Ежели Бездна — имя твоё...

I was lightning before the thunder.

— Imagine Dragons, «Thunder».

— По поводу поставок вооружения в Терновый порт… — Я думаю, нам стоит заказать его у кузнецов на месте, в Терновом порту достаточно мастеров. Обратимся, например…       Кэйа с трудом сдерживает зевок. Голова слегка кружится, сказывается недостаток сна. Джинн сидит за столом в окружении капитанов и слушает их отчёты, пытаясь распределить ресурсы так, чтобы при следующей атаке Ордена Бездны и появлении Разрыва они смогли быстро мобилизовать силы. С кавалерией уже закончили. Из-за недостатка рабочих лошадей было принято решение отправлять новичков в патруль с пехотинцами, а лейтенантов — на объезд молодых жеребцов. Благо, три года назад разродилось много кобыл, и конюшни наполнились ржанием только-только окрепших жеребят. Это не восполнит кадровый недостаток, но даст Мондштадту хотя бы намёк на былое величие кавалерии Анемо Королевства. Думая об этом, Кэйа смотрит в документы, подписанные Джинн, прикидывает, во сколько обойдётся Ордену новая амуниция. С трепетом представляет, как будет нестись по полю. Всё же лошади были его маленькой, скрытой страстью. Наверное, поэтому он смог быстро заменить Дилюка на посту ротмистра и принять на себя управление кавалерией — почти все жеребцы и кобылы, работавшие здесь, знали Кэйю с детства.       Слышится топот и чей-то возмущённый крик, потом короткая ругань. Кэйа, переглянувшись с Джинн, привстаёт со своего места. Но идти куда-либо ему не приходится: распахивается дверь, показывается бледное лицо Лоуренса, а за ним в кабинет протискивается Лив. Карательница находит глазами Кэйю, тяжело дышит — явно долго бежала. Лоуренс открывает рот, чтобы что-то объяснить, но Лив перебивает его: — Разрыв у северо-восточной границы.       Больше Кэйе слышать не надо. Подскочив, он смотрит на Джинн. Гуннхильдр, вздохнув, обводит взглядом всех собравшихся и уточняет: — Лив, вы сможете определить точное местонахождение? — Да, но целая команда мне не нужна, — она наконец переступает порог и слегка вздрагивает от сквозняка. В одной майке и подвёрнутых штанах, заляпанных какой-то масляной субстанцией, с копотью на щеках, точно только что вылезла из печки. — Один человек от Ордо в качестве сопровождения, чтобы соблюсти процедуру, крюк я уничтожу самостоятельно. У границы с Ничейными землями есть поселения? — и карательница сама смотрит на карту, прищурившись. — В последнее время там возросла активность монстров, поэтому жители ближайших деревень были эвакуированы в город и Спрингвейл, — отвечает Эола, повернувшись к карте. — Несколько человек пропало, но, к сожалению, вряд ли они выжили. — Пропало? — Лив резко подаётся вперёд и почти в упор смотрит на разведчицу, пока та медленно отодвигается. — Какой возраст? Кто? — Три охотника в лесу затерялось, и ещё пара женщин лет сорока вышли к реке у руин и не вернулись. Мы весь лес прочесали, никого не нашли.       Лив отшатывается от неё и длинным ногтем указывает на схематичную зарисовку зданий у реки, как раз у самой границы Ничейных земель. — Тут? — Да. — Поняла, спасибо.       Кэйа подходит к Джинн, быстро ставит подписи на необходимые документы. Альбедо внимательно смотрит на него и на Лив, Эола хмурится, остальные капитаны провожают его взглядом, когда он без всяких церемоний берёт Лив за локоть и выводит из кабинета. Карательница не брыкается — только подстраивается под его широкие шаги и принимается вытирать щёки от грязи. — Откуда информация? — спрашивает Кэйа, когда дверь в здание Ордена за ними со скрипом захлопывается. Лив, хмыкнув, тормозит, сгибается и начинает расправлять штаны, чтобы они не натирали под коленями. — Не поверишь, Веля посреди площади схватил Барбатос и сообщил, что на северо-востоке Орден хочет что-то устроить, скорее всего, Разрыв. Ещё и прибавил, что там будет Мистелтейнн, — она наконец выпрямляется и одёргивает задравшуюся майку. Осматривает себя, словно осознав, как выглядит, и продолжает: — Я послала Веля за вещами и лошадьми, он знает, где их достать. А мне определённо надо переодеться, после чего я, в принципе, готова ехать. — Понял. Я тоже возьму кое-что из дома. У кузницы встретимся, — и, взмахнув рукой, Кэйа убегает в сторону своей квартиры, слыша за спиной треск электричества после перемещения Лив.

