Тайна закрытых дверей

      С неприятным скрипом, словно бы кто-то начал скрести вилкой по тарелке, маленькие ножки стула сдвинулись резко, чуть было не задев ногу управляющего. Аято вскочил с места и резким движением вырвал руку из трепетного и осторожного плена чужой ладони, прижимая к груди свой веер, который он успел закрыть.       Как Тома и просил, аксессуар был убран от лица, вот только улыбки на нём уже не было, даже намёка. Комиссар смотрел на управляющего хмуро, строго, стараясь понять, почему он ослушался данного ему уже давно приказа. Забыть он не мог, Тома не из таких людей, тогда почему? Почему ослушался его предостережения?       — Тома! Я говорил тебе не прикасаться к моему вееру. Что творится в твоей голове?! Так нравится перечить мне и делать всё по-своему!?       Однако веер — не единственная причина его всполыхнувшего гнева, есть ещё, как минимум, две. Во-первых, он был смущён. Смущён и объят настолько неизведанным ему чувством, что куда проще было спрятать его, укрыв за прочной маской привычного гнева и превосходства. Порой Аято и сам ненавидел это в себе, но он часто зазнавался и мог нагрубить близкому человеку, Томе и даже Аяке. Вторая причина была более личной. Эта очевидная правда пряталась под его привычной отговоркой о большом количестве работы, но, на самом деле, редко появлялся в обществе Аято именно из-за того, что оно его сильно изматывало. Ему было куда приятнее и проще находиться в компании самого себя, читать книги и рисовать. Как бы он не хотел общаться с кем-либо, он очень быстро уставал, а близость с кем-то, даже обычные прикосновения давались ему с трудом, поэтому перед выходом он всегда надевал перчатки.       Так и сейчас.. ему нравился Тома, нравилось внимание и тёплое прикосновение рук этого солнечного парнишки, но, помимо тепла, душа его была похожа на лист бумаги, многократно сжатый, скомканный, изрезанный ножницами и проткнутый иглами. Ему не нравилось это чувство, и он невольно начинал защищаться, не позволяя пройти сквозь толщу льда, за которой отчаянно билось огненно-пылкое сердце, страдающее от одиночества и жаждущее к себе внимания, любви, тепла.       Такой вот парадокс. Комиссар хотел близости с кем-то, но при этом жутко боялся её, закрываясь от всех окружающих его людей.       Грусть одолевает его душу, когда мужчина понимает, что это снова произошло. Он отворачивается от Томы и смотрит на себя в зеркало, вздыхая устало. Утомлённо от самого себя. Он бросает кроткий взгляд на свои волосы, рассматривает и усмехается тихо, почти неслышимо для управляющего. Он ведь и правда может справиться с ними сам.       — На этом всё. Ты можешь быть свободен.       Тома сам не понял, как вновь оказался за дверью. Забавно, что все думают, что они ладят, ведь и у управляющего с ним полно проблем и недопониманий, хотя, конечно, из всей прислуги Тома был ближе всех с господином. Ближе, но даже ему не дозволено знать всех секретов? Несправедливо. Что такого в его веере? Это ведь не простое чувство собственности? Тома бы ни за что не поверил в это.       Оставшись наедине, Аято тут же почувствовал укол вины. Почему он был сейчас так груб с ним? Тома был единственным, кто никогда не боялся его и был рядом, а глава клана из раза в раз, отталкивал его от себя, запираясь в этой чёртовой комнатушке, что с каждым днём давила всё больше. Мужчина задвинул стул и взял резинку, собирая волосы в невысокий хвост. Он вышел таким небрежным, пара прядей выпали почти сразу. В прочем, Камисато не особенно и старался, словно бы даже не желая принимать что-то хорошее, если оно не с рук Томы. Возможно, он зайдёт ещё, увидит и, несмотря на все обиды, решит переделать? Снова так посмотреть на него коснуться. Возможно, в этот раз Аято удастся не отталкивать его, а просто сказать?       За окном ещё солнце не встало и было темно, когда по черепице и выложенному у имения кирпичу застучал дождь. Камисато прошёл к окну и открыл его, плотно зашторивая, чтобы солнце не вторгалось в его маленький тёмный мирок. Сразу повеяло сыростью и ещё большим холодком. Аято распустил волосы, отбросив резинку на пол, прошёлся к кровати и вновь лениво упал на неё, устремив взгляд к зашторенному окну. Устал. Хочется заболеть, чем он и занялся, уже ощущая мурашки от холода на белоснежной коже.        