Твои стихи, моя гитара

Мы одни на целой земле,

в самом сердце моих картин.

      С того дня прошло чуть меньше недели, а Мартин был уверен, что столько эмоций за такой короткий промежуток времени он не испытывал никогда в жизни. Ни один вечер в Италии не сравнится с тем, что происходило сейчас. Началось поистине золотое время. Теперь, после каждой пары, они всей своей компанией спускались на первый этаж университета и разговаривали кто о чём. Денвер без умолку рассказывал о своем отце, его балладах и таланте, что тот очень сейчас хочет накопить денег и записать собственный альбом, Найроби тут же поддерживала эту идею и обещала первой прослушать все треки. Токио и Рио нравилось говорить о своей истории любви, как познакомились еще в средней школе и с того момента не могли оторваться друг от друга, до такой степени, что перед поступлением просили декана определить их в одну группу. И Мартин слушал их развесив уши. Без зависти и грусти. Просто романтика занимала в его сердце особое место, заставляла жить, видеть мир в красках, улыбаться до приятной боли в щеках, но также она была и его слабым местом, куда если надавить, образуется сильная рана и кровь из нее еще будет литься не один год. Но пока чувство разбитого сердца Берроте не удалось испытать, так как со своим первым парнем он расстался спокойно. Они скорее являлись друзьями, чем любовниками, и прекрасно это понимали. Просто поцелуи и особенные прикосновения помогали дополнить картину той связи между ними. Но сейчас все изменилось. И теперь тепло ощущалось не только рядом с одном человеком, оно парило как облако над его близкими людьми. Да, знаком он с ними пару дней, но каждый прожитый час того стоил. И даже после университета сюрпризы не заканчивались. Единственным, кто ничего не говорил на тех «дружественных застольях» после пар, был Андрес. Позже, Берроте узнал, почему его друг так скромен в кругу остальных. Как тот сказал ему в их первый вечерний разговор по телефону: «Жизнь научила меня держать язык за зубами и доверять определённым людям.» После этого Мартин больше не расспрашивал Андреса. Они просто перед сном созванивались и разговаривали обо всем на Земле. Да, жили парни по соседству, так что Палермо мог услышать в определенный момент каким бархатным смехом заливается Берлин от очередной его двусмысленной шутки. И от этого по спине шли мурашки, улыбка не сходила с лица, а сердце приятно билось в груди, ощущалась та забытая легкость и мимолетное счастье. Хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Вот так приходишь после пар, делаешь все необходимые задания, записываешь в блокнот новые строчки для песни, а потом после душа, берешь телефон в руки, набираешь любимый номер и стараешься не шуметь чтобы не разбудить Серхио. Их разговоры заходили так далеко, что даже когда чей-то из гаджетов разряжался, Мартин и Андрес говорили прям через стенку, так как материал тонкий, все прекрасно слышно. А темы для разговоров у них находились разные. Сначала Берроте рассказывал, как скучает по родителям, своему дому и хочет поехать к ним на рождественские праздники, Фонойоса в это время задавал ему всякие наводящие вопросы. Казалось, он это будто специально делал чтобы продлить рассказ друга. После, Андрес зачитывал Мартину свои стихи, которые мало кому показывал. И это была самая лучшая часть разговора, можно сказать интимная. Ведь Берлин будто приоткрывал занавеску своей души, позволял залезть к себе в мысли, и узнать лучше. Одно из его стихотворений Палермо даже успел записать и спрятать в чехле от телефона. Таким образом частичка Фонойосы всегда была с ним. Куда не пойди в голове звучат запомнившиеся строчки:       «Забери моё сердце и душу,       Без тебя им на свете не жить,       Своей клятвы, поверь, не нарушу       Обожать и до смерти любить.» Андрес не упомянул кому посвящены эти слова, не сказал, когда написал и от осознания этого в груди неприятно жгло. Мартин старался об этом не думать. Всякий раз откидывал навязчивые мысли в сторону и просто слепо протягивал руку вперед ожидая, пока его схватят и снова утянут в свой плен эти карие глаза, приятный голос, и утончённые черты лица. Но в этот вечер все было иначе. С каждым днем, Берроте неумолимо приближался к осознанию того, что с ним происходит что-то странное, будто он влюбился как школьник. И не в абы кого, а в человека, у которого сто процентов кто-то есть. Поэтому перечитав то самое стихотворение еще раз, он отложил телефон на стол и решил, что сегодня разговора с Андресом не будет. Нужно отдохнуть и привести свои чувства в порядок, пока не стало слишком поздно. — У тебя все нормально? — шепот Серхио заставил Мартина вздрогнуть. — Что? — он приподнялся и посмотрел на Маркину, который сидел на своей кровати в пижаме. В комнате хоть и царил полумрак, но силуэт друга он отчетливо видел. — Выглядишь каким-то обеспокоенным, — не унимался Профессор. — Тебе показалось, я просто сильно устал, четыре пары все дела, — Берроте натянуто улыбнулся и поудобнее улегся на кровати, будто специально отворачиваясь от стенки. — И именно поэтому ты выключил телефон и не светишься словно солнышко как каждый вечер? — Серхио вопросительно изогнул бровь, всем своим видом показывая, что обмануть его не получится. — Вы созваниваетесь уже три ночи подряд и тут вдруг тишина, что-то не так? Мартин нервно прикусил губу, не зная куда себя деть. Он и сам толком не понимал, что происходит и почему он так поступает, зачем ведет себя как идиот и совершает необдуманные действия. А вдруг Андрес волнуется