***

      Быстро переодевшись в дорожный плащ, Кэйа собирает сумку, мечется по всей квартире, пытаясь понять, взял ли он необходимое, и только после третьей перепроверки выбегает на улицу. В сумке тихо брякают зелья для усиления элементальной магии и для быстрого лечения, на поясе, под плащом, закреплено несколько метательных ножей. Бездна знает, что им может понадобиться, и Кэйа не хочет испытывать судьбу. Хоть они с Лив и бессмертны — это не значит, что смерть не будет для них потерей времени.       Преодолев все лестницы, он замечает Лив у стойки Гильдии. Замедляет шаг и, отдышавшись, бодро подходит к ней. На дублёнке, как брошь, закреплён небольшой камень в узорчатой рамке, чем-то напоминающий часть аксельбанта. Багровый самоцвет источает непонятную, обжигающую энергию, и Кэйа задерживает на нём взгляд. Лив, подписав какой-то документ, снимает повязку с головы, замечает, куда смотрит ротмистр, и тихо произносит: — Это мой Глаз Порчи. На всякий случай возьму с собой. — Это безопасно? — Лив отрицательно мотает головой и протягивает Катерине документ. Альберих замечает заголовок на снежнянском и уточняет: — Это что? — Так как у меня нет полномочий, чтобы проводить расследования, я отправила запрос на выдачу мне ряда разрешений, — она опирается на стойку и впивается взглядом в спину биокуклы. — Но мне ещё не успели их выдать, Катя только отправила зашифрованную запись запроса. Если что-то случится, эта бумажка станет моим чистосердечным признанием в превышении полномочий, и Снежная сможет сохранить хотя бы крупицу дипломатических отношений с Мондом. Не думаю, что королевствам сейчас нужна война из-за моих ошибок.       Кэйа только кивает и слышит мерное цоканье со стороны ворот. Три лошади, отбивая копытами по мостовой и чинно размахивая хвостами, приближаются к ним. Вель ведёт за поводья молодого коня, а за ним следует Дилюк. Лив без слов подбегает к брату и здоровается с Рагнвиндром, переглядывается с аристократом несколько секунд, после чего начинает закреплять сумку на седле. — Почему три лошади? — спрашивает рыцарь, уже зная ответ, и стремительно приближается к Дилюку. — Я поеду с вами.       У Альбериха голова болит от командного тона Рагнвиндра, и он перехватывает одну из лошадей, узнавая в ней кобылу, которую объезжал ещё жеребенком, пока её не продали Гётте. Погладив морду животного и почувствовав тёплое дыхание, хочет успокоить гулко бьющееся сердце, но не выходит. — Ты… нет, гражданским не место на совместных операциях Ордена и Фатуи! — Кэйа пытается скрыть дрожь в голосе, но, судя по хмыканью Лив, получается плохо. — Господин Рагнвиндр, я прошу вас вернуться домой и… — Два человека на разведывательной операции — недостаточно и неэффективно. Если откроется Разрыв, на поиски крюка у вас уйдёт больше времени, что может стоить всему Мондштадту очень дорого, — парирует Дилюк, становится жарко — его эмоции, пропитывающие пространство, пахнут раскалённым железом и горелой травой. — Зато ни я, ни Лив не можем умереть от случайной пули и ножа в спину, так что будь добр, иди домой! — Кэйа! — прерывает повысившего тон Альбериха, и они оба смотрят на оскалившуюся Лив. — Рагнвиндр дело говорит, нам нужен умелый боец и большой охват территории. Так что будь добр ты, засунь своё выборочное благородство себе в задницу и сядь уже на лошадь. Других вариантов здесь всё равно нет, рыжий ещё, судя по всему, на территории Снежной.       Кэйа, тяжело и немного показательно вздохнув, подходит к выбранной кобыле и начинает возиться с амуницией. Пытается спрятать за привычными действиями нервозность, но получается откровенно плохо. Он понимает это, когда Вель подходит и с насмешливым выражением протягивает ему мешочек с каким-то порошком. — Выпей, а то крышей поедешь. — Тебя манерам не учили? — не выдержав откровенного хамства, спрашивает Кэйа, но Альвальди просто пожимает плечами. — И я, и Лив росли во Дворце Её Величества. Так что учили, мы просто этим не пользуемся, — и, всунув ему порошок с подавителями, он уходит к сестре.       Справившись с амуницией, Кэйа убирает порошок в один из карманов сумки, снова всё проверяет и одним прыжком взбирается на кобылу. Она ржёт и взбрыкивает, словно чувствует нервозность наездника, встаёт в свечку, но Альберих и не с такими лошадьми управлялся. Ткнув её в круп каблуками, он удерживается в седле, а после, не оглядываясь, быстрым шагом выводит кобылу за ворота. Позади звучит голос Дилюка: «Сейчас угомонится», а Кэйе хочется рвать и метать. Страх за, пожалуй, единственного родного ему человека, хоть и такого далёкого и недосягаемого, словно звезда на небосводе, сжирает его, проникает в вены, ломает кости. Он уловил в себе это ещё в подростковом возрасте, когда вдруг в нём проявлялось желание запереть Дилюка в каком-нибудь подвале, стоило Рагнвиндру вернуться со службы раненным. Сейчас же всё намного серьёзнее. Кэйа сам умер, когда Лив в прошлый раз закрыла Разрыв. И только Бездна знает, что с ними может произойти во время этой вылазки.       Рядом пристраивается Лив на вороном коне. То ли что-то уловив в его выражении лица, то ли сделав вывод из его минутной истерики, она оглядывается на отстающего Дилюка и тихо произносит на каэнрийском: — Страшную историю хочешь? — Вообще не время, — глубоко вздохнув, Кэйа наконец поднимает голову и, чуть удобнее устроившись в седле и сбавив темп, принимается поправлять ворот плаща. — А я всё равно расскажу. В апреле пятьсот четырнадцатого года рядом с Дворцом открылся Разрыв, и из-за ошибок командования в жерло Бездны были брошены дети из первого и второго спецотряда, — Альберих смотрит на бесцветное лицо Лив и невольно ёжится от того, насколько безжизненной выглядит девушка. — У меня половину соотрядников затянуло в Разрыв. Подругу, Алису, тоже одна тварь схватила и потянула к себе. А я не придумала ничего лучше, чем прыгнуть на неё, и попала ногой ей в пасть. Она мне её так переломала, что пришлось штифт вставлять. Но боль от перелома и восстановления забылась, а вот глаза тех, кто там умер, я до сих пор помню. И глаза приютских детей, которых мы смогли защитить от Бездны — тоже помню. И лучше я десять раз ещё подставлюсь, но вытащу товарищей и спасу гражданских, чем буду снова стоять на массовых похоронах. — Это ты так намекаешь, что ради Дилюка сунешься в Бездну? — уточняет Альберих и невесело хмыкает, расправляя головные крылья, как только они пересекают мост. — Да. И тебе советую не показательно страдать, а заранее приготовиться сделать то же. Мы же не можем умереть, в конце концов.       Строптивая кобыла Дилюка, стуча копытами, нагоняет их и громко ржёт, и её голосу следуют их лошади. Кэйа гладит свою по гриве, чувствуя, как в душу возвращается спокойствие, потом оглядывается, смотрит на каждого из их маленького отряда. Капитан кавалерии Ордо Фавониус из грешного рода, винодел-аристократ, спаливший половину Снежной, и карательница Фатуи с птичьими крыльями и мрачным прошлым — абсурдная команда для спасения целого региона, но Альберих понимает, что с ним сейчас действительно лучшие. — Предлагаю обогнуть Монд через границу Вольфендома и там поехать по дороге к границе Снежной, но свернуть у реки Везер и вдоль её берега как раз доехать до руин у Ничейных земель.       Две пары глаз почти синхронно моргают, Дилюк бормочет тихое и многозначное «хмпф», и наездники, один за другим, слегка ткнув лошадей ногами, переходят на рысь.

