Ежели Бездна — имя твоё...

      Дилюк, проснувшись, медленно перекатывается с одного конца кровати на другой и поправляет одеяло. Поясницу тянет, в комнате немного душно, а потому он с минуту лежит лицом в подушку, прежде чем находит в себе силы подняться…       …и снова никого не обнаруживает.       Это уже выглядит каким-то издевательством. Откинув назад волосы, Дилюк встаёт, жмурясь от простреливающей боли в пояснице, потягивается, разминает плечи. Нужно успокоить зреющий в груди гнев, чтобы не обрушить его на горничных или кого-нибудь ещё. Они ведь не виноваты, что он влюблён в, видимо, морального урода.       От этой мысли становится ещё горше.       Когда он проснулся тем утром в таверне, первое время он ничего не помнил. Не совсем понял, почему чувствует себя таким потным, но быстро собрался и сбегал в ванную, чтобы умыться. Заметил в зале неубранный столик, и, недовольно бурча и чувствуя разрывающую головную боль от похмелья, вернулся в комнату, чтобы прибрать кровать, и очень удивлённо заметил под одеялом банку смазки и какую-то отломавшуюся пряжку.       Всё встало на свои места в тот момент.       Быстро спустившись, Дилюк уже у стола обнаружил разодранную женскую рубашку, на столе — бутылку огненной воды. Память возвращалась медленно и с болью, но Рагнвиндр, пытаясь прибраться и прийти в себя, вспомнил сначала разговоры с Лив, потом — то, как они с Кэйей целовались. Белые крылья с переливами, распахнувшиеся в темноте спальни, чужие стоны. Сомнений не было — у него с Кэйей был секс. И почему-то вместо сожаления, горечи или отвращения, которые ожидал от себя, ощущал только тепло. И страшное желание поговорить.       Поговорить не получалось. Кэйа бегал от него. Так откровенно, что Лоуренс, которого Дилюк выцепил у входа в Ордо Фавониус, покачал головой и сказал, что ротмистр запретил сообщать о его местоположении. А Лив, ранее не проявлявшая особого дружелюбия, вдруг отказалась что-либо говорить. Когда Вель через два дня забежал в таверну и попросил помочь найти лошадей, Дилюк увидел в этом шанс на разговор — и не прогадал.       Или прогадал?       Поднявшись и подобрав одежду, Дилюк быстро одевается, чтобы дойти до ванной и привести себя в порядок. Руки слегка дрожат, в груди сжимается сердце, становится тошно и больно. Он надеялся, что хотя бы в этот раз они поговорят. После признания Кэйи и его ответа о взаимности чувств это казалось логичным продолжением, но вот он в холодной постели один, Кэйи нет, и, видимо, все шансы на восстановление их отношений разбились о страх и откровенный эгоизм Альбериха.       Аккуратно приоткрыв дверь, Дилюк выходит в пустой коридор, пересекает его, чтобы попасть в свою комнату, как слышит чьё-то возмущённое «Ай» и, вздохнув, меняет маршрут. Почти пролетает коридор, по пути понимает, что от него откровенно пахнет, и нужно принять ванну, но в голосе слышится Кэйа — и Дилюк не может не узнать. Остановившись у лестницы, он громко выдыхает, чувствуя, как гнев заменяет вина за необоснованное недоверие, и встречается взглядом с улыбающимся Кэйей. — О, а вот и вторая певчая птичка, — саркастично тянет Лив, тоже заметив появление Рагнвиндра.       Кэйа в его рубашке сидит за столом у камина, вытирая мокрые волосы полотенцем, и наблюдает за тем, как Дилюк спешно спускается. Лив, прикрыв глаза, отпивает холодный кофе из высокого стакана и усаживается удобнее. Она умудрилась мало того, что влезть в одно из старых платьев Аделинды, так ещё и уместиться на стуле с ногами. Обстановка донельзя мирная и домашняя, и Дилюк понимает, что зря беспокоился: судя по часам, сейчас почти двенадцать дня. Кэйа всегда вставал раньше, и этот день не стал исключением. — Княжна Гёрлейст жалуется, что мы мешали ей спать, — с усмешкой произносит Кэйа, когда Дилюк подходит ближе, на что Лив фыркает. Потом Альберих, окинув гостиную взглядом и удостоверившись, что лишних зрителей нет, совершенно бесстыдно берёт винодела за талию и притягивает к себе, прижимаясь к его скрытому рубашкой животу.       Дилюк хочет спросить, зачем этот цирк, но видит мелькнувшие в волосах Лив молнии, и понимает, что Кэйа привычно подкалывает её, но взрыва почему-то не следует. Лив, смиренно вздохнув, только берёт в руки стакан, делает длинный глоток и, отставив ёмкость, взъерошивает волосы — и разряды пропадают. — Вы, господин регент, должны понимать, что аристократы все довольно капризны и очень зависят от хорошего сна, поэтому могли бы… — она втягивает носом воздух и совсем гаденько ухмыляется, а потом демонстративно поправляет ворот платья, и Дилюк тянется поднять свой, понимая, что там засос, — и поменьше стараться, сожрёте ещё ненароком.       