвостом, исчезла из памяти. Увлечённый работой, он не заметил, как перешёл на рассказ о своем исключении из Академии. — Я хочу предложить тебе работу, Зандик из Спантамада.       Фраза звучит резко, прерывая поток слов учёного. Он удивлённо смотрит во все глаза на дахрийца, не может справиться с одышкой, а тот остаётся меланхолично-серьёзным. Цокнув на отсутствие быстрого ответа, он добавляет: — Моя организация готова финансировать твои исследования, если они будут соответствовать нуждам и способствовать решению актуальных проблем её работников. Полная свобода от морали и неограниченные материалы взамен на твою голову и руки. — В чём подвох?       Такие предложения не бывают без подвоха — Зандик знает это слишком хорошо. Напряжённо стуча пальцами по корпусу одного из пультов управления, он наблюдает за тем, как на лице Оттара расплывается ухмылка. — Ты должен отречься от своего имени и своей Богини. Принять безропотно власть Царицы и смириться с тем, что я всегда буду ждать от тебя невозможного. Будет ли это слишком высокой ценой для тебя, Зандик из Спантамада?       Учёный мотает головой и отвечает на предложенное рукопожатие. Оттар встаёт, хлопает в ладоши, и воины забиваются в кабину пилота, вынося оттуда все имеющиеся записи и даже вещи Зандика. Но тот не успевает возмутиться, как слышит приветствие, произнесённое вдруг всеми хором и при этом как будто бы одним Оттаром: — Добро пожаловать в Фатуи, господин Доктор!       И Доктор понимает, что в этот момент действительно начинается новый этап его жизни.

***

      Мондштадт в апреле расцветает. Молодые одуванчики своими жёлтыми яркими бутонами смешно выглядывают из травы и венков юных красавиц, кусты гортензии красуются на клумбах. Фиолетовые крокусы и красочные капли лютиков проступают между карликовых пихт. Упоительный запах плодородной земли, воды и пыльцы распространяется по городу, наполняя свежестью каменные улицы и тёмные пивнушки.       Павел несколько нервно притоптывает ногой и осматривается. Фонтан со свежевыкрашенными бортиками весело журчит, рядом с ним заводит песню какой-то бард с дурацкими бирюзовыми косичками. Он поёт о неразделённой любви, и Аксёнов очень надеется, что это — не намёк от злодейки-судьбы.       Лив опаздывает.       Уже отбил пятнадцать минут колокол Собора, а она всё не появляется. Павел даже успел подумать, что перепутал место, и уточнил у пары местных, точно ли он на главной площади, но те подтвердили, что он стоит там, где надо. Потом заволновался, что произошло что-то серьёзное. Погибла в горах? Попала к Рыцарям в темницы? Или решила вдруг вообще не приходить? Ответы не находятся, а время бежит, и розовые сумерки ласково накрывают дома Лунного города. — Извините, Павел Иванович?       Он оборачивается на окликнувшего его паренька. Светло-голубые волосы заплетены в гульку, полы выпущенной женской рубашки колышутся от дуновения ветра. Он с какой-то иронией оглядывает букет астр в его руках, отчего Павел невольно смущается. Казалось бы, от настоящего в предстоящем свидании ничего нет, но волнение так накрыло его с утра, что Аксёнов решил сделать всё хотя бы прилично. Критический недостаток опыта компенсировал советом от цицинки, которая перед уходом на смену притащила его к лавке Флоры и помогла выбрать цветы для букета. Перед тем, как покинуть посольство, долго пытался поправить волосы на голове. Почему-то надеялся произвести на юную княжну хорошее впечатление, хоть и не имел понятия, как правильно ухаживать за девушками. — Да, я. — Лив плохо себя чувствует, поэтому не придет. Попросила передать, что если у вас есть какие-то сведения или документы — вы можете отдать их мне, — он улыбается, и во всей его мимике Павел прослеживает какую-то насмешку. — А вы, собственно, кто? — спрашивает дипломат, не узнавая юношу перед ним. — Её брат. А, и астры на первом свидании — пошлость. Лучше возьмите что-то белое, но не лилии, у них очень яркий запах. Учитывая, сколько Лив курит, аромат будет удушающий.       Это кажется каким-то бредом. Этот парень совершенно на неё не похож, ещё и даёт ему странные советы. Удивлённо осмотрев астры и словно впервые их увидев, Павел наконец спрашивает так, как хочет, а не как ему диктует вежливость: — Какого хрена? — юноша перед ним поднимает брови, и это почему-то кажется ещё одним издевательством. — Она не могла хотя бы немного заранее предупредить? — М-м-м, вряд ли. Она же не могла узнать заранее, что ей станет плохо, — в конце парень больше похож на озлобленную змею, немного скалится и цедит слова сквозь зубы.       