Твои стихи, моя гитара

Засыпай, на руках у меня засыпай…

— Андрес, ради бога, успокойся! — Серхио бегал вокруг брата как всполошившаяся курица и не знал, с какого бока подступиться. — Успокоиться?! — прошипел Фонойоса. Он стоял лицом к окну, оперевшись о стол. Руки крепко сжимали его деревянные края. Ещё бы пара минут и там появились трещины. — Как тут можно сохранять спокойствие, скажи мне? — он внезапно резко повернулся и, в один широкий шаг преодолев расстояние между собой и Маркиной, прижал того к стене. Часы показывали два часа ночи. И сейчас, это было самое беспокойное время за всю их жизнь. Свет во всех комнатах общежития уже давно выключен, и только в шестьдесят третьей мог с минуты на минуту случиться апокалипсис. — Как ты мог его оставить в таком состоянии? — шептал агрессивно Андрес, не сводя взгляда с брата. — Я н-не знал, что… — Серхио нервно поправил очки и продолжил дрожащим голосом. — Он может уйти… Берлин на это ничего не ответил, лишь прикрыл глаза и отошёл. Впервые у него появилось желание разорвать близкого человека на куски за такую оплошность. В голове творился хаос из страха, растерянности и незнания. Что делать дальше? С чего начать? Может вызвать полицию? — Нет. Они не станут разыскивать студента в такое время. А ждать до утра нельзя. Истекает драгоценное время. — Господи, вот надо было ж… — Андрес нервно запустил руки в волосы и сжал их с такой силой, чтобы только не слышать собственные мысли. — Что делать-что-делать-что делать? — шептал он. — Брат, пожалуйста, — Серхио легко коснулся его плеча, а после и напряженной спины. — Успокойся, мы что-нибудь придумаем. Но от этих слов легче не стало. Всегда так бывает, когда тебе говорят выдохнуть и думать над решением проблемы, только больше хочется паниковать. — Мы? — резко ответил Фонойоса. — Нет уж, прости, «мы» перестали существовать, когда ты, — он ткнул указательным пальцем Маркине в грудь. — не пустил меня к нему в комнату, и теперь Мартин хрен знает где! Из-за тебя! Расценивай это как предательство. Каждое слово звучит с осуждением и болью. Это не похоже на отчаяние, скорее на потерянность. Андреса буквально жжёт изнутри от злости и несправедливости. Он ведь знал, что рано или поздно Берроте что-то такое выкинет. И можно было это предотвратить, но нет, его дорогой брат, видите ли, слишком заботливый. А сейчас этот обиженный миром гитарист-романтик гуляет где-то с двумя главными тусовщиками их группы. Просто умереть не встать. Сказка, иначе не скажешь. Все настолько плохо, что хочется смеяться и списать все на розыгрыш. Мол, вот сейчас, через секунду, из шкафа выпрыгнет Палермо, и все они дружно посмеются, но этого не произошло. — Предательство? — Серхио уже не выдерживает и впервые срывается на повышенный тон. — Я пытался угодить тебе и ему! Помочь как друг другу и брат брату! Но вы два идиота строите драму, а страдают окружающие. — Профессор уже не может это терпеть и наровился высказать Берлину всё, что накопилось у него за эту неделю. — Да, я не знаю где искать слетевшего с катушек от любви парня в самом крупном городе страны! Доволен?! — они сейчас стоят друг напротив друга и шипят как два злых кота, которые не могут поделить территорию и кошку. Андрес с силой сжимает челюсть до скрежета зубов. В его глазах отражается холод, а черты лица стали будто ещё острее и утонченнее. Чувства и эмоции кипят внутри, но он не даёт им вырваться наружу. Не хочет дать слабину перед младшим и пасть низко в такой ответственный момент. — Значит, тогда найду его я. — слова звучат звонко, чётко и метко. Будто лезвие по металлу. Фонойоса отходит к столу и снова упирается в него руками. В голове куча догадок, куда могли поехать трое молодых людей ночью. Ну явно не встречать рассвет за город и пить кофе. Мысли теперь не хаотичны. Они выстроены в чётких ряд. Осталось только убрать лишнее. Что осталось? Казино? — слишком дорого. Ресторан? — скучно, Токио противник таких мест. Поездки по ночному Мадриду? — возможно, но маловероятно. И тут остаётся только один вариант. Картинка начинает проясняться. — Клубы. — шепчет Андрес, осознавая все сопоставления в голове. Он поворачивается к Серхио и довольно улыбается. — Они в каком-то из клубов, я уверен на все сто. Профессор смотрит на Берлина. Выжидает, скрестив руки на груди, и напрягается еще больше, когда брат за секунду расслабился, подошел ближе и положил свои руки на его плечи. Фонойоса стал таким же мягким и добрым. Но правду они оба знали, за этой маской скрывалось ликование своей гениальности и догадливости. — Позови мне Денвера и Рио, — голос Андреса спокойный, бархатный. — Мы начинаем операцию по поиску и возращению трех заблудших алкоголиков, мой брат. Пока Серхио ушел на поиски тех двоих по общежитию, Фонойоса присел на кровать и задумчиво приложил к губам сцепленные в замок руки. Он не до конца понимал, что сейчас с ним происходит. Сначала неделю отмалчивается, теперь же готов на ноги всю столицу поднять, и все ради одного человека. Такие метания из стороны в сторону только создавали больше вопросов и сомнений в голове. Андрес