Король крови и рубинов

время придет,

ты спрячь свою смерть получше

яна лехчина

             Ее грудь сдавило болью еще до того, как Вонен окончательно вынырнула из мутной темноты продолжительного сна. Впрочем, боль не показалась нестерпимой, но она была надоедливой, вечно напоминающей о себе, от которой уж теперь Вонен не смогла бы никак избавиться — все равно как раздражающая соринка, ненароком попавшая в глаз. Длинные ресницы вздрогнули, и Вонен с трудом разлепила будто налитые свинцом веки, а с сухих, потрескавшихся губ сорвалось хриплое мычание. Она с трудом понимала, где находилась. С таким же трудом пыталась вспомнить, что произошло с ее легкими, которые, расширяясь и сужаясь, напоминали кузнечные мехи, раздувающие боль, клубящуюся глубоко под ребрами. Казалось, что-то ворочалось внутри нее, загрязняя внутренности.              Ее руки лежали поверх тяжелого одеяла, и когда Вонен попыталась прикоснуться к груди, в которую будто вложили тлеющие угли, она увидела едва заметное движение прямо напротив себя, а смотрела она только вперед — в высокий и темный потолок. От неожиданности Вонен замерла. Несколько секунд она пыталась понять, что происходит. Ее дрожащая от напряжения рука застыла, так и не прижавшись к груди. Через силу Вонен отвела кисть в сторону и уронила на кровать. То, что находилось прямо напротив нее, тут же отразило это движение.              Неужели это было… зеркало?              Вонен тяжело вздохнула. Она уже давно не ощущала себя столь изможденно, и даже это незначительное действие — а она ведь лишь немного приподняла руку! — показалось ее телу непосильной задачей. Она попыталась сглотнуть скопившуюся во рту густую слюну, но лишь почувствовала, как болезненно сжалось собственное горло, как при человеческой гнойной ангине. Поморщившись, Вонен повернула голову в разные стороны, чтобы окончательно убедиться, что она находилась не в своей комнате, а неизвестно где, но даже это движение далось ей с трудом. Что-то на мгновение набухло в ее левом глазу, как жемчужина непролитой слезы, и скатилось по виску. Какая-то неизвестная волна дрожи мгновенно прокатилась по всему ее разбитому болезнью телу, и Вонен почувствовала, как горячая кровь забилась в глотке клокочущим звуком. Не в силах перевернуться, девушка шумно задохнулась и увидела в отражении зеркала, как из ее носа, ушей, глаз и рта потекла густая черная кровь.              Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее выбили.              Откуда-то издалека, словно под толщей воды, послышался приглушенный голос:              — Вонен!              Бережные руки постарались как можно медленнее приподнять ее тяжелое, будто набитое камнями тело, но Вонен, сплюнув особо большой сгусток свернувшейся крови, вскрикнула от боли, пронзившей всю ее с ног до головы подобно молнии. Кое-как, через силу приняв сидячее положение, она прижалась спиной к мужской широкой груди и прикрыла глаза; ее белоснежный лоб покрылся бисеринками холодного пота. Может быть она этого еще не ощущала, но ее всю ощутимо потряхивало, как при лихорадке. Ее собственное сознание мучительно медленно возвращалось к ней по каплям, будто кто-то пытался вытянуть Вонен на поверхность ледяного озера. Она улавливала лишь отголоски звуков: приглушенный треск огня в камине, ровное дыхание у нее за спиной, стук капель по чему-то металлическому — все это смешалось в один вязкий гул, сквозь который разум Вонен с болезненным усилием пытался прорваться.              