Павлу приходится выдохнуть. Действительно, глупая реакция. Он сам себя накрутил, пока ждал встречи, и теперь разозлился на девушку, которая ему ничем не обязана. Быстро осознав свою оплошность и смутившись, он протягивает букет Велю. — Передайте их ей, пожалуйста. И мои пожелания скорейшего выздоровления. Если ей понадобится моя помощь — меня можно найти в посольстве или спросить у ребят из лагеря у Укрытой снегом тропы.       И, вручив парню букет, он прощается и медленно уходит в сторону лестниц к посольству. Вель провожает его взглядом, смеясь про себя и думая, как так получилось, что дипломат действительно расстроился из-за сорвавшегося свидания. Притянув к себе цветы и понюхав их, он закладывает букет в подмышку и проходит мимо барда, поющего что-то о том, чтобы обернуться лентой в чужих волосах. — Эй, юноша! — вдруг произносит певец, прерывая перебор струн. — Раз уж букетик не вручат лично, дадите скромному барду цветок в награду за старания?       Вель останавливается и смотрит на незнакомца. От взгляда в бирюзовые глаза в нём пробуждается тревога, но Альвальди, хмыкнув, протягивает ему астру.       Бард перехватывает его руку, и ветер вдруг поднимается такой, что все звуки исчезают, кроме его воя и слов певца. Вель с ужасом смотрит на лицо Барбатоса и даже не может придумать, как выбраться из ловушки, пока Бог говорит ему: — Ветер с северо-востока пахнет кровью. Если Регинлейв хочет заполучить омеловую ветвь — пускай направляется туда.       В следующее мгновение кокон ветров разбивается, и Барбатос, как ни в чём не бывало, принимается наигрывать очередную незамысловатую мелодию. А Вель, чуть не потеряв букет, уносится к стойке Гильдии.

***

— Запись! Запись из Мондштадта! С пометкой «срочно»!       Двери малого зала для совещаний со скрипом раскрываются, когда одна из радисток проскальзывает в них, держа в руках диск с записью. Все разом замирают: аудиосообщений от посольства в Мондштадте не было больше года, и чиновники думают каждый о своём. Синьора, только начавшая читать отчёт, смотрит на радистку исподлобья, пока пара слуг принимаются подключать проигрыватель. — Вы уверены, что из Мондштадта? — Да, причём… ух, — девушка делает долгий выдох, пытаясь прийти в чувство, и отдаёт диск одному из слуг. — Причём прислано было через Гильдию. Я не знаю, кто говорит, но мы первые полминуты прослушали, там просто полный… — Я вас поняла, идите.       Радистка отдаёт честь и убегает из зала, спасаясь от внимательного взгляда Пьеро. Основатель щурится, недовольный срывом совещания, но когда слуги предлагают включить воспроизведение, только кивает. Панталоне рядом без всякого интереса протирает очки, сидящий напротив него Дотторе, только что отчитывавшийся о результатах исследований Разрывов, демонстративно спит, откинувшись на спинку стула. Другие не смеют на него даже смотреть, когда спица начинает двигаться по диску. — Запись идёт.       Слышится шуршание, потом чирканье, как от спички, и тяжёлый вздох. Скрипит стул, после чего наконец звучит голос, который Пьеро в первые секунды опознаёт, как голос сестры, пока Синьора не выдаёт тихое: «Это Лив?» — Итак, сегодня у нас… четырнадцатое апреля пятьсот двадцатого года, офис Гильдии Искателей приключений, Мондштадт. Производится запись материалов дела о массовых убийствах и контрабанде, отчёт выполнен майором второго специального карательного отряда Дисциплинарной комиссии Фатуи и старшим инспектором Дисциплинарной комиссии Фатуи Региной Лив Гёрлейст, номер шеврона сто одиннадцать, сорок восемь, ноль два, — небольшая пауза завершается долгим выдохом и скрипом стула. — Майор Гёрлейст, хочу вас предупредить, что курить в кабинете секретаря Гильдии запрещено. — Что, твои бионические моторы в корпусе закоптятся? Извини, кукла, но я иначе это в жизни не запишу, а она мне светит чересчур долгая. Так вот, — шуршат страницы, а Синьора переглядывается со ставшим хмурым Панталоне. — Десятого апреля пятьсот двадцатого года мною при пересечении, э-эм, безымянного ущелья на границе Вольфендома, королевство Мондштадт, был обнаружен раненный сотрудник пограничной службы Григорий Валерьевич Сатин, а также ящик контрабанды пуль девять на восемнадцать без необходимых маркировок и документов соответствия. По информации, полученной от Сатина, стало известно, что группа неких торговцев… в сопровождении, — в этот момент голос у Лив ломается, и она давится сигаретой, — в