за него сейчас? Вдруг сейчас тоже лежит спиной к стене и не осмеливается спросить что-то? Неизвестность убивала. — Это со мной что-то не так, — прошептал Берроте в ответ. Его сердце вдруг начало биться быстрее, а руки стали дрожать. — Мне кажется, я даю себе ложные надежды, сам верю в то, чего никогда не будет. Маркина не задавал вопросов, но кажется и без этого все понял, хотя это было очевидно. Стоило лишь один раз пронаблюдать за взглядами этих двоих как все становилось яснее чем солнечный день в Мадриде. Он неспешно встал и присел на корточки возле кровати Мартина, так что их лица остановились друг напротив друга. — Послушай, — голос Профессора звучал успокаивающе, — Чем больше ты будешь зацикливаться на этих мыслях, тем быстрее они станут реальными. Тебе нужно думать не головой, — он подставил указательный палец к виску Берроте, а после опустил руку ниже и легко коснулся груди. — А сердцем, оно подскажет. Позволь ему подарить тебе чувство счастья, которое ты никогда не забудешь, понимаешь? Мартин снова улыбнулся как дурак и робко кивнул. В такие моменты он благодарил судьбу за такого человека как Серхио. Он умел подобрать нужные слова и походил на личного психолога, да чуть молчаливого, но наблюдательного и умного. — Молодец, — он снова погладил Берроте по плечу, прямо как в первый день перед входом в аудиторию, — А теперь постарайся поспать, и не занимать голову лишними переживаниями. Профессор стал для Палермо как заботливый старший брат, и уже после того, как они пожелали друг другу спокойной ночи он постарался уснуть и не думать ни о чем плохом. Пускай удача сама решит куда завести, ведь на кон уже все поставлено, карты разыграны и остается только ждать чем закончится партия. Но такой желанный сон не продлился долго, ведь посреди ночи Мартин проснулся от глухого стука по ту сторону стены. — Мартин! — послышался чёткий шепот Андреса. Ну вот только этого не хватало. Вроде бы только захотел отдохнуть, и тут Фонойоса со своим появлением как снег на голову. — Мартин! — тот все не унимался, — Ты спишь? — Спал, пока ты не стал как дятел тарабанить по стенке, — ответил ему Берроте поворачиваясь на другой бок. Если бы не преграда из тонкого бетона, то они б сейчас лежали рядом друг с другом и смотрели прямо в глаза. Берлин смотрел бы с волнением, а Палермо с восхищением и спокойствием. — Прости, просто ты на звонки не отвечаешь, я переживать стал, — в голосе Андреса слышалась отчётливая нотка страха, — Ты в порядке? Мартину сейчас вообще ничего отвечать на это не хотелось. Высказать правду, что чувствует? — еще слишком рано, он в этом не уверен. Солгать, что все отлично тоже не вариант, потому что при хорошем раскладе он бы не выключал телефон и не морозился как девчонка. — Да, все нормально, просто устал из-за пар, — он правда чувствовал себя намного лучше чем пару часов назад. Молчание по ту сторону стены затянулось, и Палермо уже подумал, что его собеседник заснул. — Слушай… — вдруг начал робко Берлин, — Не хочешь прогуляться? — Сейчас?! — Берроте инстинктивно посмотрел на настенные часы, те показывали полтретьего ночи. — Андрес, это шутка какая-то? — Нет, я говорю абсолютно серьёзно. — Но как мы выйдем из общаги? Там сигнализация и охрана, — Мартину определенно не нравилась эта идея. Внутри него сейчас боролись две личности. Одна твердила остаться в постели и выспаться перед завтрашним днем, а вторая как бешеная металась из стороны в сторону от радости и желания согласиться на этот безумный поступок. Он ведь не один, а с Андресом. С ним не страшно. — Я знаю запасной выход в дальней части второго корпуса, — голос Берлина звучал убедительно, — Он ведет прямо на спортивную площадку и стадион. После таких аргументов, Палермо уже не так сильно боялся, осталось только победить то щемящее сердце чувство в груди и все будет отлично. — Ну так что скажешь? — продолжил Фонойоса. — Хорошо, я согласен, если уже и находить приключения, то вместе. Из-за стены, Мартин не мог видеть какое сейчас довольное выражение лица у Андреса, как он сейчас улыбается, как ликует от своей маленькой победы и как надеется, что все пройдет гладко. — Тогда встречаемся через пару минут в коридоре, оденься теплее, осенние ночи довольно холодные. После этого Берроте услышал тихий шорох, видимо Фонойоса пошел одеваться и тихо выполнять задуманный план. А сам Мартин лег обратно на кровать и уставился в потолок. Последние слова друга особенно заставили его сердце ёкнуть. Что это было? Приступ заботы? Или просто дружеский совет? Куча вопросов, но так мало ответов, и все хочется разгадать. Возможно эта прогулка станет особенной для них двоих, поэтому не теряя больше ни секунды Палермо пошел одеваться. Дверь за ним тихо закрылась и в приглушенном свете коридора, Мартин заметил Андреса. Тот стоял прислонившись спиной к стене. — Ты чего так долго? — воскликнул он. — Прости, в темноте долго не мог нужные вещи найти, — виновато сказал Берроте. Его взгляд тут же пробежался по внешнему виду друга. Черные кроссовки, такого же цвета штаны, белая футболка и синяя джинсовка. Как Берлин умудрялся сочетать в себе одновременно строгий и такой домашний вид? Хотя стоит отдать должное, Мартин еще никогда не видел на нём ничего подобного. Всегда либо строгий костюм, либо водолазка, а сейчас такой тип одежды показывал доверие Андреса к нему. — Ладно, пошли скорее, не отставай, — на лице Фонойосы снова засияла довольная улыбка и он быстрым шагом устремился в другой конец здания, прямиков к запасному выходу. Берроте старался поспевать за ним и