Если бы кто-то прямо сейчас попросил ее объяснить собственное состояние, она бы не нашлась с ответом: она не смогла бы подобрать слов, чтобы объяснить, что даже ее кости ломило так, словно их дробили прикладом, суставы обжигало тупой тяжестью, а внутри груди медленно ворочалось что-то горячее и будто бы стухшее, как перебродившие, раздавленные в кашицу ягоды. Вонен почувствовала собственный нервный, сбивающийся пульс — она определила, что что-то не так было с ритмом, ведь дыхание у нее над ухом показалось ровным до невозможности, и на его фоне стук ее каменного сердца не попадал ни в какой привычный такт.              Что-то теплое и влажное едва коснулось ее щеки.              Вонен вздрогнула и приоткрыла глаза. Такое же осторожное прикосновение повторилось. Только теперь, сквозь мутную пелену боли, сквозь кашицу из ее мозгов она поняла: кто-то вытирал ее лицо. Чуть влажное, теплое полотенце скользнуло по подбородку, задержалось у уголка губ, собирая темные разводы подсыхающей крови. Вонен упала затылком на мужское плечо и воздела глаза к потолку, и тогда она увидела в отражении зеркальной поверхности, что Хисын, сидящий позади нее и придерживающий ее одной рукой, другой медленно, стараясь не причинить боли, вытирал с ее лица черные потеки крови. Вымоченное в теплой воде полотенце снова скользнуло по ее лицу, стирая пятна с виска. Вонен тяжело сглотнула и едва не вскрикнула: горло будто раздирали изнутри тупыми лезвиями. Она резко втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы, и грудь тут же сдавило от болезненного спазма. Ее надломленные брови сошлись на переносице, а бледные губы скривились.              — Вонен? — в знакомом голосе послышалось беспокойство. — Ты все еще жива? — холодная рука прижалась к ее щеке. Хисын поспешно добавил: — Нет, пожалуйста, ничего не говори, не надо… Сейчас я все уберу, только, пожалуйста, не умирай снова…              Но Вонен не успела ответить: она вновь ощутила, как раскаленная волна чего-то плесневелого, стухшего поднялось из глубины ее тела, и в следующее мгновение девушка снова погрузилась во тьму. Она не могла знать, что Хисын в тот же миг страшно побледнел, а влажное, чуть теплое полотенце выпало из его подрагивающей руки. Он долго разглядывал мертвую девушку, тяжелым камнем прижавшуюся к его груди. К тому моменту, когда он отпустил ее и уложил на подушки, огонь в камине потух и угли покрылись серебристым пеплом, а сквозь плотные темные шторы попытался пробиться первый неуверенный луч рассветного солнца. Хисын еще несколько часов просидел в кресле у кровати, не сводя внимательного, воспаленного взгляда с обескровленного лица.              К вечеру следующего дня в абсолютной тишине раздалось неуверенное, робкое биение.              Это вновь забилось остывшее сердце Вонен.              Тогда-то Хисын поднялся и, ненадолго выйдя из комнаты, лишь сказал Даниэлю:              — Принеси крови.              Даниэль выполнил приказ, однако он снова попытался достучаться до Хисына:              — Господин, если она отвергает кровь, может, стоит попробовать…              Но Хисын одарил его столь яростным взглядом, что Даниэль, вжав голову в плечи, тут же замолк. Он, безусловно, не знал, что нужно было делать, у него не было никаких идей, и поспешный вариант, придуманный господином, казался единственным верным, однако Вонен не могла удержать в себе даже несколько миллилитров жидкости: она уже трижды выплывала из сна лишь потому что ее тошнило этой кровью. Но Хисын оставался непреклонен. Он видел пусть и небольшие, но все-таки изменения: с каждым разом Вонен все дольше и дольше оставалась в сознании.              Вот и теперь, спешно разорвав пакет зубами, Хисын вобрал в себя немного крови и приблизился к бледным, сухим, потрескавшимся губам Вонен. Он с нажимом надавали на ее подбородок, и ее серые губы разомкнулись. Он замер на мгновение всего в нескольких дюймах от нее, как делал это уже много раз, обшарпывая взглядом ее будто отлитое из гипса кипенно-белое лицо. Он не воспринимал это как долгожданный поцелуй; он не думал о ее губах; он даже не мог к ней лишний раз прикоснуться, столь сильно внутри него вызревало отвращение к самому себе. Он мог бы придумать другой способ, позволивший бы ему иначе вливать в Вонен кровь, но между приступами Хисын боялся оставить ее; он даже не мог попросить Даниэля присмотреть за ней; в том, что касалось спасения Вонен, он мог доверять лишь себе одному.              