В комнате темно, и он просто лежит, молчаливо слушая ритмичный отзвук дождя. Вскоре там уже сформировались лужи, и звук стал чуть мягче. Мужчина обнимает подушку и не спешит подниматься, поглаживая край своего одеяла так трепетно, словно бы оно живое, словно бы рядом с ним кто-то есть. Грудь вздымается, и слышится тяжелый вздох. Дождь за окном только усиливается, и Аято с силой сжимает одеяло в руке, полный каких-то своих мыслей, а уже в следующее мгновение откидывает его на пол. Чувствуя прохладу утра и нещадный ветер с моря, мужчина снова медлит, не спеша подниматься.       Он осматривает пустую кровать и проводит ладонью по пустующему месту рядом, ощущая лишь мягкий матрас под рукой. И снова вздох.       Кому только взбрело в голову поставить сюда такую большую кровать?       Дождь начался так внезапно посреди безоблачного утра, наполненного приятным пением птиц. Комиссару нравилось сравнивать тёплое, согревающее солнце и Тому, словно бы он и есть воплощение света и тепла, дарованного ему после стольких лет мучений в одиночестве, заглушить которое сестре не под силу. Но, если Тома — Солнце..       Как часто встречаются Солнце и Луна?       В полной темноте Аято касается ступнями пола и делает пару шагов к окну, однако замирает, расслышав нечто мелодичное в падении капель в уже сформированные лужи. Для него это не просто дождь — это пора его слабости и откровения, расслабленности. Изящная тонкая кисть тянется к тумбочке, где лежал веер, и проходится пальцами от лицевой гарды к штифту и сжимает, тут же поднося к лицу и широким движением распахивая. Тот веер, что Аято всегда носит с собой, он белый. На нём нет ни рисунка, ни слова. И это странно, что несмотря на несколько десятков его редчайших и красивых вееров, чаще всего с ним именно этот, белый. Для главы клана в этом есть смысл.       Камисато несколько раз взмахивает веером и плавно закрывает его. Кончиком пластины он ведет от другой своей ладони к предплечью, затем к плечу и переходит на другую руку, поднимая её к потолку. Изящным и медленным движением он открывает веер, направленный к небу, и долго смотрит на него, наконец, различая в полумраке очертания предметов.       Аято стоит и слушает дождь. Он чуть затих, но всё также играет ему свою мелодию.       Комиссар делает осторожный шаг. Ещё один. Всё смотрит на веер и кругом обходит самого себя, взмахивая рукавом второй руки – широким, словно крыло птицы, развивающееся в небе с удивительной простотой и свободой. Руки ненадолго соединяются вместе, но вот свободная уже снова скользит вниз: она идет вдоль второй руки, крест-накрест, и осторожно касается головы. Ладонь полностью падает на волосы, и он оглаживает ею себя в трепетном прикосновении, ровно которым Тома одарил его не так давно. После волос пальцы бегут от плеча к оголенным ключицам, а оттуда – к талии, сжимая тоненький пояс одежд. И вот в движение вновь приходит веер. Аято медленно, но часто взмахивает им, словно бы лист по ветру колышется, и опускает к противоположному плечу.       Пробегаясь взглядом по комнате, он подхватывает со стеллажа один из вееров — чёрный, с грозой и штормом. Его руки изящно движутся в только что выдуманном им танце под прекраснейшую мелодию дождя. Он то распахивает веера, размахивая ими, как крыльями, то закрывает, покачиваясь и плавно перемещая руками, словно плывя по воздуху.       Но вот он замирает. Аято стоит посреди комнаты босиком на холодном полу, его слегка волнистые от влажности волосы спадают с плеч и закрывают уязвимую спину. Глаза его вновь закрыты, а голова наклонена в бок. Он обнимает себя, даруя столь необходимое ему иногда тепло. Возможно, именно поэтому он и предпочитает холод. После него тепло ощущается в разы сильнее. Физическое тепло и душевное – о нём, таком больном и слабом, так трепетно заботятся всегда. Кому может не нравится такое внимание, особенно если большую часть времени ты его лишен?       Руки Аято опускаются. Он идёт к окну и, наконец, раздвигает шторы, оставляя тёмный из вееров на стеллаже. В комнату просачивается легкий свет от пасмурного неба. Дождь еще не закончился. Мужчина долго смотрит за тем, как капли падают с неба, покрывая влагой всё их имение. Долго и задумчиво. Небо такое тёмное. Кажется, их сёгун тоже не в настроении.       Вдыхая свежий воздух, холодные ноги ведут его к двери. Камисато запирается и возвращается на кровать, действительно решаясь заболеть и пропустить все дела.       Устал.       И солнца не видно.       Уныло.