при этом не издавать лишнего шума. Они почти подобрались к цели и оставалось лишь перебраться на другую часть первого этажа, а там очень часто любил ходить местный сторож, так что встретить этого мужичка в форме, сейчас была очень большая вероятность. Возле одного из поворотов, Андрес останавливается и машинально видимо, взяв Мартина за руку, придержал на месте, чтобы не шел дальше. Он жестом показывает, что охранник все-таки ходит по коридорам и нужно быть максимально осторожными или их обоих потом ожидают проблемы. То прежнее волнение снова стало возвращаться и Палермо уже сто раз пожалел о том, что согласился на это, но теплая рука Берлина на его запястье, будто внушала уверенность, что сейчас он не один, и бояться нечего. — Как только я дам знак, беги со всех ног к той двери, не оборачивайся, не останавливайся, — шепчет Андрес. Их лица сейчас находятся в нескольких сантиметрах друг от друга, и можно увидеть как у каждого в глазах бушует адреналин, а зрачки расширены. — А. — голос Мартина чуть дрогнул, — а ты? — А я следом, сразу за тобой, верь мне, querido. Снова это слово. Оно как рычаг действовало на Берроте. Заставляло провалиться сквозь землю и отключало мозг окончательно. Они вдвоем будто сейчас прощаются перед какой-то перестрелкой, где один точно не выживет, принеся себя в жертву. И чёрт бы побрал Андреса с его героизмом, Мартин готов на все ради него, даже отчислиться если придется. Тишина снова воцаряется и эти минуты растягиваются на длительные часы. Каждый из них с замиранием сердца смотрит на заветную дверь и ждет момент. И вот, наконец охранник встает со своего места и скрывается за поворотом. В эту секунду Берлин даёт Палермо знак и тот, как и договаривались за мгновение срывается с места и бежит в сторону выхода, при чем стараясь это сделать максимально бесшумно. За эти несколько секунд, у Мартина перед глазами вся жизнь пролетела. Если их сейчас заметят, прощай университет, жизнь в Мадриде, друзья, хорошее будущее, и привет самолёт в Испанию и работа с низкой зарплатой. Дверь поддается быстро и вот уже Берроте выбегает на улицу, подставляя лицо прохладному осеннему ветру. Кожу обжигает контраст температур, и он мысленно себя проклинает, что так и не додумался одеться потеплее, а ноги все несутся прямо, в сторону стадиона, это единственное место где было если что спрятаться и дождаться утра, а после вернуться в общежитие. Дыхание сбилось, волосы растрепались, а к горлу подступил ком. Это определённо безумие, самое настоящее. Калейдоскоп из разных смешанных чувств переполняли тело Палермо, он сам уже не заметил, как бежал по траве футбольного поля, где утром тренировались десяток спортсменов. Тут за спиной раздаются чьи-то быстрые шаги, но Мартин боится обернуться, боится остановиться, вдруг это сторож, сейчас его схватит и конец всему возможному. А звук становится все ближе и вот уже его силой хватают за толстовку и тянут вниз. Берроте ощущает, как подкашиваются ноги, и он падает на землю вместе со вторым человеком, и они кубарем катятся еще несколько метров по полю, пока в один момент все не заканчивается и Палермо не решает открыть глаза. Над ним, запыхавшийся, чуть потный и взъерошенный склонился Берлин. Взгляд у него рассеянный, испуганный, но довольный. — Видимо ты слишком буквально понял выражение «не останавливайся», — говорит Андрес, и с его губ срывается тихий, бархатный смешок. Ответить что-то Мартин просто не в силах. Ведь стоило только представить, в какой они сейчас позе, как по телу проходилась дрожь, устремляющаяся куда-то вниз. Колено Фонойосы как раз удачно расположилось между ног у Берроте, поэтому одно лишнее движение и все пошло бы явно не по сценарию. — Д-да, — поступает смущенный ответ. Андрес, видимо заметив замешательство друга, быстро отстранился и присел рядом на чуть жестковатую траву. Мартин в тот момент облегченно выдохнул и также сел вытянув ноги перед собой. — Надо бы почаще так сбегать, — сказал Берлин не сводя своего взгляда с Палермо. — С тобой хоть на край света, знаешь же, — тот машинально поёжился от холода и вздрогнул. Слова вырвались как-то сами по себе. Сейчас фразы Серхио приобретали особую силу. Мартин не думал, он чувствовал сердцем и повиновался его порывам. Так, слегка погрузившись в свои мысли, Берроте не сразу ощутил, как на его плечах расположилось что-то тяжеленькое и приятное на ощупь. Вынырнув из омута размышлений, он повернул голову и заметил, что Фонойоса накинул на него свою джинсовку. — Чего так удивляешься? — тот остался в одной футболке с длинным рукавом, — Я же говорил, одеваться теплее. — в его голосе будто прозвучала нотка обиды. — Я… прости. — неловко начал Палермо не зная, что ответить. Взгляд сам устремился на звёздное небо, а после юноша лег спиной на траву, принимаясь разглядывать маленькие светящиеся точки. — Спасибо. — прошептал он через несколько секунд. Берлин последовал его примеру и также улёгся рядом, сцепив руки на груди в замок. — Красиво правда? — спросил Андрес. — Очень… — завороженно ответил Мартин. — Мне мама в детстве говорила, что каждая из этих звезд это душа ушедшего в иной мир человека. И я будучи маленьким, мечтал о своей звезде, все думал как назвать ее. — И как? Придумал? — Нет, — Берроте на секунду посмотрел на Фонойосу и улыбнулся, а после снова возрастил свой взгляд на небо. — Вариантов было много. Начиная от «Звезда смерти», заканчивая «астероид Б-612». Еще вся жизнь впереди, обязательно когда-нибудь придумаю. Они оба после этого молчали. Но напряжение не чувствовалось в воздухе, наоборот