Больше часа он медленными, небольшими каплями вливал в тело Вонен человеческую кровь. Когда он отстранился, то постарался, как и всегда, как можно скорее отвести взгляд в сторону, но в то же мгновение он заставил себя посмотреть на спящую, так и не пришедшую в сознание Вонен. Он верил, что лишь таким образом он мог запомнить, сколь чудовищной оказалась ее жертва. Даже если ему было трудно, он не мог отвести взгляда; он не имел на это никакого права. Лежащая перед ним девушка напоминала остывший труп. Так как ее тело с трудом принимало кровь и не могло долго удержать в себе любую жидкость, Вонен страшно похудела: серая кожа натянулась на ее острых костях, а щеки ввалились вовнутрь.              Хисын осторожно смахнул с ее белоснежного лба отросшую челку. Он положил ее руки поверх одеяла и надел на каждый палец кольца с изумрудами. Затем застегнул на тонких, иссохших запястьях по несколько браслетов с вкраплениями зеленых камней. Вот и все. Теперь оставалось только ждать, когда она наконец-то проснется. Неужели после этого ей снова придется умереть? Хисын тяжело опустился в одно из кресел возле кровати и так, не сводя с девушки пустого взгляда, остался дожидаться ее очередного пробуждения — однако Хисын боялся, что в который раз его сердце этого просто не выдержит. Но ведь смешно: всякий раз он все же выдерживал эту муку, справедливо считая, что Вонен, безусловно, было намного, намного труднее.              Через несколько минут или, быть может, часов Даниэль неуверенно спросил его:              — Она разве не знала, что может умереть? — но даже ему вопрос показался немного глупым: чистокровные вампиры не зря потому и назывались бессмертными, что они не могли умереть от какой-то редкой болезни. — Я имею в виду окончательно, бесповоротно умереть?              Хисын даже не шелохнулся. Он не ответил, а время утекало сквозь пальцы, так что Даниэль решил, что, вероятно, господин просто прослушал его вопрос, но спустя несколько редких ударов сердца он подал приглушенный, хриплый голос:              — Знала, — он растирал кожу на подбородке указательным пальцем.              Даниэль нахмурился и недоуменно посмотрел на кажущегося спокойным господина. Но даже ему было очевидно, что эта безмятежность Хисына напоминала поверхность пробуждающегося вулкана: ненароком тронешь — и в небо взметнется пламя.              — Тогда зачем?.. — Даниэль кинул беглый взгляд в сторону виднеющегося из-под тяжелого одеяла бледного девичьего лица. — Зачем она сделала это? Я знаю, что она может облегчить симптомы болезни, ненадолго остановить развитие опухоли, но пересадить себе в тело?.. — Еще через минуту он честно признался: — Я совсем не понимаю…              — У тебя просто еще нет в жизни кого-то, ради кого ты бы поступил точно так же.              Сказав это, Хисын поднялся из кресла и приблизился к кровати, заставив недоуменный взгляд Даниэля впечататься себе в спину. Он осторожно, стараясь нисколько не потревожить спящую девушку, присел рядом с ней и прикоснулся к заострившейся линии ее подбородка. Большим пальцем он погладил ее впалые щеки и прорезавшиеся скулы. Он надеялся, что она вот-вот пробудится, и ждал, когда это наконец-то произойдет.              — Если нет ничего срочного, ты можешь быть свободен, — тихо сказал Хисын, обращаясь к Даниэлю, чуть повернув голову в его сторону. — И не беспокой меня по мелочи.              Даниэль с трудом ответил:              — Да, господин.