***

      Рассвет встречает их на трёхчасовой стоянке. Ветер треплет молодой камыш, воды Везер бойко шумят. Лошади толпятся на спуске и громко прихлёбывают, обмахиваясь хвостами от кусающих комаров. Дилюк в одной рубашке молча курит, сидя на поваленном у берега бревне, и смотрит на розовеющий от солнца горизонт. Кэйа, только проснувшийся, с трудом поднимает одеревеневшее тело, осторожно подтягивает на лежащую рядом Лив пальто Рагнвиндра и подходит к реке, чтобы быстро умыться. — Было что-то? — спрашивает Альберих и, зачерпнув ледяной воды в ладонь, подносит ко рту и быстро выпивает. — Нет. Всё чисто, — вздохнув, отвечает Дилюк.       Первой на часовую вахту заступил Кэйа, его сменила Лив, потом уже проснулся Дилюк. Обрывчатый сон не утолил усталости, но Кэйа понимает, что не может жаловаться. Гёрлейст пришлось хуже всех, но она настояла, чтобы они отдали ей среднюю вахту. Странное благородство и альтруизм, проявляющиеся в мелочах, ломают все привычные стереотипы о поведении Фатуи, и Кэйа в этот странный предрассветный час осознаёт, насколько ограничено его мышление.       Взглянув на сжавшуюся в комок под тулупом девушку и её розовеющие щёки, он обходит её и садится рядом с Дилюком. Он весь дрожит, держит в руках Пиро Глаз Бога, но тот всё равно не помогает ему согреться. Стряхнув росу с зеленеющей травы, Кэйа расправляет крылья и укутывает одним Рагнвиндра. Дилюк, хмыкнув, тушит тлеющую сигарету и вдруг ложится Альбериху на колени. У Кэйи, кажется, в этот момент что-то ломается в голове, он глупо моргает и только пододвигает крыло, чтобы спрятать чужие ноги. Красные кудри раскинулись ярким полотном. Сердце Альбериха заходится в диком танце. Кэйа не знает, куда деть руки, как-то неловко и неудобно пытается устроить их за собой, но ширина бревна не позволяет. Дилюк, задвигавшись, принимает удобное положение и тихо вздыхает. — Люк? — М? — Ты чего? — Греюсь, — лаконично отвечает он, и всё погружается в тишину.       Не слышно птиц, насекомых, только шум воды и шёпот ветра. Поля перед ними зелёными волнами плещутся под руками Анемо Архонта, кромка елового леса очерчивается золотистыми солнечными лучами. Светило, важно поднимаясь на востоке, освещает дорогу. Вдали виднеются полуразваленные башни столицы какого-то древнего княжества. Кэйа не знает, как они сохранились, ведь по оценкам учёных эти руины пережили войну Архонтов. Но острые башни и зубчатые стены странным зверем проступают из тумана под напором солнечного света, и Кэйа глядит на них, пока не замечает странную вспышку. — Люк, руины. — Что?       Дилюк выпрямляется, выплёвывает попавшую в рот красную прядь и смотрит на то, как в провалах окон словно взрываются фейерверки. Небо приобретает странный зеленоватый оттенок, будто они смотрят на него через бутылочное стекло. Кэйа встаёт и, перешагнув бревно, подходит к Лив. — Лив, проснись, — она что-то тихо и капризно бурчит, вспушённые от влажности волосы слегка искрятся. — Ли-ив.       Он трогает её за плечо, и девушка, испуганно вздохнув, резко садится. Немного ошарашенно хлопает ресницами, смотрит двумя ярко-голубыми глазами без намёка на Скверну, и в её выражении лица нет и капли уже ставшей привычной насмешки или злобы. Поведя носом, она смотрит на тулуп, хмурится и одним чётким движением снимает его с себя, чтобы отдать Кэйе. — Спасибо. Секунду, я умоюсь, голова вообще не работает.       Лив встаёт и, слегка прихрамывая на правую ногу, словно ей трудно её разогнуть, спускается по пологому берегу к реке. Кэйа возвращается к Дилюку и отдаёт тому пальто, поправляет своё, застёгивает на несколько петель, чтобы спрятаться от пронизывающего ветра. Лив недолго умывается, потом куда-то исчезает и через пять минут возвращается, тихо ругаясь на мошкару. Взяв из сумок фляги, наполняет их водой, напевает под нос. Словно не замечает вспышек в руинах — но Кэйа по тому, как напряжены её крылья, понимает, что карательница прекрасно видит неестественный фейерверк. Ещё раз умывшись, она наконец возвращает фляги к сёдлам, достаёт из специальной сумки морковки и скармливает по одной каждой лошади. — Давно это? — Я тебя сразу разбудил, — отвечает Кэйа и подходит к своей кобыле. — Понятно.       Порывшись в сумке, она откапывает лицензию и смотрит на магическую карту. Одновременно с этим берёт сигарету и подходит к Дилюку, и тот, встав, помогает карательнице прикурить. Вглядываясь в схемы на карте, они уже вдвоём дымят и высматривают лучший подход к замку. — Тут болото, зато нас не будет видно, — говорит Лив и указывает в нужное место. Кэйа тоже приближается и заглядывает в карту. — Но выбраться будет тяжело. Может, вдоль реки поедем, через рощу? — Потеряем много времени, — мотает головой Дилюк и тычет пальцем в зону у начала болота. — Вот здесь, судя по тому, что мы видим, у замка в основном слепая зона, и есть шанс не увязнуть в болоте. — Можем оставить лошадей рядом, если они не разбредутся, — вставляет Кэйа и смотрит на то, как животные, не жившие вместе, дружно сбивают комаров с крупов друг друга. — Пойдём через болото пешком. — Да, можно. Так больше шансов, что они нас не заметят, и мы сможем собрать хоть какие-то доказательства.       И они, переглянувшись, седлают лошадей.