сопровождении архитектора Ордена Бездны, использующего имя Ливтрасир, наняла Сатина для сопровождения груза в Мондштадт. Он не был уведомлен о содержании ящиков, а потому, когда заметил боеприпасы, контрабандисты напали на него и связали. Утром десятого апреля, между семью и десятью часами утра, на контрабандистов в уже упомянутом ущелье напал Орден Бездны. Сатин смог развязаться и скрыться под разрушенной телегой, но получил ранение в правое плечо и множество ушибов от пуль, попавших в бронежилет. В десять двадцать утра я обнаружила Сатина в состоянии обморока от потери крови. Неподалеку обнаружился ящик с уже упомянутыми мною патронами девять на восемнадцать без маркировок, сопроводительных документов и опознавательных знаков.       Небольшая пауза, во время которой слышится только тихое бормотание и скрежет стула. Чиновники бросают друг на друга нервные взгляды, Дотторе выпрямляется и хлопает себя по щекам, вслушиваясь в запись. Воспользовавшись паузой, Синьора подтаскивает к себе записную книжку и начинает делать пометки, поправив роговые очки на переносице. Панталоне нервно отстукивает ритм по столу. Метель за окном завывает, скрывая разверзнувшийся в небе очередной Разрыв у Метелинска, который уже через пару дней будут штурмовать Капитано и Тарталья. Холод пробирает всех, и почти истеричный вздох Лив на записи не облегчает никому жизнь. — В ночь на двенадцатое число в небе над Драконьим хребтом раскрылся Разрыв. Днём я вместе с группой от Ордо Фавониус по их просьбе проследовала на Драконий Хребет. В ходе исследования зоны Разрыва была обнаружена… пещера, в которой пытали, а затем расстреляли группу из восьми снежнянских учёных, изучавших аномальные погодные явления в зоне Драконьего хребта. Троим женщинам нанесли по пять-шесть ударов холодным оружием и прижигали кожу, признаков насильственного полового акта или надругательства над трупами обнаружено не было. Один из мужчин, Олег Евгеньевич Карасин, совершил самоубийство, приняв таблетку с лягушачьим ядом. Остальных многократно избивали. Главу… экспедиции, Игоря Романовича Насонова… — она останавливается и прокашливается. — Ох, блядь, мне даже описывать мерзко. — Дать вам воды? — Лучше водки, — хохотнув над собственной странной шуткой, она продолжает. — У Насонова, кроме ударов по рукам, лицу и в районе грудной клетки, также повреждены половые органы. Половой член был разрезан на две части и вывернут внутренней частью наружу, тестикулы убийца вырвал, видимо, вручную, учитывая характер повреждений ткани мошонки. Скорее всего, скончался первым, так как на нём не было пулевых ранений. Остальные учёные были расстреляны немаркированными пулями…       Ужас одолевает чиновников. Начинается шуршание, кто-то возмущённо шепчет, из-за чего запись приходится приостановить. Дотторе, выхватив у Синьоры один из листочков, в несколько движений схематично зарисовывает описанное, чтобы продемонстрировать коллегам. Один из помощников Панталоне встаёт и выбегает из зала, держась за рот. Пьеро смотрит в сторону проигрывателя с расширенными глазами. Он не думал, что услышит племянницу впервые за эти годы по такому поводу. Но больше всего его пугает ровный тон, которым она произносит эти страшные слова. — Царицы ради, Зандик! Убери от меня эту дрянь! — взвизгивает Синьора и отбрасывает от себя листок. — Замолчите все! Включите дальше запись.       Слуга подчиняется, и в образовавшейся тишине снова начинает рокотать голос Лив. — …немаркированными пулями патрона девять на восемнадцать. В ночь на четырнадцатое число я отследила двух курьеров, что пытались забрать с собой пули из ущелья у Вольфендома, из чего я делаю вывод, что это не первая партия, поступившая в Мондштадт. Из-за… горного обвала на границе Мондштадта и Ли Юэ курьеры погибли под камнями, не дошли до пункта назначения. Чтобы отыскать пункт назначения пуль, я приняла решение наложить на них заклинание отслеживания. Ночью с помощью него попытаюсь отыскать место хранения основных запасов контрабандистов, — снова чиркает спичка, и Катерина тихо сетует, что Лив слишком много курит. — Да, Кать, я курю, и курю много. Прости меня, грешную! У меня тут что не день, то расчленёнка, угрозы и ебанина, дай мне хоть одну приятность в жизни оставить! Так вот… со мной связался уже упомянутый Архитектор Бездны Ливтрасир, заявил, что хочет использовать контрабанду пуль в провокации. И угрожал, что лишит меня головы, но на фоне общего пиздеца это сущая мелочь. Запрашиваю выдачу разрешения на реагирование и пресечение угрозы суверенитету и безопасности Снежной. Учитывая методы Ордена Бездны и использование пуль и, скорее всего, оружия Фатуи в целях, не соответствующих ни приказам, ни действующим законам Северного Королевства, у меня есть основания полагать, что планом Архитектора является выставление Снежной как агрессора и организация террористических актов на территории Мондштадта для убедительности данного обвинения. На данный момент я не имею ни полномочий для законного проведения расследования и противостояния Бездне, ни возможности их получить, так как руководство филиала Фатуи в Мондштадте может быть замешано… — Лив!       