ощущалась легкость и спокойствие. Каждый смотрел на большой небосвод и думал о своем. Вот так для Мартина и выглядело счастье. Просто лежать рядом с неравнодушным сердцу человеком, до этого чуть ли не попасться охраннику. Маленькое событие, но тут была романтика, она есть во всем, что их окружало. — Мартин… — вдруг произносит Андрес, поворачиваясь к нему лицом, лежа на боку, — Что для тебя жизнь? — Жизнь… — тот озадачливо замолкает, стараясь подобрать слова. — Это мелодия, моя собственная. Она становится то громче, то тише, и я вместе с ней, то загораюсь как огонёк, то тухну как спичка. Палермо заметил на себе изучающий взгляд Берлина, но это его не тревожило. Не сегодня, не в этой атмосфере. — Бегу по линиям будто в нотной тетради и все непредсказуемо. Мелодия может из бешенного рока превратиться в медленный вальс, — Мартин так же повернулся на бок и теперь их взгляды с Андресом встретились. Заинтересованный и влюбленный. — И я утопаю в этой композиции. — он скромно улыбнулся и задал встречный вопрос: — А для тебя, что такое жизнь? Фонойоса тихо засмеялся, что заставило сердце Берроте снова пропустить лишний удар. Это было похоже на их разговор в общежитии, только теперь стена не мешала видеть эмоции друг друга, любоваться красотой и наслаждаться исходившим теплом. — Я будто хожу по галерее с дорогими картинами, — ответил Андрес. — И так, подходя к каждой, могу посмотреть определенный момент из своей жизни. Есть картины в золотой рамке, это значит, что момент запечатленный в ней, принес мне счастье, а в черной рамке — горе. Есть репродукции, которые только создаются, и я не знаю, что по итогу получится. — Берлин придвинулся еще ближе к Палермо, максимально сокращая расстояние между ними. Мартин вовсе не был против, наоборот, пускай происходит все, что получится. Если это его последний день рядом с Андресом, он не упустит шанс насладиться им полностью. Берроте поднимает на Фонойосу взгляд, при этом не забывая остановиться на столь желанных губах. — А картина со мной в какой рамке будет? — тихо спрашивает он, так чтобы только они это слышали. Берлин улыбнулся краем губ и неожиданно, прижав Палермо к себе, заключая в теплые объятия, прошептал: — В золотой, Мартин, в золотой. Всем нам знаком эффект, когда ныряешь под воду и уши закладывает так, что все окружающие звуки еле слышно. И если в таком положении провести довольно большое количество времени, то жидкость от давления начинает давить на барабанные перепонки, а голова кружится. И вот сейчас Берроте ощущал себя именно так. Его будто силой швырнули на дно океана, сердцебиение замедлилось, дыхание было еле слышным, а перед глазами все шло кругом. И он не понимал сейчас, как реагировать на слова Фонойосы, его такой неожиданный, но приятный жест. Мартин хотел перейти ту грань между ними, которая уже стала практически невидимой, поддаться сердцу, но в самый неожиданный момент, страх и неуверенность в себе перетягивают чашу весов на себя. И вместо желанного, единственное что остается это обнять друга в ответ, уткнуться носом ему в плечо и снова вдохнуть тот приятный аромат духов. Теперь, помимо ярко выраженного кедра, проскальзывали нотки жара, пота и мёда.       Так пах настоящий Андрес. Без маски пафоса, строгости, элегантности, без своих заумных, но таких интересных рассказов об искусстве. И Мартин хотел надолго сохранить этот запах в своей памяти, на своей одежде и коже. Так создавалось мнимое ощущение, что он принадлежит Берлину, является его частью. И теперь эту толстовку не постираешь, ведь так потеряешь самое дорогое что имеешь — воспоминания о любимом человеке. В ту ночь они встретили рассвет. Лишь иногда перекидываясь парой фраз, и наблюдая как звездное небо постепенно исчезает, а ему на смену приходят алые лучи солнца. В общежитии никто так и не заметил, что здание покинули два студента, а для тренировки футболистов еще было слишком рано, поэтому Мартин и Андрес пролежали так в обнимку, согревая друг друга, до пяти утра. Пока не пришло время возвращаться, и хоть немного отдохнуть. Расставаться совсем не хотелось, как раз наоборот — остановить время и продлить момент — это самый лучший исход. Но к сожалению, парни только обнялись еще раз на прощание, особенно долго, что Палермо заметил, как руки Берлина в этот раз более крепко его удерживают, будто не хотят отпускать. А после оба вернулись в свои комнаты. — Ну как погуляли? — не спящий Серхио заставил Берроте словить микроинфаркт. А он ведь только закрыл дверь за собой. — В смысле погуляли? — Мартин включил дурака и только в тот момент понял, что не отдал Андресу джинсовку. — Я… — он снял вещь с плеч и бережно положив ее на кровать, сел рядом, — …в магазин ходил. Маркина понял, какую тот ведет игру и решил сыграть по правилам, что он как бы ни о чем не догадывается. — А по дороге встретил моего брата, и он отдал тебе один из предметов своего гардероба? А путь от общежития до продуктового занял примерно три часа? — буквально обстрел по всем фронтам и еще одно подтверждение того, что Берроте совсем не умеет врать. После этого Мартину не оставалось ничего, кроме как сдаться и рассказать все, что произошло этой ночью. Конечно он не упустил возможности все приукрасить своими чувствами и ощущениями, упомянул каждое замирание сердца, каждый момент, когда чуть ли не сгорал изнутри, и ту робость от первых их совместных объятий. — Серхио, я не могу! — простонал Палермо от своей беззащитности. Он устало упал на слегка помятые простыни и прижав джинсовую куртку к груди жадно вдохнул ее запах. Мозг сразу же во всех красках перенес его на то поле, в окружении пустых трибун и нависающего небосвода.       — А картина со мной в какой рамке будет?       — В золотой, Мартин, в золотой. — Чувствую себя влюбленным школьником, — голос его звучал глухо, так как лицо Берроте скрывалось под джинсовой тканью. — Но ты его видел? — он вдруг резко сел и посмотрел на Серхио, который все это время внимательно слушал и наблюдал. У того с лица не сходила улыбка. — Видел конечно, это же мой брат, мы росли вместе, — ответил Маркина. — Нет! Ты так спокойно об этом говоришь, потому что не чувствуешь того, что чувствую я! — Мартин посмотрел в окно, на тот самый стадион, голос его чуть дрожал, — Там…у меня была возможность его поцеловать. Он нервно сжал джинсовку в своих руках, а после бережно разгладил, собираясь с мыслями. Сердце отбивало бешеный ритм, а места где касался его Фонойоса все еще отдавали жаром. Он будто все еще рядом, хотя на самом деле наверно уже спит. — Но я струсил, понимаешь? Потому что считаю себя глупым и недостойным Андреса. — глаза стало щипать от наворачивающихся слёз, — Он идеален. Его глаза, его смех, его улыбка, его голос — все это сводит меня сума. Пара соленых капель скатились по щекам, Мартин тут же поспешил их убрать, но затем слезы уже стали непроизвольно течь одна за одной, и он бросил попытки их остановить. Все слишком далеко зашло и теперь пути назад не существует. Тут либо признаться во всем, либо ждать пока чувства пройдут, что маловероятно. Но еще слишком рано, вдруг его воспринимают только как друга? И эти несчастные три слова только все испортят? — думать об этом страшно. И Палермо бы и дальше погрузился в джунгли неизвестности в своей голове, если бы не Профессор, который в какой-то момент оказался рядом с ним и обняв прижал к своей груди. — Тише, успокойся, — тихо сказал он, почти невесомо поглаживая Берроте по голове. — Дыши, ты сейчас накручиваешь себя. Так выглядели дружеские объятия. Теплые, спокойные, в них присутствовала поддержка. Но, они были другими, не такими как этой ночью. В них не ощущалась та особенная любовь. — Серхио, я люблю его, — сквозь рыдания прошептал Мартин. — И не знаю, что с этим делать. Маркина сам находился на перепутье и не знал, что такого посоветовать другу, который сейчас заливает его футболку слезами. Хотелось сказать нечто дельное, не обрекать душу Берроте на мучения и вот такие вечные приступы истерики. — Во-первых, — начал Профессор, — Ты достоин его, вы две творческие личности, а Андрес любит, когда его понимают, слушают и восхищаются его творениями, также ты сам его интересуешь, — он не переставал мягко перебрать волосы Палермо на макушке. Тот потихоньку начал успокаиваться, слезы уже не шли водопадом из глаз. — На моей памяти, это первый раз, когда брат зовет кого-то гулять посреди ночи, вы же еще и болтаете до такой степени, что иногда мне приходится тебя подушкой затыкать, лишь бы поспать дал. Помнишь? Мартин тихо засмеялся и кратко кивнул, прекрасно вспоминая вечер, когда Серхио его избил подушкой только бы молчал и шел спать. — Ну вот, — продолжал тот, — И в те моменты я видел счастливого тебя, настоящего, без загонов, паранойи, — Маркина чуть отстранил от себя Берроте и ласково приложив ладони к его лицу, прошептал: — Просто будь собой, поверь, время придет, когда все станет ясно, а пока не позволяй улыбке сходить с твоего лица, слышишь? — Прекрасно слышу, — сказал Мартин чуть хриплым голосом, — Спасибо, не знаю, что я бы делал без тебя. — Ты всегда можешь ко мне обратиться, любовь штука непростая, помогу чем смогу. Сейчас уже сам Палермо обнял Профессора в знак благодарности. Он ощущал себя с ним в безопасности, не одиноким, не сломленным. Тем временем запах давно полюбившихся духов уже разнесся по комнате и как удушающий сладкий дым, все больше затуманивал разум и клонил в желанный сон.

***

      Сидеть вечно то в университете, то в общежитии — нереально скучно. Нет, конечно, когда за стенкой живет объект твоего воздыхания, то красок прибавляется, но все равно чего-то не хватает. Хотелось прочувствовать не только все плюсы являться студентом, но и посмотреть новый город. Да, Мартин уже практически неделю находился в Мадриде, но все никак не удосужился выбраться куда-то за пределы учебного заведения. И поэтому, когда субботним утром Серхио ему любезно предложил пройтись по главным улицам столицы, тем более еще и в компании Андреса, тот недолго думая сразу же согласился. И вот спустя уже каких-то пару часов, они трое спокойно шагали по знаменитому проспекту Гран-Виа, который расположился прямо в центре города. Берроте шел посередине, между двумя своими самыми близкими людьми. Маркина ему как-всегда рассказывал историю создания Королевского Дворца, расположенный справа от них, опираясь больше на исторические факты, какие знаменитые люди там бывали, в каком году построили, из чего, сколько денег ушло. Палермо конечно старался одним ухом слушать друга, но по-настоящему все его внимание приковано к Берлину, который молчаливо шел рядом и лишь иногда что-то резво шептал тому на ухо. Больше внося в рассказ Профессора точку зрения искусствоведа: в каком стиле выстроено здание, про его невероятные заостренные верхушки, волнистые колонны, дорогущее обустройство внутри, как там все золотом обделано, какие умопомрачительные люстры под потолком висят, и какой отблеск отбрасывают их детали из алмазов при свете солнца. Одним словом, экскурсоводы у Мартина отличные, он бы сказал самые лучшие на свете. В жизни каждого, хотя