***

      Ее ресницы несколько раз дрогнули, прежде чем у нее получилось приоткрыть глаза, хотя, казалось, само тело не было уверено в том, стоит ли вновь возвращать сознание в измученный, насквозь пропитанный болью организм. Как и в то единственное пробуждение, о котором она, пусть и смутно, но все еще помнила, голову Вонен не сразу наполнили мысли — еще несколько минут она без какого-либо внутреннего голоса рассматривала небольшой кусочек комнаты, разум ее оставался пустым, будто выжженным изнутри. Боль еще напоминала о себе, но Вонен всегда умела ее просто не замечать — вот и сейчас девушка дышала ровно и спокойно, хотя где-то внутри, в глубине легких, каждые ее вдох и выдох будто лезвием ножа вспарывали органы.              Однако это было ее первое пробуждение, после которого Вонен тут же не стошнило стухшей кровью. И пусть она этого не знала — у нее вообще напрочь отсутствовали воспоминания последних дней, — она, тем не менее, даже сквозь это беспамятство понимала, что пересаженная из тела Хисына болезнь сильно повредила внутренности. На мгновение прикрыв глаза, она прислушалась к медленному, вязкому биению собственного сердца, к глухому эху текущей по венам крови, к хриплому, булькающему дыханию, как если бы легкие оказались пробиты насквозь. Сглотнув скопившуюся во рту слюну, Вонен ненароком поморщилась: пересохшее горло отозвалось болезненным спазмом. Однако пить она не хотела, как и не хотела есть, напротив, ей показалось, что желудок ее был полон, даже, может быть, слишком, будто она совсем недавно плотно позавтракала…              Нет, скорее, поужинала, ведь пространство небольшой комнаты залило густым оранжевым светом — это вечернее солнце, коснувшись горизонта, тут же наполнилось кровью. Вонен попыталась повернуть тяжелую свинцовую голову в сторону панорамных окон, но едва она это сделала, захватывающая дух красота заката вдруг перестала ее волновать; в то же время даже накатывающая волнами тошнота ненадолго отступила; все внимание Вонен, все вернувшиеся к ней мысли, все ее чувства оказались направлены на спящего подле нее Хисына.              Она застыла, и вдох, который она собиралась совершить, вдруг застрял где-то в горле. Хисын, лбом прижавшись к ее плечу, лежал на боку совсем рядом с ее телом, обхватив себя руками, как если бы ему было невообразимо холодно. Он медленно, равномерно, как действительно спящий, дышал, и ненадолго его плечи будто бы расширялись. Вонен никогда не видела спящего Хисына; за все то время, что она провела рядом с ним до своего побега, она несколько раз навещала его глубокой ночью, жертвуя собственным отдыхом, но так и не смогла застать Хисына хотя бы готовящимся ко сну; зная о его болезни, понимая, чего стоила телу постоянная борьба с нею, Вонен несколько раз напоминала Хисыну, как это важно — разрешить своему телу просто расслабиться. Но Хисын не мог позволить себе такой роскоши, так что на предостережения Вонен он будто бы не обратил никакого внимания.              И все же теперь он спал рядом с ней.              Медленно, прикладывая такое усилие, будто кости ее руки действительно заменили на свинец, Вонен приподняла ладонь и потянулась вперед, чтобы прикоснуться к его лицу, желая хотя бы кончиками пальцев убедиться, что Хисын настоящий, что это не горячечный сон, не очередной болезненный морок, но в то же мгновение чужие пальцы болезненно сомкнулись на ее запястье — так неожиданно и резко, что Вонен ненароком вскрикнула, а затем простонала, почувствовав, как случайный возглас мучительно отразился в изъетых болезнью легких.              — О боже мой… — хрипло выдохнул Хисын. — Прости меня, Вонен, пожалуйста, прости, я не хотел…              Кольцо из чужих пальцев исчезло с ее запястья, а в поле затуманенного зрения показалось его лицо: бледная до болезненной серости кожа, с темными тенями под глазами и резко заострившейся линией челюсти. Вонен не могла понять, сколько времени спал Хисын и спал ли он вообще, но сейчас он выглядел все таким же изможденным, как и прежде, хотя она надеялась, что его состояние придет в норму, если у нее получится избавить его от болезни.              