не верил, что может влюбиться за столь короткий срок. Даже на то, чтобы осознать симпатию к Татьяне ушло больше двух месяцев, но эти отношения с ней он называл только одним словом — ошибка. Там не было чувств, лишь потребительское отношение и внимание окружающих. В то время пока один влюблён, второй лишь извлекал из этого корысть. «А разве с Мартином не такая же ситуация?» — проносится в голове мысль. Нет. С ним все кажется не таким. Даже солнце светит по-другому и дышится легче. Хочется улыбаться, смеяться, разговаривать, показать каждый уголок города, приобнять за плечо, смотря фильм в кино, и посвятить десятки стихов, сидя на паре в университете. Берроте — единственный человек, который понимал его, восхищался и предоставлял что-то весомое в ответ. Вспомнить только тот разговор про личную именную звезду после смерти. И если у Андреса, по поверью, появится своя, то он назовет ее инициалами своей родственной души — М.Б. Из глубоких размышлений выводит звук открывающейся двери и недовольное ворчание Денвера. — Берлин, научи своего брата манере стучать перед тем, как входить в комнату. — Ну извините, я не знал, что ты там не один. — Серхио неловко развел руками и сел рядом с Андресом. — Давайте оставим воспитание на потом. — вклинился в разговор Рио. Он стоял возле стены скрестив руки на груди. — Зачем мы здесь? Фонойоса заметил на себе его чуть уставший и сонный взгляд. Но извините, нужна информация, а эти двое были особенно близки с Найроби и Токио. — Явно не для мальчишника, — Берлин поднялся, чтобы видеть отчетливо всех и присел на край стола. — Возможно прозвучит странно, но надо найти Агату, Силену и Мартина. Есть идеи где они могут быть? Повисло напряженное молчание, каждый пытался понять это шутка или нет. — А с каких пор ты заделался в сыщики? — в голосе Денвера слышалась насмешка. — Когда стал переживать за друзей, или это ненормально? — Друзей? — Рио ухмыльнулся. — Что-то мне подсказывает, что ты это делаешь только ради одного человека. — Заткнись. — отрезал Андрес. Он никогда не позволит узнать другим свои слабые места, а уж тем более давить на них. — Мне повторить вопрос? — Нет, но почему это не может подождать до утра? Кортес уже конкретно начинал выбешивать Фонойосу такими фразами. Он незаметно прикусил щеку изнутри, сдерживая внезапную агрессию, и сделал пару шагов в сторону Анибаля. Напряжение и так с первых секунд повисло в воздухе, а сейчас только большими разрядами раздавалось между этими двумя. — Что-то ты не сильно так переживаешь за свою любимую Токио. — говорит Андрес, находясь в нескольких сантиметрах от лица Рио. Его внезапно учащенное дыхание приятно щекотало кожу. Боится. — У нас с ней доверительные отношения, пускай отдыхает где хочет. — Анибаль сглатывает ком в горле и смотрит в эти удивительно спокойные карие глаза, по спине невольно пробегает холодок. — Как интересно. — Берлин тихо смеется. — И поэтому ты жмешься с другими девушками. Запомни, если коридор на первый взгляд кажется пустым, это не значит, что за углом никого нет. Хочется отвесить крепкую пощечину этому мальчишке, за неуважение к своему партнёру, но у Берлина лишь кончики пальцев подрагивают. Токио не подарок и это их отношения, а не его. Сначала бы самому разобраться в себе, а после советовать другим, как жить и кем дорожить. — Оставь его, Андрес, мы время упускаем. — голос Серхио заставляет проснуться и отступить. Время, как песок, утекает сквозь пальцы, а щемящая боль в груди только сильнее. — Давно ты стал играть роль заботливой мамаши? — Денвер наблюдает за Фонойосой, который снова вернулся на свое прежнее место. Андрес нервно сжимает пальцами переносицу, вздыхает и мысленно считает до десяти. — Видимо ты не совсем понимаешь своими мозгом, что могут устроить пьяные люди. А зная Токио, может случиться все что угодно, она и алкоголь это две бомбы замедленного действия. Но Берлину на самом деле абсолютно плевать на эту девчонку. Она часто посещает всякие клубы, вечеринки, пьет с кем попало, и всегда возвращается целой и невредимой. Найроби знает Мадрид как свои пять пальцев, поэтому тоже найдет выход из любой ситуации, даже после пяти бокалов крепкого мартини. Больше всего страшно за Мартина. Мозг уже стал подкидывать ужасающие картинки об избиении в подворотне, драке, изнасиловании. Словом, всего от чего кровь в жилах стынет. Андрес всеми силами старался мыслить позитивно, но с каждой секундой это получалось все хуже. — А ты давно стал таким параноиком? — спрашивает Даниэль. «Когда первый раз увидел, как он плачет.» — хочется сказать, но в последний момент Фонойоса себя одёргивает. — Я банально переживаю за них. — говорит он нервно, а после обессиленно опускает взгляд глядя в пол. Все зашло слишком далеко. — И за Мартина… — звучат шепотом слова. Снова воцаряется давящая тишина, и Андрес слышит в ушах биение собственного сердца. Тревога в груди тугим комком сковывает дыхание и не дает мыслить ясно, постоянно подкидывая какие-то домыслы. Он теряет над собой контроль, поддаваясь внезапным эмоциям. — Hermano, — Серхио неожиданно оказывается напротив.