Кэйа, вздохнув, отстраняется, поправляет манжеты, и ненароком, словно это не так важно, переходит на каэнрийский, который Рагнвиндр совсем не понимает, но по тону слышно — что-то его задело. — Reginleif, vinsamlegast ekki kalla mig regent, ég er það ekki, — от того, как углубляется голос Кэйи, когда он говорит на родном языке, по лопаткам Дилюка пробегают мурашки, и он невольно вспоминает, как Альберих шептал что-то ему на ухо, когда вбивался в него этой ночью. Для того, чтобы собраться и отвлечься от воспоминаний, он тянется к портсигару Лив и достаёт одну скрутку, на что девушка только коротко кивает, прежде чем ответить Кэйе. — Þú getur ekki neitað blóði, Kai. Ég rífst ekki þegar þú kallar mig prinsessu, jafnvel þótt mér líki það ekki.       А потом Лив, вздохнув, смотрит на портсигар и закурившего Дилюка, на почти растаявший лёд в стакане и вдруг подталкивает ёмкость к Кэйе. — Льда лучше наколдуй. — Конечно, конечно, — Кэйа, смеясь, вытягивает руку и материализует несколько кубиков льда, которые падают в стакан и начинают там похрустывать.       Лив дожидается возвращения напитка, делает несколько глотков, а потом вдруг подскакивает и устремляется наверх, бросая на ходу: — Покажи кабинет твоего отца, я, возможно, догадалась, в чём дело.       Кэйа и Дилюк переглядываются, и Рагнвиндр, сообразив, устремляется за ней. Лив идёт быстро, кажется, словно она и не нуждается в сопровождающем. Только когда встаёт посреди коридора и несколько театрально разводит руками, отчего свободные рукава синего платья колышутся и раскрываются, как птичьи крылья, Дилюк подходит к кабинету и открывает дверь, пропуская девушку, после чего заходит сам. Кэйа забегает последним, и они останавливаются у входа, пока Лив смотрит на огромный шкаф с книгами. Девушка некоторое время рассматривает их, уперев руки в бёдра, потом цокает и тянется к одной из книжек. — Могу поспорить, тебе в голову не приходило прочитать книгу об основах снежнянского балета, — достаёт её и довольно улыбается, почувствовав давление механизма, — потом взять Достоевского в оригинале, — следующий том блокируется, и девушка, хмыкнув, отпускает обе книги и привстаёт на носочки, чтобы схватить следующую: — и закончить чтение биографией Владимира Ильича Левина.       Что-то щёлкает, одна из боковых полок выдвигается, показывая скрытый в ней ящик, а Лив на удивлённые взгляды только пожимает плечами. Подходит к секретному хранилищу и запускает туда руку совершенно бесстыдно, не боясь столкновения с чужими секретами, мгновенно откладывает в сторону несколько писем и находит длинный документ с красными узорами. Дилюк, несмело приблизившись, окидывает взглядом конверты и смотрит внутрь. Там оказывается пара отцовских украшений, какая-то медаль с изображением символа Снежной, Полярной звезды, и какие-то ленты. Лив вдруг заметно дёргается и вся замирает, крылышки за её ушами, до этого неактивные, вдруг все изгибаются в агрессивном жесте, а после прижимаются к голове. Она ошарашено смотрит на текст, потом поднимает руку и принимается считать: — Четыреста девяносто восьмой… минус четыреста восьмидесятый… так, у неё в августе… бля, — выдохнув мат, она смотрит на свидетельство о рождении, потом поднимает ошарашенный взгляд на Дилюка.       Резко отходит на несколько шагов, ничего не объясняя, а только Рагнвиндр хочет взять документ, отводит руку. Глядит так, словно впервые видит его, изучает глаза, овал лица, наклоняет голову, пытаясь прицениться, а потом выдаёт: — Да, это не так заметно в начале, но если знать… ты пиздец как на неё похож. — На кого? — звучит вопрос Кэйи, и Дилюк хоть и понимает, что Лив имеет в виду его мать, он не успел разглядеть её имя в документе, и потому не может понять, почему девушка так шокирована, но земля уходит из-под ног, когда слышит её ответ: — На Арлекино.       Как удар судейского молотка. Никому не нужно объяснять, что она имеет в виду одну из Предвестников, и это кажется совсем абсурдным. Возможно, Дилюку просто послышалось. Он оглох прошлой ночью и не понял этого, а теперь путает слова, звуки, не может расслышать… но то, как ошарашенно замер Кэйа, насколько странно виноватой выглядит Лив, подсказывает ему — он не ошибся.       Девушка, хмыкнув, снова смотрит на текст заявления, а потом приближается и, осторожно касаясь, вычерчивает по его плечам, подбородку, бормоча: — Ну да. Нет склонности к набору массы мышц — это от неё. Плечи такие же. Линия подбородка, нос… нет, нос не похож. Видимо, от отца. Цвет глаз — её. За счёт цвета волос и высокого роста сопоставить сложно, она с меня ростом, но если искать — найти можно, — вздохнув, она наконец протягивает Дилюку документ, и он, словно мгновенно забыв её анализ, впивается взглядом в буквы.