бы однажды должен произойти момент, когда ты осознаешь, что вас с друзьями называют «золотое трио». Где каждый представляет из себя маленький пазл большой картины, и стоит одному потеряться, как все рушится и уже не кажется таким идеальным. И сейчас все идеально. Конструкция целая, красивая, неповторимая. Лишь бы кто-то не вмешался и не разрушил все к чертям. — Слушайте, — неожиданно громко произнес Берлин. — Я бы сейчас выпил чего-нибудь крепкого, но, — он огляделся вокруг, как бы выискивая глазами винный магазин. — К сожалению, а может и к счастью, хочу только кофе, что думаете? Андрес кратким движением поправил свою черную бабочку и призывно указал взглядом на расположенную рядом кофейню. Мартину такая просьба пришлась по душе, и он еще раз удивился насколько же Фонойоса любит красиво одеваться при выходе в свет. Белая рубашка, сверху аккуратная черная жилетка, и того же цвета брюки — не изменяет себе, как всегда. Но в этом то и была та самая изюминка. — Я за, хочу не только достопримечательности разглядывать, но и местные заведения, — Палермо старался отвечать ему в той же элегантной форме, подыграть так скажем. — Серхио, ты с нами? — Вас двоих надолго оставлять нельзя, поэтому да, с удовольствием, — Маркина уже привычным жестом поправил очки и поспешил за друзьями. Андрес повел их в одно из самых престижных кафе. Да, он определённо имел вкус не только к хорошей одежде. Зайдя в помещение, у Берроте чуть челюсть от удивления не отвисла. Стены стилизованы под бревна свежеспиленного дуба, пол прикрыт красивым бархатным ковром, широкие чистые окна, сквозь которые проникал яркий свет, прямо на круглые столики из светлого дерева. В заведении было очень тепло, а в воздухе витал аромат сладкого кофе, ванили, корицы, шоколада и свежей выпечки. Тут стояла нереальная атмосфера. Пройдя чуть дальше, Мартин заметил, что возле стен стоят целые шкафы с различными книгами, и некоторые из находящихся тут клиентов брали их и спокойно читали. На ум приходило только одно слово — уют. Дорого, но одновременно и тепло, словно ты дома. — Ну как вам здесь? — спросил Фонойоса, присаживаясь за свободный столик у окна, который они выбрали. — Честно… — Серхио еще раз оглядел интерьер кафе и довольно улыбнулся, — Тут очень атмосферно, ты мне раньше не говорил про это место. Почему? — Повода не было, мы же раньше не так много общались, — Андрес перевел свой взгляд на Мартина, который все разглядывал с интересом ребенка. — Querido, — позвал он его, — Нравится тут? — У меня даже нет таких слов, чтобы все описать достойно, — сердце Берроте снова забилось бешено, когда он услышал то особое для него слово, но вида не подал. — Андрес, — их взгляды встретились, — Ты и правда знаток прекрасного. Тот лишь смущенно рассмеялся и кивком поблагодарил за комплимент. Молчание долго не затянулось, ведь к ним подошла официантка приятной внешности с темными волосами и спросила насчет заказа. Берлин любезно попросил тройной эспрессо, Профессор выбрал американо без сахара, а Палермо капучино на купаже. Приняв все запросы гостей и еще раз уточнив, девушка удалилась. — Кстати, — начал Мартин обращаясь к друзьям. — Пока ждем, расскажите о ваших взаимоотношениях. Я вот наблюдаю, вы такие разные, но все равно находите общий язык. Андрес и Серхио переглянулись и уголки губ каждого дрогнули в легкой ухмылке. — Понимаешь, — Маркина нервно прокашлялся и продолжил, — Мы может и братья, но еще весной все было иначе. Вроде, как и жили в одном доме, но жизнь у каждого своя. — Я по своей натуре романтик. — сказал Фонойоса, — А вот Серхио стратег и умник. Поэтому пока один ночами готовился к экзаменам, второй гулял с девушками. После этой фразы, Берроте пожалел, что вообще задал этот вопрос, потому что представить Андреса с кем-то он не мог, становилось слишком больно. Но вместо того, чтобы высказать как ему некомфортно сейчас, Мартин промолчал и кивнул в знак того, что слушает дальше. — И только после выпускного, когда этот гуляка одумался, — Маркина зыркнул на брата, — Мы стали как-то сотрудничать и поняли, что при помощи его креативности и моей логики, можно создавать нечто необычное, как например ситуация с уборкой. — О боже, — простонал Андрес прикрывая лицо рукой, — Не напоминай. — Нет, — настоял Мартин, — Напоминай, я без этой информации жить не смогу. Серхио несколько секунд помолчал, а после, решив, что такую историю стоит освятить, тем более еще и в такой тёплой компании за чашечкой кофе, продолжил: — Накануне, родители уехали из дома и оставили Андреса за главного. — Но мы оба уже тогда знали, что это плохая идея, — перебил Берлин. — Именно, — Профессор хихикнул, — Поэтому уже в тот вечер к нам пришли одноклассники и началась вечеринка, я плохо помню, что там было, так как рано спать пошел… — На самом деле ничего интересного, — сказал Андрес, — Просто разбили несколько ваз, картин, испачкали в алкоголе ковер, по мелочи. — А утром пришлось все чистить, ну мы и придумали универсальный способ. Убрать все пылесосом. — В прямом смысле все, — Фонойоса перевел взгляд на улыбающегося Берроте, — Стаканчики, упаковки от еды, мелкие осколки. — И уже буквально за пару часов дом был чист, словно только купили. — Маркина довольно скрестил руки на груди гордо подняв подбородок. Как раз в тот момент им поднесли кофе и пожелали приятно провести время. — Вот так все и закрутилось, — закончил Андрес делая первый глоток своего горячего эспрессо. — Если так подумать, — Мартин довольно вдохнул терпкие нотки капучино и тоже отпил. — Я сейчас уже не представляю