Новый голос врывается в запись. Пьеро подбирается, Синьора немного удивлённо открывает рот. Хоть он и звучит на пару тонов ниже и намного громче, чем раньше, всё, и интонации, и тембр, говорит о том, что они слышат Веля. — Что? — Я встретил Барбатоса, он сказал, что на северо-востоке происходит какая-то хрень и тебе нужно торопиться туда!       Тишина в записи прерывается скрипом стула и шорохом одежды. Оставшиеся чиновники начинают тихое обсуждение услышанного, кто-то говорит о необходимости срочно подписать приказ, кто-то — о том, что оснований для этого недостаточно. Синьора смотрит на стол и трёт виски. Последняя фраза становится началом всеобщей истерики. — Там граница Монда и Ничейных земель ведь? Принеси мои рабочие вещи, я за Альберихом.       Игла скрипит, и запись прерывается.       Слуги убирают проигрыватель. Чиновники начинают переговариваться, сначала шёпотом, потом постепенно их тон нарастает, пока не достигает истеричных воплей. Панталоне нервно протирает щёки платком, белая, как смерть, Синьора что-то чиркает в своих записях. Дотторе заглядывает в глаза Пьеро. Основатель сидит, уставший и ошарашенный, и тяжело выдыхает, прежде чем вскинуть руку.       Все замолкают разом, увидев этот жест, и только нервно переглядываются, готовые в любую секунду возобновить спор. — Синьора. — Да? — откликается она, параллельно убирая блондинистые кудри в высокий хвост. — В срочном порядке выдай Лив все необходимые разрешения, согласуй с Ланцовым. Ольга, — он поворачивается к сидящей рядом с ним секретарше, записывавшей каждое слово всё совещание. — Отправьте Тарталье письмо, чтобы после решения проблемы с Разрывом он немедленно отправился в Мондштадт. Организуйте всё: транспорт, быстрый пропуск на таможне. Чем быстрее он будет там, тем лучше. — Так точно.       И две женщины, секретарша и Предвестница, синхронно поднимаются, чтобы отдать все необходимые распоряжения.

***

      Под ногами тихо поскрипывает снег, сумерки под плотно стоящими елями кажутся бесконечными. Темнота таёжного леса поглощает звуки, забирается когтями лешего в самое сердце. Для Лиды это почти привычная обстановка. Живая, настоящая, куда лучше дворцовых коридоров. Та, с которой хочется слиться, в которой хочется раствориться, расщепиться на мелкие частицы.       Лес глухо рычит-скрипит деревьями, клокочет сумеречной птицей, шуршит зайцем по снегу. Лида научилась ходить, как мышь, сливаться с окружающей средой, как мышь. Мама говорила, что она родилась в день звезды мышиного цветка. Поэтому она не беспокоит лесных жителей — и надеется, что те не решатся на неё напасть.       Резко накатывает страх. Знакомая в своей омерзительности паника заставляет её рвануть, убежать от преследующего взгляда, но Лида упорно идёт вперёд. Пара лисиц, взвизгнув и распушив хвосты, выпрыгивают из укрытия и уносятся за спину девушки, пропадает клёкот птицы. Бездна, вырвавшаяся неподалёку, беспокоит природу, но Лида уже взглянула однажды ей в лицо и хочет всмотреться повнимательнее. — Люби, убей, люби, убей, — бормочет она, как мантру, продвигаясь вперёд, а злой ветер поднимается и бьёт её острым снегом в лицо.       Подойдя к краю леса, она ложится на снег и вытаскивает винтовку, смотря в прицел. Внизу — тёмная хижина. Почерневшие от сырости брёвна проглатывают свет. Покосившаяся крыша закрыта снегом. В окне стоит Катя, смотрит на неё с жуткой ухмылкой, прекрасно видит снайпера на большом расстоянии.       Быстро и привычно сняв СВД с предохранителя, Лида производит выстрел.       Тварь на секунду падает, а потом появляется снова с дырой во лбу, зарастающей прямо на глазах. Меняет обличие, облачаясь в тень. Покрывается мерзкой шерстью и высовывает алый язык, пока из окна не выпрыгивает огромный, гниющий заживо волк.       Лида перезаряжает винтовку и готовится стрелять.