Имя: Рагнвиндр Дилюк

родился: тридцатого апреля четыреста девяносто восьмого года

место рождения: Заполярный город, Центральный административный округ, Снежная

о чём 498 года мая месяца 01 числа

составлена запись акта о рождении № 613

Отец: Рагнвиндр Крепус, гражданин Мондштадта, мондштадтец

Мать: Аврора Моро, гражданка Снежной, фонтейнка

— Извини, легче сейчас не станет, — Лив, оглянувшись, находит уже его портсигар, берёт сигарету и быстрым шагом идёт к окну. Распахнув его, втягивает свежий воздух и поджигает самокрутку. — Но зато это всё объяснит. — Что — всё? — тихо, хрипло спрашивает Дилюк и отчаянно смотрит на карательницу. — Что это может объяснить вообще? С чего ты вообще взяла, что тут будут документы, что эта женщина из документа — это… — Во-первых, я знаю личные дела всех Предвестников если не наизусть, то хотя бы примерно, — отбивает она и делает долгую затяжку, а Кэйа тем временем подходит и мягко приобнимает Дилюка, отчего того бьёт крупной дрожью. — Имена там первой строчкой. Например, ты же наверняка не думал о том, что Панталоне — это Лю Фу? — хихикнув, она стряхивает пепел и снова затягивается. — Но не об этом. Я с утра разболталась с Аделиндой, она сказала, что после возвращения Крепуса из Снежной винокурню частично перестраивали, в том числе обновляли кабинет. Если бы я была аристократом, которому бы пришлось пройти через программу «Право на детство», я бы сохранила доказательства связи с Фатуи, просто бы спрятала их… в незаметном месте. Например, вмонтировала бы во время ремонта в шкаф скрытый ящик и механизм, что его бы открывал, — она обводит стеллаж, а крылышки за ушами её снова расслабляются. — Снежнянская литература — просто догадка. Опять же, вряд ли бы ты или кто-либо ещё на винокурне решил прочитать Достоевского в оригинале и биографию революционера, выступавшего против Царицы. Комбинаций из трёх книжек не так много, вроде бы шесть, так или иначе бы открыли. — Этому вас учат в Дисциплинарной комиссии? — не совсем уместно уточняет Кэйа, а Дилюк заходит за свой рабочий стол, кладёт документ и усаживается на стул, тяжело вздохнув. Хочется помыться, но Лив явно не собирается ни заканчивать, ни щадить его. — Ага, между тем, как мы могилы копаем, — Кэйа, обеспокоенно осмотрев Дилюка, откидывает за спину лавлок, вертится и находит кувшин с водой. Уже через несколько мгновений подаёт ошарашенному Рагнвиндру стакан, в который тот вцепляется. — Кстати, про это. Учитывая дату рождения, твоей матери было семнадцать на момент твоего рождения, это объясняет, почему такая ёбнутая карьеристка могла отказаться от ребёнка. Так что тебе повезло, что у тебя был отец, иначе наверняка попал бы в «Четвёртый корпус» и стал бы таким же куском мяса для Царицы, каким была я.       Наступает молчание. Кэйа садится на диван прямо под мишенью для дротиков и принимается то закатывать, то раскатывать рукава. Лив курит, выглядывая что-то в небе, уже с ногами забирается на подоконник. Дилюк сверлит взглядом пресловутую бумажку, иногда обессилено пьёт воду. Хочется помыться, освободиться от этого знания, но не получится. Настоящее имя матери и её нынешний титул Четвёртой Предвестницы впились в него, и забыть он их не сможет.       Лив, потушив сигарету, вздыхает и смотрит на молодых людей. А потом, взлохматив светлые волосы, произносит: — Нужно объяснять, почему твой отец воспользовался «Правом на детство»? — Полагаю, так как он был кандидатом в Предвестники, а… Аврора, — нет, произносить «Арлекино» почему-то кажется слишком мерзким, — несовершеннолетней, ещё и отказалась от меня, он был вынужден выйти из Фатуи, чтобы забрать меня в Мондштадт, но на своих условиях. Я правильно понял?       Смотрит с надеждой, что Лив сейчас опровергнет, но та только кивает. Спускается с подоконника, синее платье путается в тонких ногах девушки. Она приближается к нему, берёт в руки свидетельство о его рождении, ещё раз пробегается по нему глазами и вдруг злобно произносит: — Я надеюсь, тебя успокоит то, что эта сука теперь страшно страдает и рыдает каждый твой день рождения, а ещё жутко опекает всех доставшихся ей с должностью Предвестника детей. А у тебя психика поцелее будет, чем у любого из Предвестников. — Очаровательное оправдание тому, что я стал отсрочкой для своего отца, — горько произносит Дилюк, чувствуя, как слёзы пытаются вырваться из глаз, а тошнота скручивает лёгкие и желудок. — Ты отвратительный дипломат, ты знаешь? — Я знаю, поэтому Синьора отказалась брать меня в дипломатический корпус. А я так хотела занять её место, — притворно вздохнув, Лив потягивается, после чего вдруг приближает своё лицо и тычет длинным ногтем в свидетельство. — Сохрани это. Ошибки твоих родителей — не твои ошибки. Но если когда-нибудь Арлекино захочет выкинуть что-то… неприятное в сторону Мондштадта, можно надавить на самое больное, что у неё есть, одной бумажкой. Поверь, это сработает.       И, разогнувшись, она уходит из кабинета, скрипнув по паркету каблуками своих сапог.       В голове даже не вата — иссушенный виноградный жмых. Дилюк смотрит в никуда, с трудом замечает, как Кэйа тихо перемещается по кабинету. Что-то двигает, убирает ящик, распахивает окно. Наблюдая за его действиями, Рагнвиндр пытается вернуться в реальность, да ничего не выходит. Мир сдвинулся, фигура матери словно дышит ему в затылок, а Фатуи — тянут к сыну Предвестницы свои руки. Почему-то мелькает мысль о том, что его неоднократно пытались завербовать, возможно, намеренно. Что, если они знали, кто он на самом деле? Что, если все вокруг были в курсе? Что, если…       Кэйа присаживается перед ним на колени и осторожно переплетает их пальцы. От лёгкого холода его ладоней становится легче, и Дилюк цепляется за это ощущение, чтобы не отправиться в небытие. Духота уходит, сил новых не появляется, но он внимательно рассматривает чужую радужку и звёздчатый зрачок, чувствуя, как истерика отступает. — Воды? — тихо спрашивает Кэйа и слегка ухмыляется, скорее по привычке, чем из необходимости. — Нет, я… нет, — помотав головой, Дилюк откидывает волосы со вспотевшего лба и смотрит на окно. Потом возвращает взгляд к Кэйе. — Я думал, что ты сбежал, честно говоря. Как в прошлый раз. — Да? — Кэйа смеётся и сгибается, утыкаясь лбом в его колени, а потом бормочет: — Была такая мысль, но Лив перехватила меня у входа и сказала, что свяжет и прилепит бантик, если я не дождусь тебя. — Почему так? — Сказала, что ей надоело моё нытьё. Не знаю, когда я при ней ныл, но спорить с ней не захотелось.       Они сидят некоторое время так. Голова Кэйи покоится у Дилюка на коленях, Рагнвиндр, размышляя о прошлом, перебирает его волосы. Снова вспоминает, что он грязный и не завтракал, что есть множество дел: нужно согласовать поставку, подписать доверенности для Эльзера, проверить смету на замену черепицы на винокурне и ещё множество других вещей. В круговороте обязанностей и задач нет места для страданий, но Дилюк сидит, отчаянно оттягивая момент своего возвращения в мир жестокого бизнеса и чужих козней, и думает о том, что, наверное, хотел бы провести в подобном милом мирке, с Кэйей и весенним теплом, целую вечность.       Раздаётся стук в дверь, и Кэйа быстро поднимается и садится в кресло у стены, принимая непринуждённую позу. После короткого: «Войдите!» в кабинет заглядывает Аделинда. Она цепко осматривает Кэйю и Дилюка, видимо, выискивая признаки ссор (или попыток Дилюка метнуть в Кэйю дротик, как было на одной из их последних встреч в этом кабинете), после чего облегчённо выдыхает и уточняет: — Лив сказала, что вы хотели принять ванную, мастер Дилюк. Я всё подготовила. Принести вам новую одежду туда или оставить в комнате? — Аделинда, благодарю, не беспокойся. Я переоденусь в спальне. — Хорошо. Завтрак уже готовится, подам через двадцать минут, — и, улыбнувшись, горничная не дослушивает слова благодарности и исчезает в коридоре, а её каблуки выстукивают по паркету.       Вздохнув, Дилюк немного неловко поднимается, потирает поясницу и на совсем уж хитрый и игривый смешок Кэйи стреляет взглядом. Как бы говоря: «Сам виноват в том, что у меня болит задница», винодел только отмахивается и уходит из кабинета, чтобы привести себя в порядок.