вас порознь, круто наверно иметь родного человека рядом. — И поэтому ты сейчас с нами, — неожиданно сказал Берлин, чем вызвал в груди Палермо новую искру тепла. Такие фразы Фонойосы вгоняли его в непреодолимое чувство смущения, а на щеках возникал легкий румянец. — Не вгоняй бедного парня в краску, — вмешался Серхио, тем самым смягчив ситуацию. Дальше все продолжалось довольно спокойно. Они втроем беседовали на разные темы, периодически попивая кофе. Мартин рассказал пару смешных ситуаций, которые происходили с ним в конце старшей школы, после поведал тот самый момент с ночью в лагере, когда захотел научиться играть на гитаре. Братья внимательно его слушали и лишь когда все доходило до кульминационного момента, смеялись, шутили или тепло улыбались. Ароматные напитки уже давно остыли, но та дружеская и особая атмосфера между тремя душами только начала разогреваться и крепнуть с каждой минутой. Возможно тут не было Найроби, Токио, Рио и Денвера, но это не играло особой роли. Тогда б все просто получилось иначе, возможно даже вместо этого уютного кафе, оказался бар или клуб. По мнению Берроте лучше посидеть узким кругом за разговорами, чем проснуться с похмелья где-то в переулке. Но, к сожалению, когда все слишком хорошо, кто-то обязательно добавит ложку дёгтя в бочку мёда. — Андрес! Раздается звонкий женский голос и уже через несколько минут возле их столика оказалась девушка среднего роста, с рыжими волосами до плеч и челкой. Ее стройную фигуру подчеркивало алое платье с тонким черным кожаным пояском на талии, а на ногах были лакированные туфли на небольшом каблуке. Мартин сразу насторожился, ведь никогда не видел этой юной особы. На вид ей было лет двадцать, но больше всего его волновал тот момент, что она знала Берлина и видимо очень хорошо, раз сейчас так радостного на него смотрит. Тот в свою очередь, будто вообще не очень ожидал ее здесь увидеть и чувствует себя некомфортно. — Не обязательно кричать на все заведение, — начал Фонойоса спокойно, хотя отчетливо проглядывалось, как он кинул пару волнительных взглядов сначала на брата, а после на Берроте. — Тебя манерам не учили, Татьяна? — Не ожидала, что ты имя мое помнишь, — она разочарованно вздохнула, что очевидно являлось плохой актерской игрой. — А как же Танечка, Таня, mi amor* в конце концов? Девушка хотела коснуться плеча Андреса, но тот лишь легко убрал ее руку, не меняясь в лице. — Не будь таким вредным.

mi amor (с исп. — любовь моя)

В эту секунду, Палермо понял кем сейчас себя чувствует — свидетелем семейной ссоры в каком-нибудь дешевом фильме. Является не желаемым зрителем, третьим лишним, ведь судя по Серхио тот вообще не удивился такой ситуации. В голове все смешалось, сначала он думал это какая-то шутка, может старые друзья встретились, но после слов «любовь моя» все встало на места и пазл непроизвольно начал складываться. Счет шел буквально на секунды, одно неверное слово и этот день станет худшим в его жизни. — Зачем ты пришла сюда? — Берлин не реагировал на слова Татьяны, — Не видно, что я тут с людьми сижу? — Тебя очень тяжело выцепить, — она обижено поджала губы, — В университете постоянно сидишь со своей компанией, не подойти, комнату в общежитии я твою не знаю, номер ты мой заблокировал, — девушка выдохнула, пара прядей волос упала ей на лицо, — Словом, я скучаю по тебе. Скучает? Еще одно подтверждение тому, что кажется эти двое раньше состояли в связи. У Мартина в груди все сильнее разгоралось желание встать и уйти. Это не его дело, не для его ушей и не для его влюбленного сердца. Стрелки часов начали обратный отсчет. — А я по тебе нет, — отрезал Андрес, — Поэтому пожалуйста, иди куда шла.       Пять. — А как же те стихи, которые ты мне посвятил? — не унималась Татьяна.       Четыре. Берроте нервно сжал руки в кулаки и тут же почувствовал под столом руку Серхио у себя на колене, тот будто старался его успокоить ничего не говоря. — Это в прошлом, прекрати, — Берлин кажется начал потихоньку выходить из себя.       Три. — Не ври сам себе. — она склонилась к его уху и прошептала, — Мы оба помним тот поцелуй, и его начал ты, — к сожалению это услышали все за столом.       Два. Сердце бешено стучит в груди, а досада и гнев бьют по вискам. Мартин сдерживается из последних сил, чтобы не показывать слезы и вести себя естественно. — А кто говорил, что навсегда предан мне? — Татьяна не удивилась внезапному молчанию Андреса. Читала его как открытую книгу.       Один. — Вот видишь, — девушка встретилась с ним взглядом, — Ты сам это прекрасно понимаешь, просто говорить не хочешь.       Ноль. Смотреть на это и терпеть, у Мартина просто уже не остаётся сил. Он даже не стал слушать, что ответит Фонойоса, просто резко встал и пошел в сторону выхода. Теперь картинка окончательно сложилась, но осознавать ее концепцию не хотелось. В голове куча вопросов, недоговорок, а на сердце образовалась первая рана. — Мартин! — зовет его Андрес. Но тот не отзывается, не оборачивается. Берроте слышит шаги за своей спиной и чувствует сотни устремленных в его сторону чужих взглядов. Будто он стал главной сенсацией какого-нибудь новостного блока, и сейчас десятки глаз зрителей прикованы к телеэкрану. — Мартин! — повторяется громче. Но тот лишь открывает дверь и выходит на улицу. Не важно куда идти, лишь бы подальше от сюда. Не хочется больше смотреть в эти карие глаза и понимать, что они любят другого человека. Андрес тоже выбегает за ним на улицу и старается догнать. Пускай он лучше проваливает, и не устраивает концерт посреди центра Мадрида. — Палермо! И