***

      Болото, иногда глухо ухая при выпуске газов со дна, спокойно зеленеет среди деревьев. Лив, крадучись, идёт впереди, как самая лёгкая, и прощупывает землю копьём. За ней следует Дилюк, процессию замыкает Кэйа, готовый в любой момент подхватить кого-нибудь и вытаскивать из трясины. Ветер жутко шуршит деревьями, земля под ногами стонет. Свежий запах воды не вселяет доверия — она означает для них возможную скорую смерть, причём не самую приятную. Полуразваленные стены замка похожи на ощетинившегося дракона, состоящего из камня. — Это олень? — вдруг прерывает тишину Дилюк и указывает на торчащие рёбра. Они белеют среди зелени и мха, обглоданные, и от одного взгляда на них у Кэйи идут мурашки по коже. — Скорее оленёнок, очень мелкий, — откликается Лив и идёт вперёд.       Лошадей оставили с вещами позади. Они устроились в пролеске, пощипывая молодую траву, и всем своим видом показывали, что после ночи на ногах никуда не сдвинутся без необходимости. Сейчас, чувствуя, как очередной холмик под ним начинает медленно опускаться, Кэйа жалеет, что они не поехали вдоль реки. — Лив, может, нам переместиться? — карательница оборачивается на него и стреляет взглядом в сторону Дилюка. — Я уже перетаскивал двоих. — Да я сама могу вас перетащить, просто энергии уйдёт много, и сильный элементальный выброс заметят. Поэтому лучше пешком.       Кэйа кивает, и они возобновляют шаг.       Когда до суши и замковой стены остаётся несколько метров, несколько птиц испуганно вопят и улетают ввысь. Следующим Кэйа слышит треск деревьев, а когда быстро осматривается, замирает на своём месте. Дилюк делает то же, Лив встаёт в стойку и выставляет копьё.       Между елей и осин притаился огромный волк. Красный язык с розовой серединой почти касается с земли, слюни капают с морды. Огромные глаза внимательно наблюдают за действиями каждого. В его запутанной шерсти Кэйе виднеются лица. Он призывает меч и поудобнее перехватывает рукоять, готовясь обороняться, краем глаза ловит схожее движение у Дилюка.       Волк, храпнув, весь подбирается, делает несколько шагов назад, потом пронзительно воет и молниеносно кидается в сторону Лив.       Карательница исчезает прямо из-под его лапы, материализуется сверху и с размаху бьёт копьём ему в хребет. Животное брыкается и подскакивает, почти цепляет пастью её плечо, но Лив, не касаясь земли, перемещается ближе к Дилюку. С меча Рагнвиндра в то же мгновение слетает феникс. Огненная птица несётся, опаляя мох, и впивается в бок волку. Воняет горелой шерстью, тварь скулит, но вместо того, чтобы отступить, исступлённо бросается на них.       В воздухе пахнет сталью, Дилюк делает один чёткий замах, от которого Лив приходится отскочить, и разрубает морду волка пополам. Нижняя челюсть твари почти отваливается, показывается внутренность алой, вонючей пасти, Кэйа чувствует гниение, но волк продолжает бежать на Лив. Словно выбрал карательницу целью, но она больше не прыгает, а только ударяет тварь в глаз. После этого волк отшатывается, начинает скулить, Дилюк заносит меч для нового рубящего удара, и только Кэйа хочет порадоваться, что они быстро и без потерь смогли разобраться с ней, как его со спины накрывает огромная туша.       Он валится в болото, ногой попадает в трясину. Новый гнилой волк рвёт когтями его пальто и щёлкает пастью где-то у ушей. С трудом вытащив руку из-под тела твари, Кэйа призывает меч в руку и втыкает ей в бок. Снова пахнет палёной шерстью, руку кусает электричество — это Лив бросилась ему на помощь, пока Дилюк разбирается со вторым волком.       Кэйа, кажется, выдаёт что-то матерное, ведь он начинает погружаться в болото и одновременно с этим тварь, совершенно не смущённая тем, что в неё воткнули копьё и меч, прокусывает ему плечо. Боль прошивает тело, челюсти животного дробят кость. Кэйа всхлипывает, закатывает глаза, с трудом слышит крик Лив. Нижние лапы впиваются ему в ноги, тварь словно решила разорвать его на куски. Барахтаясь между вонючим, гнилостным телом и трясиной, он ещё раз пытается нанести удар, но правая рука не может сдвинуться. — Дилюк? Дилюк! — зовёт Лив и потом вдруг вскрикивает от боли.       Слышится и голос Рагнвиндра, который сразу же затихает, сменяясь шумом воды. Давление усиливается, становится трудно дышать не только из-за смрада, но и из-за воды, попавшей в лёгкие. Кэйа стремительно погружается в трясину, болото, хлюпая, засасывает его, грязь налипает на одежду. Альберих не знает, как ему дёрнуться, не чувствует конечностей. Начинает неистово барахтаться в попытке вылезти, но ведущая рука оказывается полностью обездвижена. Кэйе остаётся только судорожно откашливаться и ждать, когда он сможет выбраться из болотного плена. — Сколль, Хати.       Мужской голос прерывает пытку, и волк, подняв пасть, вцепляется в грудь захлёбывающегося Кэйи так, что тот перестаёт тонуть в трясине. Не успевает Альберих выплюнуть всю воду, как его прожигает новая боль — состоящие из молний цепи сковывают его руки и ноги и вытаскивают из трясины, подчиняясь движениям неизвестного. Волк, заскулив, отходит на несколько шагов, и Кэйа, не соображая от боли, всё же умудряется разглядеть Лив. Она лежит рядом, красная кровь из её головы пачкает мох, придавая ему тошнотворный цвет. Слегка поворачивает голову и видит, как Дилюка вжала в землю другая тварь. На нём нет серьёзных повреждений, но он, кажется, без сознания. Лица незнакомца Кэйа не успевает разглядеть, как цепи снова впечатывают его в землю. — Надо же, Хугин и Мунин сами прилетели ко мне. Очень, очень удачно. Господин будет очень, очень доволен. Сколль, возьми Мунина, — после этих слов тварь возвращается к Кэйе и цепляется зубами на его плащ. — Хати — Хугин. А этого… человека я отнесу сам.       И Кэйа, не выдержав больше боли от прожигающих его цепей и сломанных костей, отключается.