***

— Аделинда, спасибо вам огромное, вы очень нас выручили! — Лив, держащая Аделинду за руки, вся светится, и от её искреннего порыва благодарности горничная тоже расцветает.       Женщина лишь скромно кивает, в минутной слабости приглаживает волосы девушки, распушившиеся от скачущих меж них молний, и яростно отнекивается, когда Лив обещает вернуть ей платье. Они выглядят слишком обычными. Словно не эта экономка руководила в своё время всей винокурней, когда Крепуса подставили партнёры и он несколько месяцев совершенно не справлялся со своими обязанностями, и не эта девушка буквально вчера разодрала когтями на лоскуты членов Ордена Бездны. Кэйа, быстро попрощавшись с другими работниками, подходит к ним, чтобы отправиться в Мондштадт, но тут же сам получает порцию материнской строгости: — Боги, Кэйа, ты опять похудел, — нахмурившись, отмечает Аделинда и отпускает Лив, чтобы и ему поправить воротник и попутно ощупать щёки. — Ты совсем не ешь что ли? — Варка лошадей забрал, приходится на патрулях не ездить, а бегать, вот и худею, — с улыбкой отвечает он, но экономка только цокает. — Дурак и пьяница, а не Верховный Магистр. Приходи хоть на выходных, — причмокнув, она о чём-то задумывается, и её умные зелёные глаза прищуриваются. Она как-то очень медленно подтягивает рубашку Кэйи на плече, но не комментирует это действие: — Дилюк подумывал вернуть традицию Крепуса с семейными ужинами, да всё не переходил от слов к действию. Может, сейчас наконец решится. — Хорошо, Аделинда. Если вернёт, то обязательно, — женщина улыбается, хлопает его по плечу и отходит.       Дилюк, показавшись в дверях с Эльзером, только кивает им на прощание и возвращается к обсуждению какой-то поставки. Они бодрым шагом огибают винокурню и направляются к одному из складов, и Кэйа провожает Рагнвиндра внимательным взглядом. Пара метров, и они скрываются, а локтя Кэйи с левой стороны касаются цепкие пальцы. Прежде, чем он успевает что-то подумать, Лив радостно и громко прощается и взмахивает рукой, мир пропадает, появляется ощущение парения в пустоте и покалывания электричества, и вот они стоят рядом с воротами в Мондштадт.       Лив, ухмыльнувшись, расправляет крылышки за головой и отлипает от него. Кэйе приходится зажмуриться, чтобы справиться с минутным головокружением, и глубоко вдохнуть. Даже за крепостными стенами, у берега озера, слышится шум города, о чём-то перекрикивается стража на постах, крякают утки. На пляже суетятся дети, какой-то мальчик собирает зеленовато-жёлтые цветы одуванчиков и мажет нос пыльцой. Всё это Кэйа как будто не слышит, а видит так чётко, что это кажется невозможным. Втянув носом запахи Мондштадта и проанализировав их, он возвращается в реальность. Лив о чём-то размышляет, глядя на водную гладь, а потом вся вздрагивает. — Я тебе сейчас переведу намёк. — Какой? — Кэйа разминает шею, а Лив переводит на него взгляд, в один длинный шаг приближается и тычет ногтем ему в плечо. — Ау, что ты делаешь? — Перевожу: «Мой милый Кэйа, я прекрасно знаю, что у вас с Дилюком романтические страдания, потому что вы не только стонали на весь дом, но ещё и совершенно не скрываете засосы, а ещё я прекрасно видела, что Дилюк не спал в своей комнате. Будьте добры перестать передо мной притворяться, от мыслей о том, что вы можете снова поссориться, мне больно», — ошарашенный Кэйа смотрит на то, как Лив, не стесняясь, обнажает его плечо и указывает на сине-красный засос, а потом поправляет рубашку тем же движением, что и у Аделинды. — Очень милая, приятная, прекрасная женщина. Вы её оба на руках должны носить, чтобы она ноги не напрягала, но раз уж не соизволили — поберегите хотя бы её нервы. — П-понял.       Лив, хмыкнув, изящным движением огибает его и устремляется к воротам, а Кэйе только и остаётся, что вздохнуть, хлопнуть пару раз себя по щекам и последовать за ней. Страшно подумать о том, насколько карательница права, и он, размышляя об Аделинде, Дилюке, жизни на винокурне догоняет девушку. Пожалуй, жители дома Рагнвиндр действительно стали его семьёй, несмотря на то, что он прекрасно помнит своего настоящего отца. Бледный и огромный, с чёрными вьющимися волосами. Свою мать Кэйа вспоминает с трудом, только то, что её смуглые руки пахли молоком и выпечкой. Размытый образ, исчезнувший после Падения нации. Отец почти не говорил о ней, только его лицо отражало страшную скорбь. Из обрывков его бормотаний Кай ещё после возвращения в Тейват из Бездны понял, что Фрия пропала, и Вотан потратил годы на безуспешные поиски. Впрочем, вскоре отец и сам исчез, оставив Кая на винокурне — а Крепус, заметивший ребёнка под осенним ливнем, подарил ему дом.       Дом, от которого он так и не смог отказаться. Даже когда они поссорились с Дилюком, Кэйа несколько раз приезжал в отпуск. Когда понял, что плохо готовит, и получил несварение, минимум неделю жил на винокурне, обучаясь основам кулинарного мастерства у горничных. С трудом убедил работников перестать называть его мастером Кэйей — те быстро перенесли на него это прозвище, словно Кэйа был не нахлебником, а равноправным хозяином. О том, что Крепус готовил документы на его усыновление, но не успел, Кэйа тоже узнал уже после смерти Рагнвиндра-старшего. Никто не знал, почему сироту не оформляли до этого, кажется, Крепус просто не думал об этом, а потом вдруг заторопился. Сейчас Кэйа понимает, что он хотел обогнать саму смерть — но сделка с Фатуи убила его. — Что такое Ликвидация-один?       Лив усмехается, перемещает сигарету во рту и прикуривает от вспышки электричества на кончике пальца. Запах табака бьёт в нос — крепкий, совершенно не «девичий». Аристократки предпочитали лёгкие, пряные наполнения для трубок, а Лив, кажется, курит дешёвые сигареты, какие выдают рядовым Фатуи их снабженцы. Кэйа кивком здоровается с рыцарями на постах, наблюдает за тем, как девушка выпускает клуб дыма, и готовится слушать. — Приоритетность ликвидации. Статус, который присваивается всем фатуусам. Номер пять — самый низший, для рекрутов и добровольцев из хозки, так как у них ещё нет доступа ни к информации, ни к боевому оружию. Чем больше информации ты знаешь, чем ближе ты к секретам организации, чем ты опаснее — тем выше вероятность, что при предательстве ты нанесёшь вред системе Фатуи. Ликвидация-один означает, что я сунула нос в документы с грифом «Совершенно секретно», и если я оступлюсь — я буду первой на очереди для ликвидации.       Она говорит это бесцветным голосом, который Кэйа уже научился отличать. Словно перед ним не живое существо, а машина для рапорта. Лив ускоряется и подходит к стойке Катерины, которая уже приветственно машет ей. — Я тебя понял. Цифра у ранга означает… то, какой ты будешь в условной очереди на… — он запинается, видя, как Лив стреляет в его сторону глазами и легким движением кисти указывает на Катерину, — на товар, правильно? Те, кто с пятёркой, вряд ли получат вещь. — Да, именно так, — бесцветность пропадает, и Лив с улыбкой поворачивается к секретарше Гильдии. — Катя-я, пришли ответы? — Никак нет, товарищ майор, — качнув головой, отвечает биокукла. — К сожалению, ваши данные в обработке. Необходимо внести какие-то дополнения? — Нет, спасибо. Выдай мне чеки к моей сберкнижке, пожалуйста, — вздохнув, Лив поправляет волосы и курит, зажав сигарету между зубами, отчего её дикция становится хуже. — Ты мне рубашку должен, кстати. Прощу долг, если поможешь новую выбрать.       Кэйа усмехается и оглядывается. Дневной Мондштадт лениво трудится. Рабочий день ещё не закончен, но люди, уставшие в первой половине дня и разморённые апрельским жаром, двигаются нарочито медленно. После обеда будет глухой час, когда на улице будет виден разве что кузнец и несколько помощников местных богачей, а к вечеру все вытекут на улицу, чтобы доделать дела и предаться пьянству и веселью. Вздохнув, Кэйа оглядывает рубашку, которую стащил у Дилюка, вспоминает про порванный корсет и улыбается. — Неужели княжне пришёлся по душе мой вкус? — Нет, — вынув окурок, Лив тушит его о жестяную банку на краю стойки, забирает чеки и снова стремительно шагает, уже в сторону магазина Лотти. — Но ты единственный человек во всём Мондштадте, который умудряется быть самым настоящим павлином и при этом выглядеть гармонично. Как я могу упустить шанс получить консультацию от такого гения стиля?       Кэйа хрипло смеётся, прощается с Катериной и снова нагоняет её.