Прикоснувшись пальцами к ее подбородку, Хисын повторил:              — Прости меня, — он поймал ее взгляд. — Я натренирован так, чтобы даже во сне ко мне не могли подступить. Прости…              Вонен с трудом разлепила сухие губы и попыталась ответить, но вместо этого из ее пересохшего горла вырвался болезненный хрип. Поморщившись от едкого напряжения, царапающего глотку изнутри, Вонен скривила рот и несильно зажмурилась. Хисын вздрогнул.              — Не говори, если тяжело, — быстро зашептал он, садясь на кровати. Он подставил ладонь под ее пальцы. — Постучи, если будешь с чем-то согласна, хорошо? — Вонен хотела было кивнуть, но ее голова оказалась тяжелой. Девушка стукнула по его ладони и увидела, как губы Хисына дрогнули. — Хочешь есть?.. Пить?.. Тебя тошнит?.. — он прикусил нижнюю губу. — Тебе больно?..              Но Вонен никогда бы не призналась ему в том, что все ее тело разрывало от боли, и теперь, когда она окончательно проснулась, агония вновь охватила ее внутренности. Ее дрожащий палец застыл над его ладонью, и девушка не нашла в себе даже крупицы смелости, чтобы дать ему понять: ей невыразимо больно. Ей так больно, что, честно говоря, она хотела бы снова забыться сном, а быть может, и вовсе умереть, как она на самом деле и планировала… Казалось, болезнь пустила корни в каждый уголок ее не особо большого тела и теперь медленно, с чудовищным терпением пожирала ее изнутри.              Вместо того чтобы ответить согласием на его вопрос, Вонен просто расслабила пальцы и прижалась ладонью к его руке. Может быть теперь боль никогда ее не отпустит, навсегда сохранится внутри, но вопреки всему Вонен выжила, хоть и не рассчитывала на это.              Хисын несильно сжал ее ладонь в ответ. Другой рукой он прикоснулся к ее щеке и большим пальцем погладил скулу, столь бережно, словно Вонен могла рассыпаться от слишком резкого прикосновения. Он пристально всматривался в ее лицо, пытаясь отыскать малейшие признаки подступающей потери сознания, он страшно боялся вновь увидеть, как она задыхается от рвоты и в конце концов умирает. Но Вонен лишь прикрыла глаза и чуть заметно склонила голову, сильнее прижавшись щекой к его теплой ладони. Сама она на ощупь напоминала гладкую поверхность льда.              Хисын не сразу, но догадался:              — Хочешь, чтобы я лег рядом?              Вонен тут же распахнула большие глаза на маленьком, осунувшемся лице. Чтобы он точно понял, она несколько раз особенно сильно стукнула пальцем по его ладони, и Хисын, улыбнувшись на миг, прилег рядом с нею. В нос Вонен ударил его запах: нечто непередаваемое, что-то древесное, как запах мокрой коры и только-только распустившихся листьев — точно так же живо пахнет в весеннем лесу во время первой грозы. В то же мгновение лишившись всех мыслей, Вонен закрыла глаза и провалилась в очередной сон.              Кожа ее подрагивающих век показалась полупрозрачной, как крыло бабочки. Несмотря на то, что ее редкое дыхание наконец-то выровнялось, ее ресницы трепыхались, а прикрытые глаза активно, беспорядочно двигались. Хисын долго пролежал рядом с ней, разглядывая с крайне близкого расстояния ее лицо. Вряд ли когда-нибудь ему вновь представится такая возможность. Даже сейчас, жутко бледная, как если бы ее укрыли полупрозрачным пергаментом, осунувшаяся, потерявшая бо́льшую часть всей мышечной массы, скорее даже просто скелет, обтянутый истончившейся кожей, с потускневшими волосами и обезвоженным телом, Вонен все еще казалась ему невыразимо красивой, и он долго, стараясь надежно запечатлеть в памяти, разглядывал ее, впервые безмятежно спящую: нового приступа не предвиделось, и тогда Хисын, успокоенный этим открытием, уткнулся лбом в плечо Вонен и так же, как и она, растворился во снах.       