***

— Удивительно. Мы искали их пятьсот лет, а они всё это время были в Мондштадте, — первые слова, которые слышит Лив, просыпаясь после удара.       Кажется, она снова умерла. Затылок ужасно болит, голова почти буквально раскалывается. На шее ощущается липкость, всё вокруг воняет гнилью и кровью. С трудом сфокусировавшись, она видит лежащего у стены Дилюка, потом с трудом поворачивается на другой бок, чтобы заметить Кэйю. Он обмотан странными цепями, удивительно похожими на Громовые оковы, и злость разливается по венам вместе с болью.       «Посмели использовать моё же заклинание против меня», — сформировывается первая чёткая мысль, и Лив, собравшись с силами, начинает вставать.       Мужчина, стоявший у дверей, оглядывается на неё со смесью безумного восторга и ужаса. Гёрлейст поднимается, цепляясь за холодную стену камеры, и быстро осматривается. Рядом с их пленителем стоит женщина лет сорока в плотном защитном костюме. Из-за двери выглядывает отвратительная морда волка с болтающейся нижней челюстью. Не придумав ничего лучше, она пытается накинуться на женщину, но вдруг её ноги оплетают цепи, и карательница больно падает на пол, на несколько секунд теряя дыхание. — Ну что же вы, дорогая Хугин, себя не бережёте, — смеётся мужчина, и в его руках мелькает странный артефакт.       Лив пытается запомнить его лицо до щербинки между зубов, смотрит на поседевшие волосы, желтушный цвет кожи, мутные карие глаза. Нельзя ни определить его национальность, ни дать ему точный возраст. Даже одежда у него какая-то непримечательная — серые плотные штаны, измазанные чужой кровью, простая куртка. Сверху кожаный фартук, прямо как у мясника. — Ты кто такой, ублюдок? — сплюнув собравшуюся во рту кровь, произносит Лив, и неизвестный улыбается. — Моё имя Вилмар, сын Зигфрида, — отвечает он и садится на корточки, чтобы схватить девушку за ворот и приподнять. — Я из одной из побочных, безродных семей, оставленных домом Альберих. — Ублюдок, в общем.       Щёку обжигает удар, но Лив теперь прекрасно видит почти растёкшийся звёздчатый зрачок. Сзади раздаётся стон, камера постепенно покрывается инеем, и Гёрлейст, пользуясь тем, что Вилмар отвлёкся на элементальное проявление Кэйи, подскакивает и резким движением вырывается из цепей, чувствуя электрический разряд, но не сбавляет темпа и выпрыгивает из камеры в залу. — Сколль, Хати, поймать её! — кричит Вилмар, и Лив не успевает сделать и нескольких шагов, как в неё влетает туша Сколля и впечатывает в стену.       Удар растекается новой гранью боли в затылке, но Гёрлейст успевает за волчьей тушей разглядеть странное устройство, похожее внешне на вертикальный гроб. Рядом с ним валяются человеческие тела, наполовину прожжённые, запах палёных трупов заполняет ноздри. Сколль прижимает её к каменной кладке, Хати, пытаясь тявкнуть рассечённой челюстью, прихрамывает к нему. Вскоре из камеры показывается Вилмар с Глазами Бога Кэйи и Дилюка. — Марьяна, запусти преобразователь и позови остальных. Господин не будет против, если мы используем её в качестве крюка, — говорит он и, отпихнув волка, срывает с ноги Лив артефакт.       Тот мерцает с тонким перезвоном, обжигает электрическом руки Вилмара, но Лив не обращает на это внимания. Она отчаянно брыкается, когда волк тащит её к телам, сжав плечо зубами, бьёт животное по морде, царапает ему глаза удлинившимися когтями. Рядом появляется названная Марьяной и два каких-то мужика, один из них в форме Фатуи. Перехватив у рявкнувшего волка Гёрлейст, они принимаются стаскивать с неё куртку, неаккуратными движениями рвут рубашку. Один хватает её за ноги, когда Лив умудряется попасть второму в область паха, и с силой бьёт по правому колену. Всхлипнув, Гёрлейст жмурится от боли — умелое движение чуть не сломало ей чашечку. Помощники не останавливаются, между попытками раздеть методично бьют по голове и закрепляют в неизвестной машине кожаными ремнями и металлическими скобами. За звоном в ушах Лив не замечает, как оказывается голой, и один из бугаев, мазнув по ней масляным взглядом, громко спрашивает: — Эй, Вилмар, а можно мы её потом, ну, того? — После того, как закончим с Мондштадтом, делайте, что хотите, — отвечает Вилмар, а когда Лив дёргается слишком резко и выпутывает одну руку из ремней, мужик в форме Фатуи ударяет её с такой силой, что она снова отключается.       Приходит в себя от режущей боли. Вилмар, поправив на себе фартук, перехватывает скальпель и умелым движением проводит им по груди, вспарывая кожу. Лив снова начинает трепыхаться, уже не сдерживает крик, когда инструмент проникает глубже. Куски мяса падают вниз, скобы натирают, а Вилмар совершенно не обращает внимания на её сопротивление. Он с помощью Марьяны втыкает в неё какие-то провода, трубки и закрепляет всё странным кристаллом. Лив сходит с ума от боли при каждом новом движении, истекает кровью, плачет и беспрерывно вопит, уже не имея возможности находиться в сознании. Мир теряет очертания, электричество из спины переходит в руки, перья вырываются из-под кожи. Закончив, Вилмар нажимает какую-то кнопку и отбегает, восторженно наблюдает за тем, как преобразовательная машина начинает гонять кровь Лив и одновременно убивает её, вытаскивая энергию. Механизм гудит, точно голодный зверь, девушка корчится от боли и кричит…       А потом всё затихает. Лив смотрит перед собой, но не слышит и не видит ни ошарашенного Вилмара, ни испуганно убегающую Марьяну, ни растерянных бугаев. Она не осознаёт ничего из реальности — но заглядывает в глубины своей памяти. Светловолосая высокая женщина в синих одеждах разминает пальцы с длинными ногтями, на её холодном лице нет эмоций. Лишь в серо-голубых глазах пылает дикое пламя победы, а звёздчатый зрачок почти светится. — Отлично. Один из моих лучших экземпляров, — улыбается и оглаживает щёку маленькой девочки, впервые пришедшей в сознание спустя столетия. — Она, конечно, нестабильна, но я успешно соединила кроветворную и половую системы Буревестника с телом наследника плоти Роновы. Перед нами то, что хотели создать наши предки, когда поглотили части божества. — Это извращение, Рэйндоттир, — звучит голос матери. — Нет, — учёная поворачивается к Верховной судье и улыбается. — Это — шанс Каэнрии на возрождение и победу в войне с Бездной и Селестией. Шанс человечества на господство в этом мире. Не плачь, Лиод. Фрия и Вотан не плакали, когда отдавали своего единственного сына.       На несколько секунд всё поглощает тьма, Лив слепнет, память растворяется, но прежде, чем она окончательно умирает и превращается в волну элемента, она произносит: — Ежели Бездна — имя моё!       Электрический импульс огромной силы вырывается из её тела, сжигает мышцы, трубки и провода, уничтожает корпус преобразователя. Железо расплавляется, доски, прятавшие окна, вместе с витражами вылетают наружу. Из остатков машины, обрастая новой плотью, вылезает Буревестница. Скалит заострившиеся зубы, покрывается перьями, хищно глядит сузившимися глазами на стоящих у стены мучителей, а потом кидается на них.       Слышатся крики, визги, треск костей. Первым она раздирает бугая в форме Фатуи, одним слитным движением, зацепившись когтями за кожу, отрывает кусок шеи. Кровь хлещет на его соратника, но тот не успевает булькнуть, как озверевшая Птица наскакивает, валит его на землю и, взявшись двумя руками, откручивает голову с жутким хрустом разделившегося позвоночника. Следующей умирает Марьяна — женщина, запнувшись, пытается перескочить через порог, но зубы Буревестницы впиваются в её плечо. Стремительно всасывая горячую кровь, Регинлейв не отрывается от неё, пока не утоляет первый голод, а рана на груди не затягивается. — Сколль, Хати, защищать! — командует Вилмар, но волки испуганно скулят и жмутся к стене, когда Птица смотрит на них в упор.       Осознав, что толку от них не будет, мужчина взбегает по полуразваленной лестнице к верхней галерее, но не успевает сделать и трёх шагов, как Птица взлетает и приземляется рядом с ним. Победно улыбается, взмахом серого крыла разбивает потянувшиеся к ней Громовые оковы. Вилмар пятится, валится назад, продолжает отползать, когда она медленно приближается, мерзко скребя когтями по полу. — Нет, нет, не может быть. Мы ведь проверяли на другой химере, нет, ты не могла вырваться…       Регинлейв только смеётся окровавленным ртом. — Тебе, грязнокровной твари, не дано понять величие глав Благородных Домов.       Вилмар вскрикивает, Лив пригвождает его к полу и, двумя руками вцепившись в него, наживую раздирает грудную клетку. Раскрывает её и достаёт ещё гулко бьющееся сердце, чтобы через секунду, не отрывая от артерий, сожрать его.