***

— Нет, это тоже нет, это совсем не то, это не подойдёт плечам… Лотти, у тебя есть что-нибудь розовое? Но без воланов, воланы не нужны. Лучше объёмные рукава, — Кэйа снимает с вешалки какую-то блузку, осматривает её, после чего возвращает на место. — Кэйа, я не ношу розовое, я выгляжу с ним, как бледная сибирская поганка, — лениво отвечает Лив, почёсывая за ухом рыжего кота, на что Альберих только цепко осматривает её и кивает. — Согласен, правильный оттенок будет трудно подобрать… Лотти, что-нибудь голубое? — О, у меня есть парочка вещиц!       Женщина, улыбнувшись, скрывается в подсобке. Лив со вздохом растекается в кресле и перемещает мяукнувшего кота себе на живот, продолжая бездумно гладить животное и наблюдать за действиями Кэйи. Он невероятно легко ориентируется в этом вещевом хаосе, совмещающем барахолку и дизайнерские решения Лотти. Только зайдя, сразу же заказал себе корсет по старым лекалам и выбрал пару новых рубашек, слишком откровенных, чтобы можно было думать о нём как о благородном и чистом телом и помыслами рыцаре. Такой эпатаж Лив не знаком, а потому она цепко наблюдает за его действиями, пытаясь предсказать, как Альберих отреагирует на ту или иную тряпку, и воспринимает это как упражнение для мозга. В какой-то момент от количества цветных тканей и текстур начинает кружиться голова, гора вещей на примерку становится всё выше, но стоит Гёрлейст захотеть прервать этот цирк, как появляется Лотти с огромным чехлом. — Я не нашла подходящую блузку, но поняла, что стоит примерить один их моих старых проектов, — по голосу слышно, что она немного стесняется, когда выходит в середину и убирает застёжки. — Комбинация накидки и блузки, довольно изящная, но можно надеть со штанами.       Услышав понятное слово, Лив вся подбирается, наблюдая, как из чехла показывается пурпурная ткань. Простая приталенная накидка с воротником-стойкой и фиолетовыми длинными рукавами оказывается намного интереснее, чем на первый взгляд: плотная ткань струится, опускается ниже предполагаемого запястья и заканчивается формой лепестка на уровне бёдер, подобно шлейфу. Благодаря разрезам чуть ниже подмышек плечи не теряют чёткую форму, но нет стеснения движений. Контраст пурпура и холодного белого кружит голову. У воротника накидки и у манжет на нижней блузке виднеются тонкие линии серебряной нити, подобные молнии. Осторожно спустив кота с живота и встав, Лив подходит ближе и ощупывает ткань, не сдерживая вздох восхищения. — Лотти, если когда-нибудь я выйду замуж, я не приму платье ни от кого, кроме вас, — швея весело улыбается, пока Лив приценивается и понимает, что накидка получится ей до колен. — Боги, это что, парча? Тут одна шёлковая блузка — произведение искусства! — А говорила, в одежде не разбираешься, — подкалывает её Кэйа и подходит ближе, чтобы разглядеть незаметный шёлковый узор на рукавах, из-за чего белая ткань слегка переливается, как жемчужина. — Лотти, это правда невероятно. Дорого стоит? — Благодарю, благодарю, господа. По поводу цены, — Лотти смотрит на своё изделие и словно приценивается, но не успевает начать рассуждать вслух, как Лив в эмоциональном порыве прерывает её: — Лиюэйская парча, серебряная вышивка, блузка из прекрасного шёлка — это охуеть как дорого, простите мне мой снежнянский, но это того стоит. Тысяч двести, не меньше. — А ещё уникальность и подгонка, не забудь, — отмечает Кэйа, на что Лив активно кивает. — Сколько в итоге, триста? — Я думала, что сто тысяч для этого будет много…       Молодые люди, переглянувшись, хмурятся и всматриваются в лицо Лотти. Та, улыбнувшись, приглаживает невидимые складки на плотной ткани, которые не разглядит даже самый въедливый критик, и несколько неловко покачивается из стороны в сторону. Рыжий кот возмущённо мяукает, не согласный с хозяйкой, и Лотти поправляет очки. — Ка-ай, скажи, что я оглохла на пару минут и мне показалось, — Кэйа кивает на фразу Лив, пока та отходит к своей сумке, чтобы схватить из неё чековую книжку и ручку и написать несколько цифр. — Лотти, вы невероятная женщина, но иногда говорите такие глупости! Не может парча и шёлк стоить всего лишь сто тысяч моры, это банально… убивает экономику! Вы оскорбите этим Моракса, и поверьте, у него дурной характер. Возьмите, пожалуйста, я пока примерю, чтобы понять, нужно ли подгонять.       Кэйа замечает, что Лив указала на чеке ту заоблачную сумму, которую он назвал, пока девушка выхватывает вешалку и убегает в примерочную. Лотти долго смотрит на бумагу со смесью радости и ужаса и пытается что-то сказать, нервно поправляя светлые волосы, а рыжий кот трётся о её ноги. Потом женщина наконец собирается с духом, исчезает в подсобке и возвращается, после чего шепчет: — Дорогой, это же слишком много! Не против, если я не возьму с тебя оплату за корсет и твои рубашки? Я не могу столько брать… — Лотти, милая, поверьте, это того… — Лотти, я не против заплатить и за Кэйю, но только в случае, если вы согласитесь, что, учитывая стоимость материалов, эта красота не может стоить жалкие сто тысяч.       Лив останавливается у зеркала, расправляет волосы, а её тёмные крылышки трепещут от восторга. Лотти со вздохом тут же подходит ближе и принимается расправлять складки, бормоча про то, что нужно слегка утянуть в талии. Лив не знает, что ей делать — она пьянеет от восторга, чувствуя, как плотная, прохладная ткань обволакивает тело, как струятся рукава. Это бесполезная покупка, и привычка жить с двумя рубашками и двумя парами штанов в зоне боевых действий говорит ей, что смысла в подобном нет, но Лив отрицает это, впервые очень уверенно, даже не пытаясь найти оправдание. Она вчера умерла слишком жестоко — может позволить себе наконец запустить руку в миллионы, что лежат на её счету, и не сдерживать себя в «глупых покупках». — Да, только талию слегка подшить, на это мне нужно будет дня три, я жду заказ с нитями, — бормочет Лотти и проверяет скрытые крючки-застёжки. — Вы же не торопитесь? — Лотти, расскажу секрет: Восьмая Предвестница иногда переносит переговоры, потому что не хочет торопить дизайнера с новым нарядом. У меня же совсем нет повода форсировать какие-либо события. Подскажите, у вас найдётся какое-нибудь простое платье, штаны и пара рубашек? Тёмных цветов, такие, которые потом не страшно будет испачкать или порвать и выкинуть, — вспомнив, зачем они с Кэйей отправились в магазин, уточняет Лив, на что Лотти активно кивает. — Конечно, конечно. Я часто шью одежду для искателей приключений про запас, думаю, что-то из этого вам подойдёт. — Благодарю.       