***

      Она проснулась лишь следующим вечером: с трудом открыв глаза, она заметила, что в комнате было темно. По панорамным окнам с грохотом хлестали холодные капли дождя. Потоки воды, подсвеченные бледным лунным светом и редкими вспышками молнии, отразились на одной из стен спальни. Откуда-то позади раздался треск объятых пламенем дров. Вонен лежала на боку, повернувшись в сторону окна; едва она попыталась пошевелиться, откуда-то сверху раздался тихий, приглушенный голос:              — Как ты себя чувствуешь, Вонен?              Все еще паршиво, хотела было ответить она. Будто я сгнивший цветок, за которым ты все еще пытаешься ухаживать, не догадываясь, что это бессмысленно. Лишь тогда, осознав, что его голос раздался прямо над ее ухом, она почувствовала, что его рука обнимала ее, а ладонь лежала на ее плоском животе. Его дыхание уткнулось ей в затылок. Несмотря на то, что ее сознание все еще работало медленно, будто вместо мозгов в ее черепной коробке налились противный кисель с комочками, Вонен тут же забеспокоилась: как долго Хисын вот так вот лежал рядом с нею? И… господи… не было ли ему противно, ведь, насколько Вонен могла судить, уже несколько дней она не принимала душ?.. Она почувствовал тонкий слой липкого пота, покрывшего все ее тело, хотя до сих пор она не согрелась ни на градус, даже несмотря на прижавшегося к ней Хисына, пышущего жаром неприкрытого огня.              Хисын приподнялся, и его ладонь исчезла с живота Вонен, как, впрочем, и горячее дыхание, касающееся ее затылка. Вероятно, он слишком долго ждал от нее ответа, а Вонен оказалась задавлена совсем другими мыслями. Чуть повернув голову, она заметила себя же в отражении зеркального потолка, и тогда она еще сильнее, чем прежде, забеспокоилась о собственном состоянии, но не о внутреннем — все ее органы будто кипели в агонии, — а о внешности, ведь именно ей Вонен придавала особое значение в присутствии Хисына; она боялась показаться в его глазах непривлекательной, и этот страх окончательно ее измучил. Подумать только! Она едва избежала смерти, лишившись половины своей силы, и с трудом сдерживала распространение болезни, которую вырвала из тела Хисына и пересадила себе, а думала лишь о том, как бы скорее привести себя в относительный порядок, хоть и понимала, что даже это незначительное движение — поворот головы! — болезненно отразилось во всем ее теле.              Хисын осторожно прикоснулся к ее лицу и спросил:              — Хочешь пить или, может, поесть?              Вонен несмело взглянула на него в ответ. Дрожащей рукой она указала на горло. Хисын склонил голову к плечу.              — Я подогрею вино, чтобы не было больно, — предложил он. — Но сначала давай сядем.              Его руки неуверенно подхватили ее под коленями и сжали ребра, и медленно Хисын помог Вонен принять сидячее положение; спинка его кровати оказалась мягкой донельзя, к тому же он умудрился подложить под девичью спину несколько подушек. Нахмурившись, Хисын констатировал:              — Ты сильно похудела…               Пока он разогревал для нее вино, Вонен впервые огляделась; как она и предполагала до этого, она находилась не в своей спальне, а в небольшом комнате, только не могла сказать точно, принадлежало ли это помещение Хисыну; здесь не было его следов, впрочем, Вонен и не знала, что ожидала увидеть в его спальне: здесь были лишь кровать и кресла, стоящие возле разожженного камина; двери, одна из которых вела в ванную, а другая, судя по всему, в рабочий кабинет Хисына; книжный шкаф и несколько картин; зеркальный потолок, что, вероятно, удивило Вонен больше, чем все остальное. По сравнению с этой комнатой спальня Вонен казалась огромной, как, возможно, отдельная квартира, в которой снесли несколько стен; даже ее гардеробная была больше, чем эта крошечная келья.              