hermano (с исп. — брат)

Берлин поднял на него обеспокоенный взгляд. — Спокойно, мы найдем их, главное сейчас с чего-то начать, — Профессор кратко улыбнулся и повернулся к остальным. — Рио, какие любимые клубы Токио? Может она про какие-то говорила? Роль руководителя Серхио и правда больше подходила. Он умел быть рассудительным, не поддавался панике и старался мыслить на холодную голову. А Андрес так не мог, по крайней мере сейчас. Чувства слишком его захлестнули. Иногда он хотел просто их отключить и жить как ни в чем не бывало. Не думать о том, что случилось с близким человеком, как он там, не чувствовать вину перед ним. Да, на самом деле в том, что произошло с Мартином виноват сам Фонойоса. И никто больше. Легче свалить вину на брата, чем признать самому. И сейчас ему важно только одно — лишь бы с Берроте ничего не случилось. Но пока он не увидит его вживую, не услышит голос, смех, не ощутит тот особенный запах ванили с отголосками мяты — волнение никуда не уйдет, а будет только нарастать с каждой секундой. Определение примерного местонахождения пропавших не заняло много времени. Парни сразу начали исключать из списка всякие закрытые тусовки, слишком дорогие заведения или же наоборот всякие пивнушки и бары, где, если долго находиться, можно даже что-то подхватить. Вариантов осталось не так много благодаря Рио, который всячески пытался вспомнить, куда Токио любила захаживать крайне часто. И уже через четверть часа все свелось к трем клубам расположенным примерно в одном районе недалеко от центра Мадрида. — Отлично! — воскликнул Профессор, записывая адреса нужных мест в заметки на телефоне. — А как мы туда доберемся? Я не хочу путешествовать через пол города. — Найроби у меня пару дней назад спрашивала, где можно взять машину в аренду, думаю, они на ней и поехали. — Денвер устало потер глаза. Он явно хотел сейчас быть не здесь. — Тогда заказывайте такси и поехали. — сказал Андрес внезапно оживленным голосом. — Серхио, выйдем на минутку. — он взял брата за край рукава свитера и вывел в коридор, стараясь не обращать внимание на усталые вздохи остальных. — У меня плохое предчувствие, — начал Фонойоса. Глаза его нервно бегали из стороны в сторону, будто выискивая покой хоть в чём-то. Только бы не слышать звон в ушах и не думать в плохом исходе. — А вдруг с ним что-то случилось? Маркина приобнял брата за плечи и слегка сжал, пытаясь успокоить. Им всем сейчас несладко, особенно последние полторы недели, и нужно разгребать эту кашу вместе. — Андрес, — голос Серхио звучит тихо, он практически переходит на шёпот. — Да, Мартин не подарок, и поступил он как идиот, но для этого мы и здесь, чтобы найти его и помочь. С ним все хорошо, верь в это. — Но если… — Никаких если, — перебивает Профессор. — Соберись, ты мой брат или как? Берлин кратко кивнул и прикрыл глаза. — Вот молодец. — Серхио чуть наклоняется вперед, и их лбы соприкасаются. — Я с тобой, мы справимся. Нет зрительного контакта, лишь размеренное дыхание каждого. Да, они такие разные, но все равно любили друг друга как братья. Не могли оставить другого тонуть в пучине проблем. Если и тонуть, то вместе, а лучше выбраться и жить дальше. Осталось совсем чуть-чуть, и скоро все закончится. Нужно просто пройти через это испытание и не дать всему рухнуть. Андрес обязательно попросит прощения у Мартина за все, что произошло. Скажет это гребаное «прости» миллион раз, пока оно не выжжется у Берроте в сознании и не осядет в душе. Произнесет это слово на всех возможных языках и не успокоится до тех пор, пока снова не увидит ту теплую счастливую улыбку. Ценнее их связи с Мартином ничего нет. И пускай придется объездить весь Мадрид. Плевать. Хоть всю планету. Берлин найдет Палермо, ведь он его родственная душа. Тревога чуть отступила. Дышится легче, а в голове не бушует торнадо. Андрес напоследок крепко обнял Серхио и мысленно поблагодарил за такую огромную помощь. Потому что без нее ничего бы даже с мертвой точки не сдвинулось, а стало только хуже. Лучше проснуться от голоса брата посреди ночи, чем утром от звонка с морга. Уже через несколько минут Берлин, Профессор и Рио сидели в салоне такси и ехали в центр города. Денвер наотрез отказался даже покидать кровать, на которой уже так удобно улёгся под предлогом того, что и троих человек хватит, он не хочет играть в героя. Уговаривать его, конечно, никто долго не стал — не хочет, не надо. Андрес еще никогда в