Согласовав пошив и выкупив несколько вещей для работы, Лив и Кэйа наконец выходят на улицу. Солнце стоит в самой верхней точке, игриво облизывает стены домов лучами. Рыжий кот вылез в открытое окно и уселся на подоконнике. Лив, виртуозно достав из портсигара сигарету одной рукой, предлагает другую Кэйе, которую он благодарно принимает. Они коротко курят за углом в тишине, наблюдая за суетящимся полуденным Мондштадтом, впитывая удовлетворение. Пока мимо пробегают несколько школьников с увесистыми книжками, Лив внимательно наблюдает за каждым их шагом, а потом вдруг выдаёт, стоит мысли зацепиться: — Альбедо ведь сможет провести экспертизу того камня, который мы из машины достали? — Перерыв закончен, Верховная судья возвращается к работе? — с усмешкой спрашивает Кэйа, но на строгий взгляд только улыбается. — Да, сможет. Думаю, он сейчас в лаборатории, пойдём.       Бодрым шагом они направляются в сторону виднеющегося здания Ордена. Алые флаги реют на ветру, солнце начинает печь совсем уж злостно. Кэйа бормочет, что это апрель слишком тёплый, и Лив тихо отвечает ему матом, жалуясь на погоду, Архонтов и «грёбанную Селестию». Несколько пролётов лестниц исчезают под ногами, Кэйа улыбается почти всем, с кем встречается взглядом. Лив с лёгкой усмешкой смотрит на этот образ идеального и очаровательного рыцаря. Новенькая белая рубашка, не менее откровенная, чем предыдущая, может похвастаться объёмными рукавами из лёгкой ткани — и Гёрлейст мысленно смеётся, понимая, что они оба похожи на птиц даже в выборе одежды. На подходе к подъёму к зданию Ордена слышится какой-то шум, и резко ставший серьёзным Кэйа переглядывается с Лив. Улыбка не слезает с его лица, но в глазах мелькает ожидание опасности. Гёрлейст, хмыкнув, ускоряет шаг, чтобы первой увидеть возможную стычку.       На площади перед фонтаном образовалась толпа: несколько рыцарей и Фатуи окружили какого-то человека. Споров между ними, на удивление, нет, но по звенящим воплям Лив понимает, что причина скандала совсем не в разногласиях военных Мондштадта и Снежной. Они с Кэйей быстрым шагом приближаются, чтобы застать картину маслом: граф Зорич, взмахивая руками, орёт что-то на меже с явным фонтейнским акцентом, пока Павел Иванович стойко переносит его эмоциональный всплеск. Лоуренс, стоящий рядом, иногда порывается схватить Зорича за руки, но тот выворачивается и продолжает свой невнятный концерт. Из обрывков фраз Лив понимает, что он возмущён фактом задержания, и не может сдержать оскал. Свен замечает их первым. Коротко отдаёт честь Кэйе, не узнав, сначала смотрит на Гёрлейст, но потом кивает. Рыцари тоже видят своего капитана и быстро здороваются. Фатуи, в которых Лив узнаёт группу с Драконьего хребта, смотрят на пришедших с подозрением, но ничего не говорят, пока Павел Иванович наконец не поворачивается к ним.       Его глаза слегка расширяются, когда он замечает Лив. Девушка вдруг чувствует себя жалкой оборванкой в рабочих сапогах и чужом платье, хочется причесаться, переодеться и вообще выглядеть нормально. Ещё и с пакетами в руках, словно её саму застали за чем-то неудобным. Павел коротко наклоняет голову, но тут же возвращает внимание Зоричу, когда тот бьёт дипломата по груди. — Я спрашиваю, почему я должен торчать в этой темнице?! — Потому что вы нарушили режим пересечения границ между Королевствами, а потому Ордо Фавониус имеют полное право задержать вас до момента, пока Фатуи не пришлют соответствующие документы. — Какие документы? — взвивается Семён, и Павел почти закатывает глаза. — Какие, я вас спрашиваю, документы, эти идиоты не имеют права меня задерживать! — Имеют, причём полное, — вставляет Лив, и всё внимание переводится на неё.       У Зорича дрожат губы, он подаётся уже к ней, но Гёрлейст даже не двигается. Только, когда он подходит, перехватывает пакеты с одеждой в правую руку и без слов отдаёт Кэйе, который внимательно следит за тем, чтобы аристократ не позволил себе лишнего. От Семёна Ильича пахнет потом, на средней красоты лице проглядывают первые морщинки, но Лив понимает, что это скорее связано с сухостью кожи, чем с действительным возрастом. Он громко дышит и поднимает руку, словно готовится что-то сказать, но Гёрлейст опережает, отбивая каждое слово: — По указу Её Ледяного Величества «О порядке выезда из Королевства Снежная и въезда в оное», статья семь, все подданные Снежной, желающие покинуть границы, обязаны предъявить уполномоченным лицам действительный документ, соответствующий нормативам, подтверждающий как личность, так и право на выезд. У вас вышел срок выездного паспорта, в таком случае Ордо Фавониус обязаны по международным соглашениям взять вас под стражу, уведомить таможню о том, что вы задержаны, и держать вас до тех пор, пока либо таможня не вышлет новые документы, либо Дисциплинарная комиссия не пришлёт за вами парочку офицеров, чтобы сопроводить вас в Снежную… — Да что ты! Я эту чушь уже пятый раз за день слышу! — Лив приподнимает брови, а Зорич хватает её за плечо. — Они не имеют права задерживать аристократа, и вообще, ты хоть знаешь, ободранная сука, кто мой отец?!       Лив усмехается и вздыхает.       В следующую секунду Зорич начинает содрогаться и визжать от боли, и отшатывается, с трудом разжав руку, которой он держал её плечо. На его лице проявляется испарина, капилляры в глазах лопаются. Несколько человек удивлённо охают, пока он отступает и наконец падает, а слёзы прыскают из глаз. Гёрлейст только несколько демонстративно отряхивает плечо. — Ты что, охренела?! — взвизгивает Семён Ильич, но заикается, когда Лив смотрит на него. — Ты не можешь вот так… я на тебя в суд подам! — Давай. — Что?       Она медленно подходит и сгибается над ним, нависая угрожающей тенью, а крылышки за её ушами прижимаются к голове, напоминая украшение на шлеме. Лив жутко ухмыляется и тихо, рокочуще произносит: — Тогда окажется, что ты пытался напасть на майора специального карательного отряда Дисциплинарной комиссии Фатуи при исполнении. И что также угрожал дипломату Фатуи и оскорблял ротмистра Ордо Фавониус, что грозит нам дипломатическим скандалом и за что тебе Синьора выест мозги десертной ложечкой. Споры о законах — моя территория, ты просто не сможешь ничего сделать. — Тогда получишь иск за моё оскорбление! — Зорич почти плюётся и нервно поднимается. — Будешь мне кучу штрафов оплачивать за мою честь и достоинство!       Лив не сдерживает хохот. Смеётся долго и от души, вытирая слёзы, пока шокированный Семён Ильич и другие наблюдают за этим. Потом в театральном порыве она взмахивает руками. — Ох, правда? Нет, пожалуйста, не надо, умоляю, только не это! Я боюсь гражданских судов! — Лив начинает тараторить, голос становится плаксивым, но её выражение лица явно демонстрирует насмешку. — У меня же нет юридического образования, дяди-Предвестника, который тебя разъебет, если будешь сильно мешаться, Дисциплинарной комиссии за спиной и права защищать себя в случае необходимости, как буквально минуту назад. Ну нет у меня, дурочки, э-то-го, что же мне делать, пожалуйста, не подавайте на меня в суд!       