Вместо бокала или, быть может, чашки Хисын принес не сильно глубокую тарелку и, усевшись рядом с Вонен, поднес к ее губам немного кроваво-красного вина в чайной ложке. Вонен послушно сделала первый глоток, но он лишь по ощущениям смочил ее пересохшие губы. Шершавым языком Вонен растерла жалкие остатки вина. Хисыну потребовалось больше получаса, чтобы напоить ее, однако он без каких-либо эмоций делал то, что считал нужным; Вонен позавидовала его спокойствию, но тут же решила, что он ухаживал за нею исключительно из-за чувства вины. По крайней мере она всегда верила, что его отношение к ней складывалось из этого чувства. Но когда он, отложив в сторону посуду, взялся один за другим разминать ее неподвижные, затвердевшие пальцы, Вонен начала сомневаться даже в собственной вере. Прижавшись затылком к высокой и мягкой спинке кровати, она внимательно разглядывала Хисына. В камине потрескивали горящие дрова, по окнам все еще хлестал холодный дождь, и равномерная тишина в комнате показалась Вонен очередным сном, навеянным ее умирающим сознанием.              Накрыв ее спрятанное под одеялом колено, Хисын неуверенно спросил:              — Я могу?.. — имея, быть может, в виду то, что он хотел бы также размять ее ноги.              — Хо…ро…шо… — хрипло пробормотала Вонен в ответ. Подогретое вино лишь немного избавило ее от жажды, но оно не могло ослабить режущую боль в горле. Вновь почувствовав жжение, Вонен прикусила бледные губы.              Хисын откинул тяжелое, теплое одеяло, и холодный воздух скользнул по оголенным ногам Вонен. Девушка взволнованно оглядела себя и поняла, что кто-то умудрился ее переодеть в белоснежную пижаму, состоящую из удлиненных шорт и такой же удлиненной рубашки. Из-за того, что Вонен сильно похудела, пижама оказалась больше на несколько размеров. Но Вонен отлично помнила, что потеряла сознание в другой одежде, и теперь пыталась понять, мог ли Хисын… впрочем, он, вероятно, пригласил для этого кого-нибудь из человеческих слуг, очевидно…       Мужские ладони скользнули по ее ногам, и Вонен, отвернувшись, прикрыла глаза. Она почувствовала, как в ее груди что-то глухо, влажно и тревожно заклокотало, и медленно, будто захватывая территорию ее и без того ослабшего тела, горячая, удушливая волна поднялась к ее горлу. Вонен поперхнулась, содрогнулась всем телом и тут же сорвалась в мучительный, раздирающий кашель.              Кровь оглушительно застучала в висках, будто кто-то с размаху ударил с двух сторон в медный гонг, и девушка согнулась пополам, судорожно хватая ртом воздух. К ее губам прижалось что-то мягкое, душистое, еще хранящее тепло чужих рук — это оказался платок, в который Хисын приказал сплевывать кровавые сгустки. Еще одна волна дрожи поднялась по ее позвоночнику, и Вонен сильно зажмурилась в очередном приступе кашля, но, к ее облегчению, страшная волна принялась медленно отступать. Раскаленная, истерзанная кашлем грудь постепенно наполнялась холодным воздухом. Вонен, устало дыша, ухватилась рукой за плечо Хисына, опасаясь рухнуть в темную и бездонную пустоту собственного сознания.              — Зачем ты сделала это, Вонен?.. — голос Хисына надломился, как первая корочка льда на неглубоких лужицах. — Зачем?.. — его шепот уткнулся в ее волосы. Теплая ладонь скользнула по ее спине. — Лучше бы я умер от этой болезни, чем… чем вот так…              Но Вонен не смогла ему ответить: прижавшись лбом к его груди, она в который раз потеряла сознание.       