***

      С трудом проснувшись, Кэйа первым делом подтягивается к Дилюку и проверяет его пульс. Рагнвиндр без сознания, но дышит ровно, ротмистр замечает только пару царапин на лице. Удостоверившись, что его жизни ничего не угрожает, Кэйа встаёт, немного пошатывается и принимается осматривать их камеру. Под потолком небольшая бойница, в самой камере нет больше ничего. Снаружи скребётся волк, но его отгораживает железная дверь. Альберих подходит к ней и разглядывает, но не находит способа выбраться. Пробует призвать Крио, но тянущее ощущение пустоты заставляет его посмотреть на пояс, и он понимает, что артефакта там нет.       Кэйа несколько раз бьет по двери, но та не поддаётся. Была бы у него хоть капля сил — он бы тут все переморозил к Бездне, но Глаз Бога лежит где-то в карманах членов Ордена. Ещё раз ударив, уже скорее от бессилия, он оглядывается на оглушенного Дилюка, слышит пронзительный женский крик из-за стены и тяжело вздыхает. Селестия знает, что там делают с Лив, он надеется только на то, что у неё останутся целыми все конечности. В памяти всплывают трупы снежнянских учёных, потом звучит странное заклинание, которое использовала Гёрлейст для перемещения. Почему-то Кэйе кажется, что он слышал его не в первый раз, и что это — его шанс выбраться из камеры. Он открывает рот, и губы сами выдают строчки стиха: — Рыцарю мириться с таким злодейством не подобает. Ежели Бездна — имя твоё, на верность тебе я присягаю.       Белые перья вырываются из-под кожи, в ушах становится болезненно тихо. От пальцев по железной двери растекается иней — а уже через несколько секунд, когда мороз покрывает всю поверхность, металл рассыпается трухой. Кэйа смотрит на зарычавшего волка, но тут мир начинает звенеть от боли. Голос Лив, как гром, прокатывается по зданию, когда она кричит: — Ежели Бездна — имя моё!       Яркая вспышка света, всех членов Ордена откидывает к стенке. Волк, заскулив, с трудом тормозит когтями и закрывает нос, как обычная собака. Кэйе не нужно думать, откуда в помещении молния, а потому отскакивает и приближается к Дилюку. — Люк, Люк, проснись! — похлопав его по щекам, Альберих внимательно наблюдает, как винодел хмурится и приходит в себя. — Голова цела? — А? Что?.. — с трудом разлепив глаза, Рагнвиндр несколько секунд фокусируется, после чего кивает. — Да, всё цело. Меня каким-то заклинанием оглушили… — Это были Громовые оковы, или плохая пародия на них, не знаю, — выхватив нож из сапога, Кэйа вслушивается, распознаёт жуткие крики снаружи и быстро режет себе запястье. — Дай-ка. — Ты что делаешь?..       Испачкав пальцы в собственной крови, Кэйа мажет ей по щекам, шее, рукам Дилюка. Тот только ошарашенно наблюдает за происходящим и страшно краснеет, когда им обоим становится понятно, что Альберих почти лёг на него. Кэйа, отстранившись, продолжает собирать кровь и покрывать ей открытые участки тела Рагнвиндра. — Там сейчас злая и очень голодная Птица. Буревестники каннибализмом не занимаются, так что есть шанс, что за моей кровью она тебя не учует.       Закончив работу и внимательно осмотрев Дилюка, ротмистр кивает сам себе и встаёт. Помогает подняться виноделу, ловит взглядом каждое движение, удостоверяясь, что у того целы все конечности. В этот момент звучит предсмертный крик Вилмара, и они замирают, задрав головы. — Это… — Лив.       Дилюк, вздохнув, смотрит на Кэйю с выражением крайней усталости. — Зачем мы в это влезли? — Я — по долгу службы, ты — по той же причине, по которой по ночам по крышам летаешь, как голубь, — с лёгкой насмешкой произносит Кэйа и осторожно подходит к выходу.       Дилюк позади бормочет что-то про то, что он не голубь, а по меньшей мере сова. Они вдвоём смотрят на огромную залу со странным механизмом посередине, на разбросанные тела и сжавшихся в дальнем углу волков. Что-то прыгает сверху, и молодые люди удивлённо переглядываются. Лив, абсолютно голая, слегка шаркает и идёт в середину зала, обнимая себя. С неё падают перья, светлые кудри укрывают плечи. Она подбирает с пола разодранную майку и бельё и натягивает на себя, а потом резко оборачивается, прикрывшись крыльями.       Они недолго переглядываются, после чего Гёрлейст, нахмурившись, уточняет: — А зачем Дилюка в крови вымазали?       Рагнвиндр, выдав своё многозначное «хмпф», указывает на Кэйю. Тот растягивает губы в притворной улыбке и пытается принять какую-нибудь уверенную позу, но вместо этого просто глупо упирает руку в бедро. — Эм… я просто подумал, что тебя захватило звериное естество, и ты будешь не против перекусить… — И спрятал десерт от меня подальше? — не сдерживает смех Лив. — Кэйа, я не ем сладкое. Мне нельзя весить больше пятидесяти пяти килограмм, я иначе страшно раздаюсь в бёдрах. — Может, хватит обсуждать меня в контексте еды? — возмущается Дилюк и выходит вперёд, на ходу стаскивая с себя тулуп. Отдаёт его Гёрлейст, чтобы она оделась, и спрашивает: — Что здесь произошло? — Меня запихнули в ту машину, хотели сделать крюком для Разрыва, как я поняла.       Пока Лив надевает тулуп и ищет свои штаны и сапоги, она громко рассказывает о произошедшем. На моменте, когда Гёрлейст упоминает Рэйндоттир, ищущий их Глаза Бога Кэйа вздрагивает и смотрит на карательницу. У неё снова бесцветное выражение лица, словно Лив успела принять происходящее. Прокашлявшись, он уточняет: — Подожди, что ты сказала про столетия?       Дилюк оборачивается на него, прекратив рассматривать остатки машины, Лив же глубоко задумывается. Молчит несколько томительных мгновений, а потом говорит то, отчего у Кэйи в голове складывается пазл. — Судя по тому, что чистокровные каэнрийцы потеряли способность к размножению ещё во время катаклизма, а по моим воспоминаниям Рэйндоттир проводила эксперименты не первый год… нам с тобой лет по пятьсот. Даже больше — сейчас пятьсот двадцатый год, — в углу тявкает волк, и Гёрлейст прикрикивает: — А ну цыц!       Тот, что с разодранной пастью, припадает к земле, а второй загораживает собой раненного. Дилюк замирает, зачем-то трёт щёку, размазывая по ней кровь, а Кэйа, долго выдохнув, поднимается выше и находит разодранный труп. Вскрытая грудная клетка, выеденное сердце. Гёрлейст постаралась на славу, желая ответить своему мучителю. И почему-то у Кэйи не находится даже капли сочувствия к Вилмару или желания её осудить. Без всякой брезгливости он проверяет карманы трупа с остекленевшими глазами, забирает артефакты и быстрым шагом спускается в залу. — Так, камешки не забываем, — вручив Лив и Дилюку Глаза Бога, он закрепляет свой на поясе.       Неприятная пустота уходит, и Кэйа на пробу делает несколько ледышек. Удостоверившись, что силы не покинули его, смотрит на устройство, почти уничтоженное Гёрлейст, потом на останки, лежащие рядом. Сложно даже определить пол погибших, но что-то подсказывает Альбериху, что это — те пропавшие охотники и женщины, о которых говорила Эола. — Их хотели использовать… в качестве крюка? Как это вообще работать должно? — спрашивает Кэйа, но ни у кого нет ответа. Лив чешет не до конца зажившее место, в которое ей вставили кристалл, и пожимает плечами. — При смерти Архонтов выделяется огромное количество элементальной энергии. Из-за этого, как я читал, старый Мондштадт до сих пор окружён ветрами. Может, здесь тот же принцип? — предполагает Дилюк и указывает на разваленный корпус устройства. — Скобы, чтобы держать… — Там ещё были трубки, чтобы кровь перегонять, в ней обычно больше всего энергии концентрируется, — добавляет Лив и обходит конструкцию, чтобы заглянуть сзади. — О, тут что-то, похожее на предохранитель. Сгоревший. — Видимо, твой элементальный выброс он не выдержал.       Альберих смотрит на заднюю панель, но не может ничего понять, так как всё оплавилось. Лив поддевает ногтем одну из трубок, она отваливается, и густая кровь вытекает из закопчённой банки. Кэйа, закатав рукава, берёт в руки один из своих ножей и на ощупь находит и поддевает крышку. Мягкое стекло, неизвестно как сумевшее не расплавиться, начинает отваливаться и падает вниз, обнажая странный кристалл, покрытый сварившейся кровью. — Ровно такой же был во мне. Может, резонатор? — спрашивает Лив и жестом просит нож.       Кое-как отковыряв его, с руганью на жар, она осматривает камень. Он странно сияет синим и золотистым, сам прозрачный, но где-то внутри виднеется фиолетовая грязь. Кэйа достаёт из внутреннего кармана платок и прячет в него самоцвет. — Знаете, я понимаю, что это трата времени, — растирая руки, немного неуверенно начинает Лив и смотрит на молодых людей, — но, может, в реке помоемся? Я в крови вся, ты в крови, ты вообще в грязи от трясины, — поочерёдно указывает на каждого, а её головные крылышки опускаются за ушами. — Я бы, честно говоря, чем-нибудь перекусил. Можно рыбой, — добавляет Дилюк и осторожно обходит чьи-то кости, направляясь к выходу. — Ну, всё равно и так и так вернёмся к вечеру, — соглашается с ними Кэйа, и они удаляются из жуткого замка.

