Тайна закрытых дверей

      Взгляд Аято был наполнен грустью и сожалением. Стоило разуму проясниться, он сразу понял, почему именно всё случилось так: он сам закрылся и сделал больно тому, кто хотел помочь. Возможно, он и правда глупец, жаждущий к себе внимания, закрывший дверь, чтобы его печаль заметили, в конце концов, открывший окно, чтобы навредить себе ещё больше, чтобы он дольше сидел вместе с ним, говорил о том, какой господин, глупый, кормя с ложки горячим бульоном из курицы, только с плиты.       Только комиссар решает, что успокоился, на ладонь, где мирно покоилась его голова, падает тёплая капля. Пальцы предательски дрожат от страха, а, не будь на руке головы, тряслась бы целая кисть. Ему сказали, что делать, да головой он и сам понимал, что нужно хотя бы избавиться от этой сырости вокруг, но Аято боялся. Будто перепуганный маленький ребёнок, отчаянно не принимающий правду, что была перед его глазами. Завтра всё не пройдёт, не будет лучше. У него должно быть перелом.. из-за него.       Тусклый, жёлтый свет от маленького огонька свечи с тумбочки освещал лицо Томы, бережно наблюдающего за своим притихшим господином. Наверное, ему непривычно видеть его таким спокойным и даже растерянным. Но он был даже рад этому страху в глазах старшего Камисато, ведь знал, что на сей раз на мужчине нет маски — она разбилась с хрустом вместе с Томой, там, у сада. А ведь господин даже не заметил, что своим телом управляющий бесщадно придавил добрую долю его любимых цветов — низкорослых кустов симметричных нежно-голубых венчиков.       Словно повторяя дрожь его прерывистого дыхания, свеча, на деле подхватывая течение прохладного ветра, что прорывалось в комнату через не до конца закрытое окно, дёргалась из стороны в сторону, то пряча лицо Томы в тенях пугающих сейчас покоев, то подхватывая живой блеск его глаз, делясь своим теплом в непосредственной близи от неё, пока вовсе не потухла, окутав оба силуэта мраком.       Словно обретя новый страх, Аято поднимается, чтобы зажечь её вновь. Её и вообще все свечи, что были в комнате. Он хотел подарить больше тепла и света тому, кто его заслужил. Да и в этом было нечто успокаивающее, разделять огонь одной свечи со всеми другими.       Комната мгновенно превратилась в подобие алтаря, наполненного мраком и одновременно надеждой. Глава клана прикрыл окно, на сей раз делая это целиком, не оставляя ни одной щели, куда коварный ветер мог пробраться, чтобы испортить всё. Словно бы холод ветра был виноват во всём.       Ноги господина стоят в холодной луже. Он опускает взгляд и любуется грязью на ногах и своём домашнем ханьфу. Этот ужасный день надолго останется в его памяти, но и будущее было не менее пугающим: простит ли его Тома на самом деле? Как лучше извиниться перед сестрой? Но, что важнее, как.. заботиться о ком-то?       Как это делать правильно? Как ничего не забыть? Тома всегда ухаживал за ним и делал всё нужное, но господин не умел ни готовить вкусно, ни стирать; он никогда не мыл полы (а от этой мерзкой лужи придётся кому-то избавиться); ни разу не обрабатывал чьи-то раны. А что, если он не сможет? Руки снова боязливо дрожат, он прижимает их к своей груди, пока взволнованный взгляд смотрит в ненавистное теперь окно. Комиссара ужасает мысль, что он даже не может позаботиться об управляющем.. нет, о своём близком друге так же, как делал это он.       И вот, в момент этих размышлений, его холодные руки неожиданно накрыло что-то тёплое. Аято поворачивает удивлённый взгляд и замечает около себя светлую макушку с этими забавными "рожками". Тома поднялся так, что мужчина даже не услышал, однако повисшая пауза позволила ему осознать, что он, Тома, сейчас встал с кровати и подошёл к нему. Значит ли это, что всё не так плохо?       Зелёные глаза смотрят прямо на господина, и управляющий на самом деле рад, что его господин не увидел, как тяжёл был его подъём, иначе бы тут же уложил на постель обратно. Тома накрыл его ладонь своей рукой, стараясь второй практически не двигать, он прижимал её к груди, словно бы она уже была подвешана на что-то, и осторожно потянул господина на себя, ведь не просто так он к нему подошёл.       — Мой господин, Вы стоите в луже, — констатировал очевидное Тома, и глава клана действительно опустил взгляд вниз, словно бы не знал этого раньше. Он что, поднялся лишь из-за этого? — Не хотелось бы, чтобы Вы простыли. Пожалуйста, примите ванную и переоденьтесь в сухие вещи.       — Тома, ты что, так сильно ударился головой? — несмотря на лёгкое недовольство, голос господина звучал мягко, отчасти сочувственно.       Управляющий даже растерялся.       — С чего Вы взяли это? Нет.. то есть, возможно, но-.. почему Вы спросили?       Голос парня замолкает в момент, когда он замечает на себе неотрывный взгляд Аято. Два силуэта стоят в полутьме, освещаемые лишь блеклым светом свечей; держатся за руки и смотрят друг на друга, как зачарованные, не в силах отвести свои взгляды.       — Ты тоже попал под дождь, тоже промок, поэтому.., — Аято не сдержал тяжёлого вздоха, ведь то, что он собирался предложить, было достаточно неловким, однако необходимым, иначе бы он и не предлагал. — ..нам обоим нужно принять ванную. Я понимаю, как это выглядит, но это вынужденная мера. Ты позволишь мне тебя раздеть?       И вновь молчание. Молчание, из-за которого Камисато хотелось под землю провалиться от стыда. Конечно, он мог бы выпустить его и отдать на уход другим слугам, но ему хотелось побыть с ним, лично убедиться в тяжести полученных травм, постараться исправить их, ведь только так чувство вины, как он думал, покинет его. Тома же в это время немного замялся, а кончики его ушей запылали чуть более красноватым оттенком.       — Да, мой господин, — произносит управляющий дома и смотрит на Аято, словно стараясь выискать нужные эмоции. — Вынужденная мера.       Однако ничего похожего на разочарование он не увидел в его взгляде, словно бы Аято был согласен с этим. А Камисато же было просто не до своих чувств к Томе, потому он не давал ни намёков, ни чего-то подобного, просто принялся раздевать его, получив согласие. Взгляд его казался трепетным и взволнованным, он частенько поднимал его на парня, словно бы ожидая, когда он скажет, что передумал и хочет отказаться от этой глупой идеи.       От верхней одежды Тому избавил доктор, так что главе клана оставалось лишь снять с него брюки. Опустившись на колени, что произошло очень медленно и неуверенно, он избавил его от обуви, позволяя управляющему опереться рукой о его плечо, чтобы не упал. Тома ещё более неловко смотрел на своего господина, опустившегося перед ним на колени. Мысли его были совсем не там, где нужно. Его господин.. макушкой он чуть было не упирался в его пах. Архонты.. если бы он знал, что вот так оно будет, сломал себе руку ещё год назад, когда понял, что влюблён!       Аято же более старается на него не смотреть. Тянется руками к ремню: бляшка его мелодично звенит, и он вытягивает кожаный аксессуар, кладя на пол. Далее мужчина старается быть осторожнее: почти невесомо натягивает ткань его брюк на себя, чтобы не коснуться жаркой кожи обладателя Пиро элемента. Расстегивает пуговицу и ведёт молнию вниз, наблюдая тёмную показавшуюся ткань его нижнего белья. И, пока Тома, закрыв глаза, старательно боролся с угрожающим ему стояком, уже с волнением рассуждал, стоит ли раздевать его полностью? То есть они ведь уже определились, что это "вынужденная мера", как сказал управляющий, да и Аято был согласен, что ванная им будет полезна обоим, а про себя и вовсе заключил, что они ведь оба мужчины, в этом нет ничего страшного, словно бы успокаивая собственные всплывающие мысли, но почему тогда он так замешкался, подойдя к такой сокровенной части тела? Теперь уже что-то страшное есть?       Брюки очень медленно опускаются по бёдрам к щиколоткам. Притом настолько медленно, что Тома таки успевает успокоить свой разум, чтобы не опозориться перед господином. Он открывает глаза и смотрит вниз, медленно переступая, чтобы окончательно избавиться от брюк. Однако после этого Аято поднимается на ноги. За то время и он уже придумал, что делать. Решил, что снимет их позже, когда подготовит ванную, ведь ему ещё предстоит заняться и этим.       — Ты можешь ходить? — спрашивает Камисато, не убирая руку со своего плеча. Если управляющему нужна опора, он готов ей побыть. К тому же, ладонь его такая тёплая. Он согревался от неё, ведь сам был больше похож на снеговика, слепленного из снега и почти превратившегося в лёд. — Если нужно, я могу тебя понести.       — Нет! — чересчур резко отвечает Тома и, осознав, как это звучало, неловко смеётся. Как раз на руках ему и было слегка больновато в позвоночнике, вот только сказать об этом своему господину он не смел. Всё равно знал, что тот старался как лучше. — Я имел в виду, что я не хочу излишне напрягать Вас, мой господин.       — Но мне не трудно. Если тебе легче, я могу понести тебя-..       — Мне было слегка больно, господин, — виновато хмуря брови, осторожно говорит управляющий дома и неуверенно смотрит на Камисато. — Я лучше пойду сам.       Поняв, что, когда он брал его на руки, даже и не подумал о том, что мог сделать ему больно, Аято опускает взгляд и тихо молвит в возникшую тишину: "Прости".       — Но можно мне опираться на Вас? Так мне легче идти, — Тома чуть приподнимает уголки губ, спрашивая это. Подобная мера не была необходимой и не упрощала его перемещение, но, заметив грустный взгляд господина, он просто не смог оставить его так. К тому же, отчасти ему всё же так было проще: на душе легче становилось от прикосновений к тому, кто столь долгое время был осязаем лишь в его снах и фантазиях, но теперь управляющий и впрямь удивился, как нежна его кожа. Словно бы какая-то мягкая ткань или.. нежное перышко? Казалось, такой приятной к прикосновениям кожа попросту не может быть.       Камисато смотрит на подчинённого с благодарностью. Тома чуть сжимает пальцы на чужом плече, и они неторопливо движутся к двери в его комнате, что вела к личной ванной, где его никто не мог побеспокоить и достать. Управляющий старался идти максимально ровно, и это удавалось ему. Как никак, на спине у него, как увидел Аято, были лишь ужасающие синяки и царапины от кустарника и цветов, на которые он упал. Выглядит болезненно, но с должным уходом пройдёт за недели две. Куда больше трогало сердце не вид ранений, а звуки — тихое шипение, словно змеиное, охи, вздохи, мычание, приглушенное от боли. Как бы ни старался, пройти тихо и ровно, словно бы он в полном порядке, у него не вышло.       Придерживая Тому со спины, они остановились уже в комнате. Рука Аято скользнула по чужим лопаткам, словно бы в оглаживающем жесте.       — Постой немного, ванная быстро наберётся, — с волнением говорит комиссар и проходит вглубь комнаты, оставляя управляющего стоять одного.       — Знаю, мой господин. Я ведь набирал её для Вас не раз, — улыбчиво замечает Тома и внимательно следит за Аято. Было даже любопытно, как его господин справится с этой задачей.       Он же начинает с того, что настраивает тёплую, даже чуть горячую воду, чтобы деревянная округлая бочка начала набираться. Внутри имелось две перекладины, словно бы сидения, друг напротив друга. Обычно Аято спокойно сидел здесь, вытянув ноги, расслабляясь в воде, словно бы на горячих источниках, так что и вдвоём им здесь должно быть достаточно комфортно, да и ванная не была так мала, чтобы не вместить двоих стройных парней.       Вода начинает наполнять бочку, Аято зажигает излюбленные благовония, с тройку ароматических свечей. В воду добавляет пену и полезную соль. На самом деле, он не знает, что в каких количествах нужно, просто добавляет всё, что лежит на полках. Тома замечает это и не сдерживает улыбку. Всё-таки повезло господину, что у него есть кто-то, вроде Томы. Каждый должен заниматься своим делом. Однако попытки господина сделать всё идеально его умиляли. Он прекрасный человек, несмотря на все их редкие, но такие болезненные склоки.       Вскоре бочка, полная горячей воды и пены, была готова, а вода выключена. Было похоже на неумелую попытку Камисато сварить суп из них, однако температура до этого всё-таки не дотягивала. Зато пахло всё-таки приятно: цветы и ваниль — типичные ароматы для благовоний и свечей.       Когда все приготовления были закончены, Аято вернулся к управляющему, посмотрел ему в глаза, а после коснулся его нижнего белья.       — Я не буду смотреть, держись за плечо.       Мужчина приседает и вновь становится у его колен, когда Тома вдруг неловко придерживает своё исподнее.       — Господин, п.. постойте, я лучше сам! — не выдерживает он и отступает на шаг, чтобы, отвернувшись, одной рукой осторожно снять нижнее бельё, оставаясь теперь уже целиком обнажённым. Управляющий развернулся к Камисато лицом. — Вам тоже следует раздеться.       Аято держит подбородок высоко — нарочно, чтобы ненароком не глянуть на чужое достоинство, ведь это сделает ситуацию максимально неловкой. Хотя его любознательность было трудно унять, и он еле мог совладать с собой и не опуститься до рассматривания собственного слуги. Тома положил бельё на лавочку и подошёл к господину.       — Позвольте теперь мне помочь Вам?       Ответа не последовало, как и возражений, а ведь именно последнее и остановило бы его. Прождав лишь несколько секунд, Тома коснулся рукой чужого пояса, стянул его и бросил на пол, разжав ладонь. Одеяние тут же "рассыпалось": управляющий так же стянул на пол первый "слой", затем принялся снимать с господина лёгкую рубаху, штаны.. с ними оказалось сложнее. Он лишь немного опустил их до его бёдер и замер, поняв, что дальше не справится.       — Лучше залезай в ванную, хватит мёрзнуть, — чуть строго говорит он и придерживает Тому, что с некоторым сомнением, но всё же сдается и забирается в бочку. Он усаживается и опирается спиной о деревянную поверхность. Его шину на плече вода не задевала, господин всё хорошо рассчитал, да и вода оказалась не такой горячей, как он полагал сперва. Такая ванная помогала расслабиться, а ожидание компании господина делало этот процесс лишь приятнее. Тома закрыл глаза и втянул в лёгкие аромат цветов и нежности, накрепко ассоциирующийся теперь с Аято.       Осторожно оглянувшись, глава клана убедился, что на него не смотрят. Пользуясь этим, он торопливо разделся, потратив большую часть времени на то, чтобы аккуратно сложить свои вещи, и забрался в ванную, садясь напротив. Только в этот момент, от пришедшей в движение воды, управляющий открыл глаза и посмотрел на господина. Сперва обычным своим взглядом, но с каждой секундой он становился теплее, пока Тома и вовсе не начал улыбаться.       — Спасибо Вам. Я и не думал, что Вы можете.., — Тома усмехнулся, посчитав свою мысль глупой, и не закончил её.       — Я могу "что"? — непонятливо и явно с любопытством спросил Аято и уложил ноги на сидение напротив, прямо около управляющего, но не задевая его.       — Что Вы можете быть таким заботливым.       В купе с мягкой улыбкой солнечного парня Аято от смущения лишь недовольно фыркнул и отвёл взгляд. Дальше они сидели в полном молчании.       Горячая вода приятно расслабляла тело, но вместе с тем, казалось, затуманивала разум. Мысли шли кругом и путались. Веки тяжелели. Странное ощущение. Тома глядел на своего господина уже так долго, стараясь понять, о чём он так серьёзно думает, смотря в сторону? Управляющий жарко выдыхает, когда понимает, что вновь думает не о том, но сил останавливать себя уже не было. Да и разве можно? Они оба тут, взрослые самостоятельные мужчины, сидят в одной бочке полостью голые, слышат дыхание друг друга и изредка посматривают, встречаясь взглядами. Грех устоять, нужно действовать!       И управляющий действительно настроен решительно: его нога осторожно движется в сторону, поднимаясь на перекладину, где сидел его господин. Под толщей пены ничего не видно, так что он действует практически вслепую, но вскоре его стопа утыкается в чужое бедро. Аято мгновенно поворачивает лицо в его стороны и удивлённо смотрит, пока распалённый желанием Тома гладит стопой внутреннюю часть его бедра. Он движется медленно, словно дразнит, а затем стопа спускается ему между ног. Пальцами ног он прекрасно ощущает крепкий орган и давит, срывая с уст Камисато стон, плавно переходящий в его имя:       — Тома-а..       — Да, мой господин? — управляющий довольно улыбается, довольствуясь такой реакцией, и давит ещё чуть сильнее. Это его нажатие заставило Аято чуть приподнять одну из ног. Тома видел показавшееся из под пены колено, а затем больше — целую изящную ножку, что устроилась вне ванной, сгибом лёжа прямо на стенке бочки. Господин развёл перед ним свои ноги! Он хочет его!?       Невольно Тома краснеет и усерднее массирует стопой его пах, наслаждаясь стонами. Его господин, привыкший получать всё и сразу, так сладко хнычет. Ему определённо мало.       Хочется Тому целиком.