это заставляет Берроте остановиться. Фонойоса всегда называл его по имени, при любых обстоятельствах, а сейчас название города гремит как гром среди ясного неба, что заставляет Мартина повернуться лицом к человеку, в котором он души не чаял до недавнего момента. — Ты куда собрался? — взгляд Андреса обеспокоенный, а волосы чуть растрепаны. — По дальше от такого лжеца как ты. — голос Мартина дрожит и он вот-вот грозит сорваться. — Лжеца? Ты о чём? — Берлин искренне не понимал что происходит. — Не прикидывайся, — Берроте мельком вздрогнул и заметил как на всем этим пристально наблюдают Серхио и Татьяна. Сейчас представлялся шанс все высказать, получить ответ на все вопросы. Да, это повлечёт за собой последствия, но теперь ему плевать на это. Тот хрупкий мир уже дал трещину. — Зачем ты устроил это все? — прошептал Мартин, сдерживая остатки самообладания, — Зачем тогда позвал меня гулять ночью? Зачем обнял? — в уголках глаз блеснули слезы. — Зачем наплел всю ту чушь, что я твоя картина в золотой рамке? Зачем?! Объясни мне, Берлин! На боль отвечают болью. И сейчас Берроте чувствовал, как она его переполняет. Непонимание и разочарование только доливали масла в огонь. На щеках показались первые влажные дорожки, ноги стали ватными, а в голове за секунду разбивались десятки ваз. — Я… я не знаю, — Андрес хотел было стереть слезы с лица Мартина, но тот отступил на шаг назад, тем самым начертив между ними четкую границу. — Но разве тебе не понравилось? — Нет! — крикнул сдавленно Палермо. — Ты будто так играл со мной! С моими чувствами, моим отношением к тебе, ты заставил меня поверить в сказку, что такой как я, достоин такого как ты! Но нет, всегда есть кто-то лучше. — Да что с тобой, черт возьми, происходит? — тут уже не выдержал Андрес и впервые сорвался на отчетливый громкий тон. — Все просто, ты мне не безразличен! — сказать заветное «я влюблен в тебя» не хватает сил и мужества. Все летит в тартарары. Уже терять нечего, все давно прекрасно ясно. Мартин вдруг вспоминает каждый заинтересованный взгляд Фонойосы на себе, все «случайные» касания на парах, ответные улыбки, разговоры перед сном и ту заветную ночь на футбольном поле под звездным небом. Так хочется сейчас упасть на асфальт и закрыв лицо руками рыдать как не в себя, рыдать пока на слезы уже не будет сил, пока от голоса останется только жалкое хрипение. Берроте не может долго смотреть в эти недоумевающие и шокированные сказанным глаза. Подождав еще секунду, он молча разворачивается и уходит прочь. В груди все еще теплится иллюзия, что его сейчас остановят, и как в красивых фильмах, поцелуют, признаются в ответных чувствах. Но, этого к сожалению, не происходит. И тогда, зажжённый, когда-то Андресом, огонёк в душе окончательно гаснет, оставляя после себя только холод и разбитые надежды. Так, не отдавая себе отчет о том, куда идти, ноги принесли Мартина в парк. На удивление тут было не так много людей как обычно, хотя выходной день на дворе. Но этот факт не смутил Палермо, так даже лучше, он сможет остаться наедине со своими мыслями. Тут тихо, и только ветерок гуляет в роще. В такие моменты природа приобретает необыкновенные очертания, и пробуждает яркие фантазии. Очень жаль, что не слышно пения птиц, но эта пронзительная тишина так настораживает слух Берроте, что он даже слышит биение собственного сердца. Вдоль дорожек в парке еще остались последние цветы, они как будто последние стражи в этом царстве, которое охватила осень. Так, подойдя к одному из водоёмов, Мартин взглянул на свое отражение и грустно улыбнулся. Как он сейчас был жалок, ничтожен и разбит. Поверил, как идиот в красивую любовную историю, поверил в то, что чего-то правда стоит и людям на него не плевать. Детская наивность сыграла свою роль. И теперь все те счастливые моменты меркли на фоне того, что он ощущал сейчас. Первый раз в жизни. Палермо видел, как Берлин смотрел на эту Татьяну. Сначала с холодом, а после, она будто знала за какие ниточки дёргать чтобы пробудить старые чувства в нем, и это обуславливает все вопросы, всю ту романтику Андреса.       — А картина со мной в какой рамке будет?       — В золотой, Мартин, в золотой. И теперь Берроте понимает кому посвящены все те стихи, которые он выслушивал вечерами и восхищался их красотой, тем насколько они четко передают любовь, и преданность человека. Медленно достав телефон из кармана брюк, Мартин извлек из его чехла тот самый листок с стихотворением Фонойосы, по всей видимости посвященный той девушке. От осознания становится больно, неприятно и грустно. Злость и обида жгут грудную клетку. — »…своей клятвы, поверь, не нарушу, обожать и до смерти любить.» — читает Палермо вслух последние строчки, перед тем как достать из второго кармана зажигалку. Носил он ее по привычке подкуривать сигареты, но сейчас от этого избавился, а источник огня пускай будет на всякий случай. — Клятву ты и правда не нарушил, — говорит Мартин и тут пламя яростно накидывается на клочок бумаги и неистово пожирает его с невероятной скоростью. Сейчас наблюдая, как быстро прогорает листок, Берроте невольно сравнивает свое сердце с ним. Его так же быстро зажгли, а после выкинули оставшийся пепел в холодный водоём в парке. Сегодня погасла та часть безмятежного, наивного, счастливого, надеющегося на взаимную любовь Мартина. Если раньше будущее лежало как на ладони и было все ясно, то теперь, каждый следующий час, представлял из себя непроглядное, обнесенное тучами море.       Не стать ему больше красивой картиной в золотой рамке в чьей-то галерее.