жизни так пристально не рассматривал каждую мелькающую за окном улицу. Пытался узнать в проходящих людях знакомую фигуру, но чаще всего этими ночными бродягами оказывались бездомные. Легче от этого не становилось. Чем ближе к желаемому, тем сильнее усиливалась паранойя. Успокаивал иногда только взгляд Серхио, который сидел рядом. Тот всегда был оптимистом и не опускал руки раньше положенного, стоял до конца, никогда не бросал в беде и поддерживал как мог. Милый младший брат. Иногда Берлин корил себя за то, что ввязал его во всю эту заварушку. Будто не дает Маркине строить свою личную жизнь. Забивает гениальную голову своими сердечными делами, хотя обычно сам в силах с ними разобраться. Но не в этот раз. Фонойоса словно находился в темной комнате, где, чтобы найти дверь, нужно пройти по хрупкому полу. Любовь слепа. И сейчас Андрес ничего не видел. Лишь полагался на свои чувства и искал выход из темноты, в которую ненароком попал. Вот уже, кажется, по щелчку пальцев, они оказываются в первом клубе. Музыка громко бьет по барабанным перепонкам, некоторые пьяные девушки забрались на барную стойку и танцевали, по их мнению, что-то красивое, хотя на самом деле это было похоже на брачный танец павлина. Толпа людей превращается в одно разноцветное пятно, когда Берлин взглядом пристально выискивает родные глаза, а ушами хочет услышать знакомый сердцу голос. Но этого не происходит. Мартином тут даже не пахнет. — Еще два осталось, не отчаивайся раньше времени. — сказал Серхио, когда они вышли на улицу. Он кладет руку брату на плечо стараясь поддержать. Андрес натянуто улыбается, хотя внутри все болит от тревоги и паники. Но он не истеричная девчонка. Эмоции лишь затуманивают разум и мешают здраво мыслить. И сейчас для них не время. Они втроём дальше отправились пешком в соседний квартал города. Фонойоса через какую-то вату слышал тихий разговор Профессора и Рио, но не акцентировал на этом внимание. Фонари желтоватым светом освещали пешеходную часть улицы, ветер как буйный озорник быстро гонял между зданиями с тихим свистом, вдалеке слышались голоса людей с какой-то вечеринки, а из некоторых окон жилых зданий виднелись маленькие огонёчки света — тлеющие сигареты. Мадрид оживал вечером, но засыпал к четырем утра, впервые чувствовалось спокойствие в этом мегаполисе. Словно наступил апокалипсис и жизнь в городе остановилась. Лишь на один миг. Утонула в этой тишине. Со вторым клубом ситуация не становится лучше. Андрес ходит между пустыми столами, как призрак, и вглядывается в темные углы. Тут народу на порядок меньше, картину полной идиллии портят только несколько пьяниц в дальней части заведения. Берлин даже не боится спросить у бармена насчет двух красивых девушек и парня среднего роста с темными волосами в их компании. Но тот лишь отрицательно кивает и говорит, что таких тут не видел. Снова постигает разочарование. Но на лице по-прежнему маска невозмутимости. Где-то в душе все еще теплится надежда, что не все потеряно и у них осталась последняя попытка. А дальше будь, что будет. Проблемы решаются по мере их поступления. Андрес по привычке набирает номер Мартина каждые пол часа в надежде, что тот ответит, но каждый раз слышит одно и то же: «Аппарат абонента выключен, или находятся вне зоны действия». И сейчас, снова услышав эту фразу, хочется швырнуть телефон о стену и перевернуть парочку стульев. Но, крепче сжав зубы, Фонойоса подавляет этот порыв агрессии и отчаяния. «Еще есть шанс…» — твердит он себе, стараясь обмануть. Убрать тот страх, который комком встал в горле и не хотел отступать ни на секунду. В третьем клубе все обстоит иначе. Тут более шумно, чем в первом, и народу больше. Недалеко от входа красивым рядом выстроены дорогие автомобили, и Берлин надеется, что среди них есть тот самый, который арендовала Найроби на эту ночь. Территория у заведения большая, поэтому они решают разделиться. Рио и Серхио пойдут на второй этаж, а Андрес осмотрит первый. От количества людей в глазах начинает двоиться. Некоторые яро выплясывали посреди комнаты, парочки мило беседовали, сидя за столами, в двух противоположных углах расселись две большие компании. Они о чем-то разговаривали, стараясь перекричать музыку, кто-то смеялся, потягивая коктейль из трубочки, а пара человек даже умудрились задремать. Вся эта какофония смешалась в голове у Фонойосы в один сплошной комок. Теперь он будто потерял слух. И не мог расслышать