***

      Тёплое солнце ласково греет берег. Лошади, откликнувшиеся на свист, стоят на холме и жуют траву. Лив стоит по пояс в воде и методично отмывает крылья и их одежду от крови. Умытый Дилюк греется под собственным тулупом у костра, его рубашка, уже выстиранная девушкой, болтается рядом на ветке. Кэйа, в разодранном пальто и нижнем белье, переворачивает поленья и угли и следит за тем, чтобы пойманная у берега рыба прожарилась со всех сторон. Умиротворённая атмосфера весеннего похода совсем не бьётся со всеми страшными событиями, но почему-то в голове пусто, и ничего не может нарушить его спокойствия. — Так, пули контрабандой завезли на Драконий хребет и расстреляли там учёных, которые занимались изучением природных аномалий. Тут построили целое устройство, чтобы делать из людей крюки для Разрывов. Один вопрос: зачем и нахуя эти сложные манипуляции Ордену? — беседует Лив с Дилюком, который вдруг оказался крайне заинтересован во всех подробностях странного дела. — «Зачем» и «нахуя» это два разных вопроса, — отвечает ей Рагнвиндр и закуривает. — Ответ истинного снежнянина. У тебя точно нет никого из моих товарищей в роду?       Вопрос остаётся без ответа, и Дилюк отводит взгляд в сторону замка. Они старательно не смотрят на почти голую девушку в воде, а Лив, совершенно не стесняясь, даже не особо прикрывается. Кэйа не хочет на неё ругаться из-за этого, но после очередного неловкого взгляда всё же выдаёт: — Scheiße, Лив, Архонтов ради, у тебя совсем нет чувства стыда? — Есть, но как я уже говорила — женщины совершенно не в твоём вкусе, поэтому бегать тут и прятаться, как девственница на оргии, я не собираюсь, — впрочем, она наконец натягивает на себя мокрую майку, неудовлетворённо проходится пальцами по дырками и вздыхает. — Ладно, лучше это всё равно выглядеть не будет, нужно снова весь гардероб менять. — Зайдём к Лотти, когда вернёмся в город, мне тоже нужно пару вещей прикупить, — Кэйа тянет руку, и Дилюк отдаёт ему портсигар. — Не знаю, правда, как мы полуголые поедем в Монд. Сцена будет невероятная: капитан кавалерии и неизвестная в драных вещах сопровождают мастера Дилюка с царапинами на лице! — и, поддавшись актёрскому порыву, он повышает голос и выводит какие-то фигуры в воздухе.       Дилюк сильнее натягивает тулуп на плечи, но тихо смеётся и краснеет. Лив проходит сзади и развешивает мокрые вещи на ближайших деревьях, стараясь сделать так, чтобы их обдувал ветер. Рагнвиндр, о чём-то раздумывая, вдруг хмыкает и смотрит Кэйе прямо в глаза. — Можем заехать на винокурню, там никто не удивится. — Хороший вариант! — отвечает Лив раньше, чем Кэйа успевает сообразить, плюхается на траву у костра и укрывает голые ноги крыльями. — Может, у Аделинды или горничных найдётся какая-нибудь рубашка. — Найдётся.       Быстро перекусив, они молча сидят и ждут, когда одежда хотя бы немного подсохнет. Полуденное солнце греет кожу, мысли текут медленным потоком. Кэйа с прищуром наблюдает за своими спутниками. Дилюк задумчивый, но на его лице больше нет той мрачной, почти похоронной хмурости. Его не назвать весельчаком — но словно он наконец смог расслабиться, и напряжение Рагнвиндра перестало давить на окружающих. Лив выглядит сонной, светлые волосы безусловно ей идут, и ставшее совершенно юным лицо розовеет от лёгкого холода. Кажется, что-то в них изменилось за сегодня, и Кэйа уверен, что остальные замечают и в нём нечто новое. — Лив, — Гёрлейст поворачивает голову к заговорившему Дилюку и внимательно на него смотрит, пока он собирается с мыслями. — Может ли… может ли Предвестник выйти из Фатуи? — Смотря, что ты подразумеваешь под «выйти», — отвечает девушка и вытягивает ноги к костру. — Всем Предвестникам присваивается статус «Ликвидация» первого уровня, поэтому в большинстве случаев, если Предвестник хочет выйти из организации — ему приходится умереть. Один раз был Тарталья, который дожил до пенсии, я с ним встречалась в начале своей службы — классный дед был. Рассказывал много интересного, но только после того, как мы называли свой статус по системе ликвидации. Очень бережно относился к гостайне. — То есть выйти из организации до пенсии нельзя? — уточняет Дилюк со странной настойчивостью, из-за которой Лив хмурится. — Даже если и можно, таких прецедентов не было.       Говорит, как отрезает, а Дилюк, вдруг засуетившись, достаёт из своего тулупа перчатку. На ней блестит сфера Глаза Порчи, и Лив принимает её с опаской, не понимая, что от неё хочет Рагнвиндр. — Его… его мне передал отец перед своей смертью. Он почти не использовался до того, как я его забрал. Я бы не думал об этом, но ты сказала, что он из специальной серии для Предвестников, и… — И ты думаешь, был ли твой отец Предвестником, я поняла. Нет, не был, иначе я бы знала, но мог быть кандидатом или ближайшим помощником и заслужить подобный подарок от кого-нибудь из Предвестников, — она принимается рассматривать перчатку, словно может найти ответы, а уже через пару минут пушит головные крылья, догадавшись. — Сколько тебе лет было, когда твой отец умер? — Восемнадцать. — Только исполнилось? И мать свою, как я понимаю, ты не знаешь?       Цепкие глаза ищейки, напавшей на след, вглядываются в побледневшее лицо Дилюка. Кэйа уже хочет податься вперёд и прервать этот странный диалог, но Рагнвиндр только медленно кивает.       Лив отдаёт ему Глаз Порчи и, вздохнув, поднимается. — Тогда, скорее всего, он был осуждён за предательство Снежной и дезертирство, но суд отсрочил исполнение приговора из-за так называемой программы «Право на детство», — она проходится вдоль берега, но говорит громко, поэтому каждое слово отчётливо слышно. — Это протекция, которая распространяется на несовершеннолетнего ребёнка осуждённого, ровно до исполнения восемнадцати лет. Фатуи не вредят ребёнку и опекуну в это время. Но расплата за восемнадцать лет спокойствия ребёнка — жизнь родителя. — Не слишком ли жестоко? — наконец подаёт голос Кэйа, уловив момент, когда от лица Дилюка уходит вся кровь, но Лив только пожимает плечами. — Не мне судить. У меня тоже Ликвидация-один, и я прекрасно понимаю, как работает это система. В большинстве случаев такая отсрочка — действительно милость для жулика, который и в застенках нескольких дней не проживёт, а значит, должны быть причины, почему Крепусу вообще понадобилось воспользоваться ей…       Голос резко затихает, а потом Лив вдруг устремляется вперёд, к дикой яблоне. На ней расцветают бело-жёлтые цветы, шаром оплетают ветви. Лив останавливается и вглядывается в корни, а потом начинает что-то вытаскивать из земли.       Переглянувшись, Кэйа и Дилюк поднимаются и подбегают к ней. Карательница, пару раз хлопнув крыльями и упёршись ногами в землю, тянет на себя оплетённую омелой тёмную палку. Тяжело выдохнув сквозь зубы и зависнув в этом положении, она смотрит на молодых людей. — Корни подрежьте, а?       Кэйа, кивнув, выхватывает из воздуха меч и выполняет её просьбу. Поймав равновесие, девушка не валится, только хлопает крыльями и сжимает в руках непонятный посох. Любовно оглаживает его, и омела расцветает, осыпается и металлическими узорами оплетает древко, формируя широкий наконечник. Мистелтейнн признаёт хозяйку, обретает лоск, из обычной сухой палки становится знаменитым копьём, символом власти рода Гёрлейст. Дилюк, по-совиному склонив голову, спрашивает: — Почему… почему эта палка стала так выглядеть? — Это не палка, — и Лив, поднявшая на них взгляд, улыбается самой торжествующей улыбкой, которую только способно выдать её лицо. — Это предательница всех Богов и их гибель — Mistletoe.       Ветер поднимается, нагоняет грозовые облака, словно Анемо Архонт чувствует близящуюся смерть, и трое всадников собирают все вещи и отправляются на юг, вдоль русла Везер.