Кэйа, не сдержавшись, тоже начинает смеяться и держится за живот, смотря на это представление. На лицах рыцарей и фатуусов расцветают кроткие улыбки — резко изменившаяся расстановка сил наконец затыкает визгливого аристократа. Тот, опешив, хочет сказать что-то ещё, но Лив протягивает руку к его шее, пахнет жжёной кожей и электричеством — и в следующее мгновение оглушённый Зорич неуклюже валится на землю, к её ногам. Его тут же подхватывает Лоуренс, к нему присоединяется бормочущий благодарности Свен, и рыцари оперативно утаскивают аристократа в сторону Ордена с молчаливого согласия всех присутствующих офицеров.       Лив, вздохнув, разминает шею и хмыкает, а потом смотрит на Павла. Он внимательно разглядывает её лицо, словно обнаружил что-то новое, и совсем неуместно спрашивает: — Не боитесь, что он на вас в итоге в суд подаст? Причинение физического вреда при задержании возможно подтвердить.       Гёрлейст ухмыляется, демонстрирует левый клык и пушит крылья. — Да даже если и подаст, он в суде больше трех слов связать не сможет. Акцент слышали? — дипломат хмурится, и Лив поясняет: — Как было у классика: смесь фонтейнского с метелинским. Я не снежнянка, а лучше него говорю. Кстати, про акцент, — она поворачивается к оставшимся рыцарям, которые начали расспрашивать Кэйю о поездке к Ничейным землям, и громко произносит: — Господа, подскажите, Альбедо у себя в лаборатории? — Да, капитан Альбедо как раз сегодня вернулся с Драконьего Хребта, сейчас занимается с каким-то парнем, — мгновенно откликается Майлз и шмыгает носом. — Вам что-то нужно? — Не беспокойся, Майлз, я проведу майора, — улыбнувшись, Кэйа перехватывает пакеты с их одеждой поудобнее. — Там, наверное, Вель? — О, ему только дай в реактивах искупаться или покопаться в очередном запрещённом исследовании, он их обожает, — отвечает Лив, и на лице её виднеется гордость. — Подожди меня у входа в Ордо, я хочу уточнить кое-что.       Кэйа кивает и ненавязчиво начинает уводить рыцарей, переключаясь на рассказ о том, как они героически уничтожили Орден Бездны, упуская, конечно же, все действительно важные детали. Лив провожает его взглядом и на каблуках разворачивается к группе Фатуи, которые ждут её, словно она должна озвучить приговор. Причесав растрепавшиеся пряди коротких волос пальцами, она вздыхает, собирается с мыслями и уточняет: — У вас пропадали люди? Меня интересуют Электро молотоборцы.       Все переглядываются, один из Гео Заклинателей пожимает плечами. Стоящая меж огромных мужчин маленькая Цицинка, встряхнув по привычке фонарь с насекомыми, вдруг выдаёт: — Вадим, который работал в охране исследовательской группы у Вольфендома, три недели назад сбежал. Его видели живым, но так и не поймали, наверное, дезертировал. А что такое? — на её вопрос Лив только мотает головой, и Цицинка понимающе вздыхает. — А… оружие у тех, у кого оно не должно быть, замечали? — фатуусы непонимающе переглядываются, и Лив поясняет: — Например, похититель сокровищ с пистолетом. — Похитители сокровищ вообще оборзели в последнее время, — гудит Электро молотоборец, и Гёрлейст, взглянув на скрытое маской лицо, вспоминает его фамилию — Андронов. — Начали нападать на наши лагеря. Вроде бы кто-то слышал, что у них новые игрушки появились, но я не видел, чтобы именно оружие, как у нас.       Другие фатуусы подтверждают его слова, а Павел Иванович, нахмурившись, осматривает своих подчинённых. Его русые волосы переливаются в свете солнца, и Лив цепляется за них взглядом, думая. Пока информации мало, но она начинает складываться с угрозами Ливтрасира устроить провокацию — и Лив понимает, что нужно снова идти на Драконий Хребет. Вздохнув, она расправляет складки на платье и произносит: — Ладно, благодарю за помощь. Берегите себя, — и, кивнув, она уходит в сторону лестниц.       Уже поднимается на первые ступеньки, как её окликают. Развернувшись, Лив видит, как группа снежнян спускается к главной улице, а Павел Иванович, наоборот, подбегает к ней. Он останавливается, несколько нервно улыбается, словно хочет скрыть что-то, но не получается, и вдруг спрашивает: — Вы получили цветы?       Лив вздрагивает, словно ее застали врасплох, хватается за ограждение и медленно поворачивается к нему всем телом. В звездчатых зрачках мелькает какое-то воспоминание, очевидно приятное, и девушка нежно улыбается. — Да, очень красивые, спасибо. — А вашему брату не понравились, — подмечает Павел, вспомнив эксцентричного подростка, и явно наслаждается тем, как по лицу княжны расходятся красные пятна. Лив и сама понимает, что у неё горят уши и щёки — она не ожидала этого вопроса, и он выбил её из рабочей колеи. — Думаю, он хотел просто поиздеваться над вами. Удалось, раз вас озаботило его мнение.       Павел коротко смеётся и кивает, подтверждая её мысль. Приближается, останавливаясь буквально на ступеньку ниже, и Лив снова осматривает его красивое лицо, словно заворожённая. — Честно говоря, я подумал, что собрал худший букет из всех, что вы видели, и вы поэтому пропали из города. — Честно говоря, вам бы побольше уверенности в себе, — в тон ему отвечает Лив. — Вы единственный человек в этом мире, который догадался подарить мне букет. Даже если бы это были три розы в бумаге — я бы всё равно запомнила и сравнивала остальные с ним.       Журчит фонтан, скрипят лопасти мельниц. Лив, слишком смущённая его присутствием и запахом медовухи, исходящим от него, увлечённо рассматривает дома и задумывается о делах. Странный камень, машина-гроб, дезертиры — всё мешается в голове, чтобы наконец принять очертания понятного дела. Нужно ещё несколько улик, всего пара находок, и она сможет понять, что происходит. Поэтому, раздумывая, не сразу слышит вопрос от Павла: — Можно?       Обрывчатый и невнятный, он повисает в воздухе, и Лив не понимает его значение, но почему-то кивает. От Павла нет ощущения опасности, только легкая нервозность и огромное смущение. Лив уже хочет уточнить, что происходит, но Павел вдруг наклоняется, мажет поцелуем по её щеке — и она совершенно забывает, как думать и дышать.       Подполковник медленно отстраняется, почему-то весь красный, как варёный рак, а пораженной Лив не приходит в голову ничего лучше, чем протянуть обе руки, зарыться пальцами в русые волосы у висков и поцеловать Павла самой. Истосковавшееся по теплу тело всё льнёт к нему, голова кружится. Ощущение горячих губ пьянит. Она замечает лёгкое покалывание пушка над губой, совсем задыхается, когда он кладёт руки ей на бока. Бесконечно долгое и невероятно быстрое мгновение завершается — и они несколько секунд смотрят друг на друга.       Лив ведёт рукой по его мундиру и вдруг чувствует знакомые очертания в чужом кармане. Мозг тут же подкидывает новую идею, и она, решив совместить приятное с полезным, целует снова, наслаждаясь происходящим. Павел в секундном перерыве громко выдыхает и совсем не замечает, как её цепкие пальцы достают из кармана записную книжку. Она прячется за рукав, и Лив, дав себе ещё несколько секунд ощущения чужих тёплых губ, всё же отлипает и тихо выдыхает: — Увидимся.       И телепортируется, оставляя только маленький электрический след.