родной голос среди других. Но запах отличался. Он как большое облако окутал клуб. Алкоголь, пот, разные одеколоны и парфюмы — все смешалось. Но через весь этот хаос тонкой линией шел аромат ванили. Еле уловимый, но такой знакомый. Так пах только единственный человек из его окружения. А это значит, что они почти у цели, остался последний рывок и все закончится. В груди Андреса что-то снова ожило и ёкнуло. Сейчас, стараясь обойти танцующих в угаре людей, он желал только одного — пускай чувства его не обманут, не заставят разочароваться во второй раз. Не сломают, а вылечат. Взгляд цепляет цвет и фасон любимой джинсовой курточки. Сердце пропускает лишний удар. Берроте сидит за барной стойкой, а рядом стоит недопитый стакан с виски. Вот он. Чутка грустный, уставший, потрепанный, но целый и невредимый. Страх, наконец, отступает, и можно снять ту маску безэмоциональности. Плевать, что вокруг люди. Для Берлина сейчас существовал только Палермо и никто больше. — Мартин! — раздается отчаянное через весь клуб. Тот медленно повернулся в сторону, откуда шел звук, и уже через секунду оказался заключен в крепкие объятья. Алкоголь все еще играл в крови, поэтому он не сразу понял, кто так неожиданно вторгся в его личное пространство. Фонойоса не верит в то, что происходит. Кажется, еще чуть-чуть, и слёзы ручьем польются от безысходности и всей той накопившейся боли. Одну руку запустил он Палермо в волосы на затылке, а второй касался спины. И держал его так крепко, будто Мартин сейчас растворится в этом шуме из голосов, алкоголя и музыки. К счастью, все остается как прежде. Берроте несколько секунд стоит в ступоре, стараясь отличить галлюцинация это или нет. Но давно знакомый запах терпкого кедра и карамели развеивает все догадки. Игры разума окончены. Все происходит на самом деле. — Андрес… — шепчет он, отвечая на жест с не меньшим желанием. — Lo siento, Мартин. — говорит Берлин дрожащим голосом. Сдержать эмоции уже не хватает сил. Он будто дорвался до источника воды в знойную жару.

Lo siento (с исп. — прости меня)

— Я поступил просто ужасно. — Фонойоса отстраняется и прислоняет руки к лицу друга. Наконец, они снова смотрят в глаза друг другу. Спустя столько времени. Их носы практически соприкасаются, а между губами жалкие несколько сантиметров. — Мне не стоило молчать так долго, я вел себя как идиот. — Андрес не в силах замолчать и уйти отсюда. Слишком долго все держал в себе. — Т-ты не жалкий педик, умеющий играть на гитаре. — он запинается и издает нервный смешок. Губы Мартина тоже расплываются в легкой улыбке. — В смысле н-нет… ты у-умеешь играть на гитаре, ты лучший в этом. Для меня ты лучший во всем. Берроте сейчас попал в ту самую сказку, которую представлял долгое время в своей голове. Безумную историю, но с интересными событиями. И быть в ней главным героем больно, но сейчас, он хоть и в пьяном состоянии, но чувствует лёгкость. Глаза Андреса чуть влажные от подступивших слез, но он не дает им стечь по лицу. Держится достойно. Фонойса снова его крепко обнимает, прижимая к груди. До сих пор не верится. — Я тебя больше никогда не оставлю. — шепчет Андрес Мартину на ушко. — Буду всегда рядом, поддержу любую твою идею, слышишь? — пара соленых капель все-таки скатываются по щекам, но теперь плевать. — Я покажу тебе весь Мадрид. Весь мир. Увезу на край света и не позволю тебе плакать. Никогда. Только не при мне. Палермо молчит. Потому что не в силах вымолвить ни слова. Тугой ком сковал горло, а от услышанного пошли слезы. Он обнимает также крепко и улыбается как последний дурак. — Я с тобой Мартин. — говорит особо тихо Андрес и внезапно берет того за руку, крепко переплетая пальцы. — Je suis désolé.

Je suis désolé (с франц. — прости меня за все)

Знания французского у Берлина были минимальные, но этого хватало для важных слов. Обещал же себе, что скажет их на разных языках мира. И сделает это еще миллион раз. Пока все снова не наладится. Пока рана Мартина, оставленная им, не заживет окончательно. Сердца бьются в унисон, а тревога больше не мучает душу и разум. Шторм закончился и вышло солнце. Родственные души снова вместе. И такой очередной оплошности никто из них больше не допустит. «Te quiero, Мартин» — думает Андрес. Он оставляет краткий, еле ощутимый поцелуй на щеке Берроте и закрывает глаза. Любовь живёт в нём. Осознание наконец пришло. Но сказать об этом не хватает сил. Подходящее время еще не настало.