***

— Ох, Боги, да вы все вымокли!       Аделинда провожает Лив в свою комнату, чтобы дать ей одежду, и командует молодым людям сделать то же самое. Кэйа, немного озираясь, следует по коридору на втором этаже и останавливается напротив своей спальни. Замерев, трогает ручку, но не решается пройти вперёд. «Скорее всего, там жутко пыльно, и Аделинда наверняка устроила вместо неё склад», — думает он, цепляясь пальцами за деревянное полотно двери, и рассматривает мелкие царапины, оставленные им за почти десять лет жизни здесь. Уже хочет отойти и отправиться в гостевую комнату, но тут в коридоре показывается Дилюк, сушащий волосы полотенцем. Он замечает эту странную картину, кивает сам себе и заходит в кабинет, но уже через полминуты появляется снова и протягивает Кэйе ключ. Ключ от его комнаты. — Аделинда там раз в неделю убирается, а так всё на месте. Если что-то понадобится — зови, — и уходит в кабинет, пока Кэйа, кажется, не может справиться со своим сердцем.       Оно забилось у него слишком резко, напомнило о себе, разрушив ледяные оковы, в которые его спрятал Кэйа. От доверия и заботы, свалившихся на него, становится тошно. Он медленно проходит вглубь, понимает, что всё действительно чисто и прибрано. Его детские книжки, поделки, даже старые тетради лежат на своих местах, словно он был здесь только вчера, а не больше трёх лет назад. Один раз Кэйа гостил на винокурне, о чём Дилюк прекрасно знал, ведь Альберих настоял, чтобы слуги спросили у хозяина разрешения, но Рагнвиндр был не в курсе, что за всю неделю Кэйа ни разу не переступил порог собственной комнаты.       А теперь он тут и одновременно в своих воспоминаниях. Видит перед глазами своё взросление, детские мечты, глупые обиды на Крепуса или Аделинду. Поджигает новые свечи, глядит на кровать и вспоминает, как успокаивающие объятия того, кого он считал хорошим другом, превратились в нежности влюблённых. Кэйю скручивает, его мутит, и он медленно опускается на пол, так и не переодевшись. Откидывается спиной на стену под окном, осознаёт, что уже слишком высокий, чтобы так прятаться, ведь затылок упирается в подоконник. Подтягивает к себе колени, снимает повязку и позволяет первым слезам покатиться по щекам.       Он не дал себе оплакать Крепуса. Не дал себе права обидеться на Дилюка — ведь он нанёс ему рану глубже и шире. Потом не дал себе шанса поплакаться о своей несчастной судьбе лабораторного кролика, ведь на него, кроме птичьей сущности, свалилась ответственность за кавалерию и самые сложные расследования. А теперь, после этого сумасшедшего, долгого дня его размазывает. Казалось бы — Лив пришлось хуже, но Кэйа давит всхлипы и пытается рыдать тихо, чувствуя, как всё поглощает иней. Хочется дотянуться до сердца и вырвать его, а потом обглодать, чтобы оно больше не билось так сильно от воспоминаний. От любви, от страха, от переполняющих его эмоций. Но у него не получится. Орган восстановится и будет работать ещё лучше, чем прежде, а Кэйа не решит свои проблемы таким простым способом. — Кай?       Дилюк быстрыми шагами подходит к нему и садится напротив, прямо на пол. Не касается, но его тепло топит изморозь, вырвавшуюся из Кэйи. От этого становится ещё хуже, и Альберих вдруг выдаёт: — Уйди. — Почему? — Я отвратительный.       Дилюк тяжело вздыхает, не зная, как реагировать на подобную глупость, а Кэйа заводится ещё сильнее и несколько раз громко всхлипывает. — Если ты переживаешь из-за того, что тебе полтысячи лет, то… — Нет, я… меня беспокоит, что я почти ничем не отличаюсь от… — он неопределённо взмахивает рукой. — От этих Тварей. Точнее, я ещё хуже. Те волки хотя бы не имеют нормального сознания, подчиняются… как их… инстинктам, потребностям. — И? — А я убиваю людей, ещё и ем их, осознанно. Пытаясь поддержать в себе… — он не заканчивает предложение, поднимает голову и откидывает волосы назад изящным движением.       Дилюк смотрит на него без осуждения или неприязни. Кэйа не понимает, как он это делает, не может смириться с тем, что тот не убегает от него. Альберих для него опасен. Он бы с удовольствием сожрал бы его полностью из какого-то больного желания поглотить самое дорогое, вечность держать поближе — а Дилюк, чувствуя это, не прячется. Сидит здесь и одновременно через пропасть. Проникновенно смотрит в глаза, ловит каждую эмоцию. Когда-то они могли понимать друг друга без слов, по мелким движениям, оттенкам красноты щёк, хитрости взгляда определять мысли и намерения. Кэйа всё это испортил раз, два, три, десять — и решается добить сейчас, чтобы Рагнвиндр больше никогда к нему не приближался. Ведь так ему наверняка будет безопаснее и проще жить. — Ты хоть знаешь, что мы на днях переспали? — в лице Дилюка ничего не меняется, и Кэйа хочет добавить какую-то заведомо отвратительную фразу, но его прерывают: — Да, и ты обещал мне разговор с утра, а я обнаружил только грязные тряпки и пустую постель.       Дилюк веселится, глядя на его вытянувшееся лицо — Кэйа понимает это по тому, как в его глазах загораются искры. Долго и высоко всхлипнув, он вытирает нос и хочет отодвинуться, но снова ударяется головой о подоконник. Винодел уже не скрывает улыбку, откровенно смеётся над его растерянностью. Кэйа, не веря, больно тыкает себя в плечо, но мираж не рассеивается. — И ты не будешь пытаться меня убить? — Дилюк хмурится, отчего Альберих теряется ещё сильнее. — Кай, прости, уточню на всякий случай. Убить тебя… за секс? — от того, как он это спрашивает, Кэйе становится стыдно за свою глупость. — Я быстро пьянею и не очень люблю алкоголь, но это не значит, что я совершенно себя не контролирую. Я же участвовал в процессе, насколько я помню, а не лежал где-то сбоку без сознания. За что я должен пытаться тебя убить?       Очередной стереотип рушится, и Кэйа, не найдя ответ, смотрит куда-то за плечо собеседника. Он, привыкший к плохому отношению слишком быстро, даже не подумал о другой реакции и всё это время бегал от Дилюка. Сидя на этом полу, он перебирает в голове все их встречи с момента ссоры, все их письма, и понимает, что Дилюк, безусловно, стал мрачнее, саркастичнее, агрессивнее, но даже в тот день, когда Кэйа увидел в его глазах разочарование — он оборонялся, а не нападал.       Кэйа снова захлёбывается в происходящем, не знает, что говорить, и нужно ли вообще. Крио больше не вырывается, тишина не давит, и он впервые за долгое время чувствует себя в чьей-то компании в абсолютной безопасности. Внизу Аделинда говорит с Лив, за окном, радуясь окончанию первой весенней грозы, щебечет птица. Кэйа знает, о чём должен был быть тот разговор, и больше не может держать это в себе. Резко становится плевать на собственные страхи, он устал быть пожранным ими. Сегодняшний день доказал, что даже на Орден Бездны найдётся хищник посильнее и покрупнее, а значит, и тревогу он способен победить. — Люк. — Да? — Я тебя люблю.       Заикается в последний момент и судорожно следит за выражением лица Рагнвиндра. Тот наклоняет голову, высматривает что-то в его глазах. Втянув воздух через зубы, Кэйа дёргается всем телом и немного неуклюже пытается встать, чтобы не уткнуться затылком в подоконник. Огибает Дилюка, но тот резко хватает его за локоть и тянет на себя. Ротмистр валится на пол, больно ударяясь коленями, и его крылышки распахиваются за ушами и пушатся, когда Дилюк касается своими губами его. Короткий, но жаркий поцелуй проникает в самое нутро. Кэйа мгновенно задыхается и даже не прикрывает глаза, наблюдая за происходящим слишком близко. Опирается руками на пол, нависая над Дилюком, а тот, оторвавшись, только цепляется пальцами за талию рыцаря. — А как же: «Я тоже тебя люблю, мой прекрасный Кэйа, хочу провести с тобой всю свою жизнь и умереть в один день»? — с лёгкой иронией уточняет Альберих, и винодел смеётся. — Это таким пятисотлетним старикам, как ты, достаточно слов. Я предпочитаю действия. — Понял.       Теперь уже целует Кэйа, наслаждаясь отдачей. Проникает языком в чужой рот, находит правой рукой шершавую ладонь и сжимает. От Дилюка пышет жаром, словно Альберих сидит прямо у костра. Разорвав поцелуй, они смотрят друг на друга несколько секунд, а потом поднимаются.       Кажется, Кэйа задевает что-то ногой, но совершенно не осознаёт этого. Мокрая одежда слезает с трудом, сквозняк покусывает кожу, пока Альберих оставляет засосы на чужих ключицах. Он, наверное, с ума сходит, но он наконец дорвался до этой бледной, чуть припорошенной веснушками кожи, до пухлых губ, но алых локонов, до этой души — и отпускать Дилюка более не намерен.       Аделинда, вздрогнув, вслушивается в звук удара об пол и смотрит на медленно потягивающую горячий чай Лив. Гёрлейст, тоже заметившая это, качает головой и зовёт горничную за стол. — Уверена, что не нужно проверить? Они часто ссорятся после смерти Крепуса… — с беспокойством говорит Аделинда, но всё же садится и наполняет себе чашку.       Лив усмехается. До её обострённого слуха доносится первый высокий стон, и в голове возникает поговорка, которую она не стесняется озвучить: — Милые бранятся — только тешатся.