***

— В каком смысле ты не можешь определить, что это за камень?       Альбедо пожимает плечами и возвращается к уборке реактивов. Лив нервно стучит каблуком и трёт пальцем чёрную кожаную обложку записной книжки. Эту вещь все заметили уже давно, но наблюдательный Кэйа хмыкнул так выразительно, что никто не захотел уточнять, откуда она у Лив. Девушка, вздохнув, убирает книжку в сумку и указывает на кристалл с синими и золотистыми переливами. — Но нам нужно, чтобы понять, что эта за машина была и как её хочет использовать Орден. Кто может оценить этот камень? — Возможно, пара учёных из Сумеру, — спокойно отвечает Альбедо и протягивает Велю какой-то реактив, чтобы он его убрал. Парень тут же ставит баночку на место, словно уже выучил лабораторию наизусть. — Но я не уверен, что они до сих пор живы. — Тогда легче спросить у Гео Архонта, — шутит Кэйа, усевшийся на стуле, и взмахивает сапогом. — Правда, он тебя пережуёт, когда увидит в следующий раз, но ведь он лучше всех разбирается в минералах? — Логично…       Лив нервно сжимает руки, электричество скачет меж волос. Альбедо помещает кристалл под короб, чтобы проверить его излучение, и отдаёт короткие команды Велю. Брат чувствует себя счастливым — это понятно по его активным движениям и готовностью помогать. Кэйа не особо интересуется процессом, но по привычке внимательно поглядывает на присутствующих. Для Лив обстановка в лаборатории тоже кажется невероятно комфортной — здесь нет чужих, нет визгливых аристократов и членов Ордена Бездны, которые готовятся её убить. Но вскоре придётся покинуть уютный подвал и показаться враждебному миру, и как-то отыскать того, кто сможет оценить, и почему-то одно из прозвучавших предложений кажется всё менее и менее абсурдным, но Лив совершенно не хочет его использовать. — Альбедо, скажи, пожалуйста, сколько времени тебе нужно на первичный анализ? — она с надеждой заглядывает в бездушные глаза алхимика, и тот, нахмурившись, думает несколько секунд. — Первичный я уже сделал. Двух дней мне хватит, чтобы провести тесты над остатками Скверны в нём и понять, нужно ли его правильно хранить, если ты хочешь вынести камень за пределы лаборатории. — Поняла, спасибо.       Вздохнув, она подходит к Кэйе, забирает пакеты со своими вещами и раздумывает. Времени терять нельзя, но без хоть какой-то экспертизы таскать с собой камень опасно если не для самой Лив, то для окружающих. Удостоверившись, что она взяла именно свои покупки, девушка со вздохом произносит: — Хорошо, я подожду два дня и попробую найти эксперта. К тому же, мы тут явно надолго, а таверна Маргариты мне как жильё не так сильно нравится… — Я уже узнавал, можно снять квартиру или часть дома у старика Гётте, — откликается Вель, на что Лив кивает. — Но скоро Луди Гарпастум, поэтому вариантов всё меньше. — Хорошо, значит, я займусь жильём, вы — исследованием кристалла.       Лив уже подходит к двери, за секунды переживая все стадии принятия от отрицания до соглашения, как Кэйа в шутливой манере её зовёт: — А мне что делать, Верховная судья? — в глазах его горит странный, нечеловеческий огонь, и Лив кровожадно улыбается. — Свою работу, Альберих. Но я слышала тут от птичек, что похитители сокровищ разжились новым оружием, возможно, это связано со всеми событиями.       Кэйа кивает, приняв сведения, Альбедо уже на неё не смотрит, а Вель только машет рукой и говорит, что постарается вернуться к вечеру. Лив глухо соглашается и закрывает дверь, скрываясь в темноте подвальных коридоров.       К моменту, как она выходит из Ордо Фавониус, в её голове уже созревает план.

***

Два дня спустя, Тростниковые острова.

      Закат мягкими переливами сиреневого и розового окрашивает небо. Тёплые оттенки расцветающей природы радуют глаз, огромное дерево, ставшее основой для постоялого двора, шуршит кроной. Чжун Ли, недавно устроенный консультант ритуального бюро Ваншэн, с довольным вздохом наливает настоявшийся жасминовый чай из фарфорового чайника. Сидящие неподалёку купцы тихо восхищаются им: мужчине на вид не больше сорока, а он разбирается в чайных традициях и идеально владеет искусством заваривания редких купажей. Чжун Ли слышит их слова невероятно чётко, но только жмурит золотые драконьи глаза, когда с удовольствием делает первый глоток. Творец Гор принёс этот чай в их последнюю встречу и не прогадал — отличное сочетание цветочной сладости и терпкости.       Раздаётся шум, трещит электричество, но прежде, чем Чжун Ли успевает оглянуться, перед ним возникает девушка. В синем плотном платье, как у снежнянских аристократок, и серебряными узорами — и с резкими, как у военных, движениями. Он с затаённой злобой смотрит на то, как Регинлейв нагло садится на место напротив, и отпивает чай.       «Кажется, этот вечер станет интересным», — думает Моракс и подмечает, что у девушки изменился цвет волос, отчего она стала слишком похожа на свою мать. — Чем обязан Верховной судье Каэнри’ах? — спрашивает он после того, как девушка коротко здоровается, и изящно отставляет чашку. Берёт вторую, привычными движениями промывает её и наливает порцию чая.       Лив заметно нервничает, крылышки за её ушами топорщатся, но лицо остаётся непроницаемым. Вздохнув, она благодарно принимает чай, принюхивается так, словно собирается пить вино, и в один глоток выпивает всю пиалу. Моракс только со вздохом наполняет чашки повторно, понимая, что не сможет вытравить одним взглядом из девушки снежнянские традиции, и ждёт. От её присутствия, кажется, сгущаются тени, но нападать пока нет смысла: во-первых, Моракс не хочет портить отношения с Царицей, принявшей каэнрийскую беглянку, во-вторых — появление Гёрлейст ощущается как что-то интересное.       Девушка, кивнув сама себе, зарывается пальцами в свою сумку, достаёт из неё короб и ставит на стол. Быстро раскрывает его, и перед глазами Гео Архонта показывается прозрачный кристалл с цветными переливами энергий внутри. Он скалится, демонстрируя драконьи зубы, когда чувствует и Скверну, но только выжидающе смотрит на Лив. — Мне нужно понять, что это за камень, как он работает и что делает. Для расследования. Других экспертов по камням у меня нет. Так что, если вы соизволите, господин Моракс, расскажите, пожалуйста, подробнее.       Моракс коротко смеётся. Регинлейв выглядит слишком наглой для своего положения, но это кажется ему в какой-то степени очаровательным. Вздохнув, он отставляет чашку и коротко касается кристалла, уже зная, что почувствует. В его Сокровищнице таких два, и каждый из них стоит дороже, чем половина Мондштадта.       Лив нервно наблюдает за его действиями, пока Моракс, отстранившись, не встаёт. Он методично ставит чашки на поднос, поправляет свой стул и изящным движением протягивает руку, чтобы карательница на неё опёрлась, когда встаёт. Поняв намёк, Гёрлейст подскакивает и внимательно следит за тем, как Чжун Ли забирает короб с камнем. — Думаю, нам стоит продолжить разговор в другом месте, — он не сдерживает кровожадной улыбки, когда видит, как Лив вся напрягается, готовая бороться не на жизнь, а на смерть. И, удерживая её ладонь, делает шаг — и они растворяются в золотом свете.