Te quiero (с исп. — я люблю тебя)

Хочется простоять вот так в обнимку вечность. Ничего не говорить, ведь и так все сказано: взгляды, жесты, мимика. Все говорило само за себя. Вскоре все станет как прежде. — Андрес! — где-то позади слышится голос Серхио. Он, видимо, хочет поинтересоваться, нашел ли тот Мартина, но уже подойдя ближе все осознает, и довольная улыбка расцветает на его лице. Маркина сталкивается взглядом с братом, и внутри что-то ломается. Никогда он не видел старшего со слезами на глазах. Тот считал это слабостью и чем-то личным. Но сейчас это было доказательством того, что Андрес способен на эмоции, что он действительно переживал сегодня сильнее, чем когда-либо в жизни. Комок нервов в груди медленно растворился, и приятная легкость волной окутала все тело. Так ощущалось мимолётное счастье. Как победа после долгой битвы с врагом. Одним жестом Профессор поднял в руке ключи от арендованной машины, тем самым показывая, что они с Рио нашли девушек и уже собираются уезжать отсюда. Берлин на это лишь кратко кивнул и проводил взглядом направляющегося к выходу из клуба брата. Он плавно отстранился от Палермо, всматриваясь в его мутные немного стеклянные глаза. Тот выглядел как типичный человек после большого количества алкоголя: уставший, сонный, с румянцем на щеках и по-своему забавный. — Пора вернуть тебя домой, cariño, — говорит Фонойоса, прежде чем закинуть руку Берроте к себе на плечо, чтобы он не споткнулся по дороге к авто.

***

Эта тяжелая неделя подходила к концу. И все настолько устали в моральном плане, что сейчас, сидя в машине по дороге в общежитие, в салоне стояла успокаивающая тишина. Не только шум ассоциировался со свободой, но и покой. Когда ты слышишь рядом стук сердца родного человека. Серхио вел авто смотря на дорогу, Рио сидел с ним рядом, периодически оглядываясь назад на задремавших Найроби и Токио. Берлин тоже сидел сзади вместе с Палермо. Тот положил голову ему на плечо находясь в полусонном состоянии. Первые лучи солнца уже начали показываться над горизонтом и наступало раннее воскресное утро. Спешить никуда не нужно было и поэтому сейчас большинство жителей беззаботно спали в своих кроватях. Город окутала приятная дымка, а пожелтевшие листья кружились в бешеном танце, когда машина резко проезжала мимо и поднимала их с земли, заставляя двигаться. Кроны деревьев тихо шелестели от осеннего ветра, а в близлежащих церквях уже начали бить первые колокола. Так выглядел никем нетронутый Мадрид. Еще сонный, но такой прекрасный. Сейчас они едут по той самой улице Гран-Вия, где в прошлый раз все и случилось. Казалось, что ничего не изменилось. Вот оно кафе, откуда Мартин выходил, а за ним бежал ничего непонимающий Андрес. Тогда это было все в реальности, но в данный момент выглядело как фильм. Будто это все происходило не с ними. Чья-то злая шутка, вышедшая из-под контроля. Фонойоса прикрыл глаза, не в силах больше смотреть на заведение. Воображение автоматически стало воспроизводить все события того дня.       — Да что с тобой, черт возьми, происходит?       — Все просто, ты мне небезразличен! — Андрес. — вдруг тихо говорит Мартин сквозь сон. — Ты теперь моя новая подушка. — он тихо смеется и поудобнее устраивается у друга на плече. Берлин на это улыбнулся и сильнее приобнял Палермо, стараясь держать ближе к себе. — Я думал, ты спишь, — отвечает Фонойоса. Он так же чуть наклоняет голову и касается щекой макушки Мартина. От того по-прежнему пахнет сладкой ванилью и дешевыми духами, чей запах активно ощущался еще в клубе. — Не совсем… — голос Берроте чуть хриплый, но не пьяный. — Спасибо тебе. Мартин сейчас похож на провинившегося котёнка. Такой же маленький, милый, с буйным характером и любовью к объятьям. И хочется всегда быть с ним рядом. Не важно где. Даже если это космос или самое отдалённое место в мире, где нет цивилизации. Впервые за долгое время в груди Берлина такое приятное щекочущее чувство. Не похожее ни на одно из других. Одновременное забытое, спрятанное в глубине души, но и новое — заставляющее жить. — Все в порядке. — заверил его Андрес поглаживая по плечу. — Ты же мой лучший друг, и я не мог тебя бросить. Палермо чуть приподнялся и их взгляды снова встретились. Благодарный и заботливый. Тут нет ни единого намёка на боль, злость или отчаяние. Все это события прошедших нескольких часов. Сейчас же все иначе. Зрачки Берлина чуть расширены. Должно быть он сейчас наслаждается своей любимой картиной в золотой рамке, которая находится прямо перед ним. А Берроте слышал в ушах мелодию собственной жизни, и сейчас дальнейшие ноты в ней зависели от человека, чьи глаза темны, словно черный кофе, а душа неразборчива, как мелкие детали в пазле. Но его тянуло к Андресу неведомым магнитом и с каждой секундой влечение только усиливалось. За эту первую половину сентября Фонойоса стал для него всем. Стал тем лучиком света, в тепле которого Мартин чувствовал себя в безопасности.

***

Любовь. Такое всем знакомое, но одновременно непонятное слово. Любовь может быть разная: к брату, к семье, к родине, к своему творению. Но она совершенно другая если ты любишь чужого человека, с которым вас чисто свела судьба и теперь приходится идти нога в ногу с ним. Терпеть падения и взлёты. Испытывать боль на границе со счастьем. Не спать ночами из-за тревоги, бояться дальнейшего и предсказывать, что же будет завтра. Это чувство на раз два может вскружить человеку голову, что он даже этого не заметит. Противоположность любви — страх. А стоит им смешаться вместе, как получается смертельный коктейль. Тебя будто загоняют в маленькую комнатушку без окон, закрывают железной дверью и оставляют наедине с холодными толстыми стенами и своими переживаниями. И сейчас, ведя Мартина под руку по коридору общежития в сторону нужной комнаты, Андрес думал: «Когда я перестану бояться любить?» Но достойный ответ в голову не приходил. Оставалось пустить все на самотёк. Но это означало бы мучения для них двоих. Но отойти от своих принципов Фонойоса не мог. Страх быть снова сломленным, пока сильнее его чувств к Берроте. И переступить через это крайне сложно. Но у него все под контролем. Он будет с Мартином рядом до конца, до самого последнего вздоха, пока сам не сойдет с ума от этого несправедливого безумия. Отдаст все, что сможет. Кроме главного — любви. — Ну как ты себя чувствуешь? — спросил тихо Берлин, когда они уже находились в комнате Палермо. Тот ничего не ответил, сидя на кровати лишь обвел взглядом давно знакомые стены, и, кажется, чуть поднапрягся. Чего стоило вспомнить все те нервные срывы, истерики, десятки вырванных листов из блокнота, сломанных ручек и карандашей. По спине пробежалось стадо мурашек, и Мартин невольно вздрогнул, опуская взгляд. Андрес тихо вздохнул и обессилено присел перед ним на корточки так, чтобы смотреть Берроте прямо в лицо. — Тише, — он осторожно касается рукой щеки друга. — Все уже позади, забудь этот день как страшный сон, я никогда такого больше не допущу, слышишь? — в ответ поступает только короткий кивок. — Хорошо. — Фонойоса встал и чуть приблизился к Мартину, помогая ему снять джинсовку. — Тебе стоит поспать, ложись. Андрес аккуратно убирает курточку в шкаф и невольно улыбается от осознания того, что даже в период их ссоры Берроте максимально не расставался с вещью, которая раньше принадлежала ему. Даже веселиться в клуб пошел в ней. Словно всегда хотел ощущать Андреса рядом. От этого сердце больно сжимается, а чувство вины все так же давит тяжелым грузом на все тело. Даже в момент своего падения Мартин думал о нем, искал помощи и поддержки. Настолько все далеко зашло. Но принимать очевидное Берлин не хотел. Внезапно дверь тихо открылась, впуская за собой свет из коридора и уставшего Серхио. Фонойоса шустро отреагировал и быстро подошел к брату. — Ну как он? — шепотом спросил Маркина, смотря на лежащего Мартина на кровати. — Средне, ему нужен отдых, — отвечает устало Андрес, так же смотря на парня. — Можешь поспать пока у меня в комнате? Я хочу с ним остаться. — Хорошо, главное чтобы все в порядке было. — Будет, — Берлин переводит взгляд на Профессора. — Как там Найроби и Токио? — Спят уже как убитые, мы с Рио их благополучно уложили. Молчание чуть затягивается. Из-за плохого сна каждый соображает туго и хочется просто чтобы этот день поскорее закончился. — Спасибо. — шепчет Андрес, а после крепко обнимает брата. — Прости, что втянул тебя в это. — Куда ты, туда и я, — отвечает тепло Серхио. Фонойоса тихо смеется с такой юношеской наивности и героизма, за это он и любит своего единственного родного человека. — Пообещай, что найдешь себе кого-нибудь. — говорит он, смотря теперь брату в лицо. На что тот скромно пожимает плечами и нервно поправляет очки. Серхио такой Серхио. — Доброй ночи, hermanito, — Берлин отстраняется и плавно закрывает дверь. Комната снова погружена в полумрак. Только лучи раннего солнца нагло пытаются проникнуть сквозь плотно задернутые занавески на окне. Андрес тихо подходит к столу, за которым раньше был идеальный порядок, и смотрит с горечью в глазах на разбросанные скомканные бумажки. Так умирало творчество. Его не доводили до конца и просто выкидывали как мусор. Либо же у творца не хватало сил закончить свое произведение. У него у самого были недописанные стихотворения, но все они хранились в одной тетради в идеальном состоянии. А сейчас, разворачивая клочок бумаги, Фонойосе приходило только одно слово на ум — ненависть. Мартин любил писать песни и все старался сохранить, ведь это часть его души, а все эти испорченные листы будто не вписывались в его жизнь, мешали и отравляли.       «Господи, я больше не верую,       Утонув в водовороте жизни,       Проклятый любовью, которую я получил…» Читает робко Андрес, нарушая своим голосом звенящую тишину. Последние строчки он еле разобрал. Складывалось впечатление, что у человека, который писал это явно наблюдался сильный тремор рук и буквы буквально были разного размера, ширины, а то и вовсе съезжали с нужной строчки. — Нравится? — спрашивает тихо Мартин. Он сейчас такой спокойный. Впервые за долгое время. Все что могло произойти уже произошло и терять нечего. Берлин присаживается напротив него на стул, все так же держа рукопись. — Очень нравится, — отвечает он. — Но почему ты вырвал это? — их взгляды снова пересекаются. — Строчки неидеальны, — Берроте натянуло улыбается и смотрит на все остальные скомканные листы бумаги. А их там больше десяти точно было. — Я хотел понять… — его голос звучит растерянно. — Что у меня общего с ними. Перебирал разные вариации и после осознал, что это боль. — Мартин несколько секунд молчит, а после продолжает: — А боли не место в моих песнях. После этих слов Андрес хочет провалиться сквозь землю лишь бы не слышать все это и не осознавать, что это только его вина. Он смотрит второй раз на строчки, но уже смысла в них не видит. Они пусты и не внушают ничего кроме грусти. Сейчас очень кстати вспомнилась та ночь на поле и их первый откровенный разговор. Без стен и недомолвок. В данный момент ситуация схожая только вместо окрылённого чувства — тяжелые кандалы и смута. Берлин аккуратно складывает листок пополам и кладет обратно на стол. Искусство не должно портиться из-за кого-то. В душе зарождается лучик надежды, что когда-нибудь у этой песни появится продолжение и ее услышат многие люди. — Боли вообще не место в нашей жизни, — заканчивает Фонойоса. Мартин только как-то разочарованно отводит взгляд в сторону и снова смотрит в белый, давно знакомый потолок. В его голове смешалось абсолютно все. От непонимания до бешеного счастья. Алкоголь почти выветрился из его организма, и поэтому он вполне мог осознавать все то, что произошло. И действия Берлина вызывали у него огромные вопросы. Сначала делает вид, что ничего не происходит, а потом чуть ли не в любви признается и плачет. За эту неделю томного молчания в нем, видимо, много что изменилось. Или просто маска невозмутимости дала трещину. Но копаться в догадках Палермо не хотел. Лучше наслаждаться тем, что имеешь. Ведь потом уже может быть поздно. — Андрес. — тихо зовёт Берроте. — Ммм? — Можешь лечь рядом со мной? — Мартин поворачивает голову и с долей мольбы смотрит на него. — Боишься, что кошмар приснится? — Фонойоса лукаво усмехается на то, как Мартин закрывает лицо руками от смущения, но со стула все же встаёт и подходит ближе. — Двигайся, не буду же я на самом краешке спать. Поместиться на односпальной кровати получается с небольшим трудом. Андрес обнимает Мартина, прижимая к себе, пока тот спокойно дышит, уткнувшись носом в его грудь. Рукой он перебирает чуть непослушные волосы Берроте и ни о чем не думает. Сейчас правда наступил момент, когда страх отступил. Но вместо любви пришла сильнейшая усталость и эмоциональное опустошение. Свои нервы Андрес сравнивал со струнами гитары: стальные, крепкие, но стоит только сильнее потянуть, как под давлением все рвется. И сейчас он мог с уверенностью сказать, что этой ночью все его нервы порвали и выкинули. Так выглядел еще один его минус — восприятие всего слишком близко к сердцу. Очередная слабость, которую сложно искоренить.       «Влюбленность, привязанность, страсть — как угодно.       С собой и другими играем свободно.       Когда же любовь — догадаться не сложно,       Когда друг без друга уже невозможно…» Заканчивает Берлин шептать как колыбельную, одно из своих новых стихотворений, посвященных Палермо. Тот уже спит и ничего не слышит, но выглядит таким спокойным. Впервые за долгое время. Лицо полностью расслаблено, веки опущены, губы сжаты в тонкую полоску. Даже в таком виде он похож на произведение искусства, его собственное. И сейчас, кратко поцеловав Мартина в макушку, Андрес засыпает с мыслью о том, что никому больше не позволит разрушить такого хрупкого, как фарфор, парня. Но он еще не знает, что иногда, самонадеянность бывает крайне опрометчива.