***

      Со стороны приоткрытой двери доносился шум набирающейся в ванну воды. Бульк-бульк, бульк-бульк, хотя Вонен казалось, это внутри нее застоявшаяся, чистая из-за осевшего ила вода медленно вскипает, чтобы обрушиться на девушку очередным приступом удушливого кашля. В неподвижных пальцах девушка растирала платок, задумчиво разглядывая затянутое свинцовыми тучами небо. Сколько дней прошло с аукциона? Как долго Вонен восстанавливалась? Она не могла спросить об этом Хисына: каждый раз, видя его, она думала о том, что ему приходится с ней возиться не по собственной воле, — но, как ей казалось, прошло больше недели. По крайней мере с каждым пробуждением она чувствовала, что пусть и ненамного, но ей становилось легче, хотя непрекращающаяся боль никуда не уходила.              Вонен приспустила длинный рукав ночной рубашки и прикоснулась к бледной, полупрозрачной коже собственного запястья. Если бы она надавила чуть сильнее, от ее пальцев остались бы отчетливые синяки — это выяснил Хисын, когда в очередной раз разминал ее руки и ноги, а на следующий день увидел крупные кровоподтеки; сходили синяки с Вонен с такой же медлительностью, как и с человеческих тел. Он долго рассматривал оставленные после себя синяки, будто надеялся, что они тут же исчезнут, бесследно растворятся под кожей, но ничего не произошло; еще через день синяки превратились в желто-зеленые пятна с фиолетово-бордовыми прожилками.              Выйдя из ванной комнаты, Хисын пересек небольшое расстояние комнаты и остановился возле кровати. Он глупо приподнял руки, собираясь коснуться Вонен, но в следующую секунду опустил вдоль тела; в это мгновение он выглядел так, будто собирался с мыслями. Наверное, думает, как перенести меня, чтобы не осталось еще больше синяков, отрешенно подумала Вонен. Или… неужели я слишком тяжелая?.. Но стоило Хисыну наклониться к ней, как стало предельно ясно: ее вес его совершенно не заботил. Он поднял ее на руки без каких-либо проблем. Каким же на самом деле исхудавшим, опустевшим теперь казалось ее тело!              Прижавшись виском к его плечу, Вонен невольно прикрыла глаза. Сквозь тонкую ткань его рубашки она почувствовала исходящее от него тепло и услышала размеренные удары сердца. Он внес ее в ванную комнату и усадил на стул, который заранее поставил возле ванны специально для нее, а сам поспешил достать из шкафа полотенце. Чуть раньше он принес из комнаты Вонен гель для душа, шампунь, пенку для умывания и другие многочисленные баночки и разложил на столике. Вода в ванной все еще тихо плескалась, поднимая в воздух мутный пар, отчего мраморные стены казались подернутыми прозрачной дымкой.              Вонен все думала: сейчас он пригласит кого-нибудь из человеческих служанок. Мысль казалась настолько очевидной, что девушка почти убедила себя в ее правильности. Ну конечно, Хисын ведь просто приготовил все заранее, чтобы лишний раз не появляться в ванной комнате. Но вместо того, чтобы наконец-то позвать служанку, мужчина закрыл кран, и шум льющейся воды тут же оборвался. Вот сейчас он позовет ее… — подумала Вонен в тот же момент, когда Хисын ненадолго вышел из ванной, но, как оказалось, лишь для того, чтобы принести чистую пижаму и оставить на мраморной столешнице. Сейчас… он должен сделать это по крайней мере сейчас… Но Хисын подошел к ней и протянул руку.              — Я не буду смотреть, — тихо предупредил он, и голос его прозвучал странно тихо, как если бы слова царапнули ему горло.              Вонен неуверенно вложила ладонь в его: собственные пальцы показались ледяными на фоне теплой руки Хисына. Мучительное, почти невыносимое смущение разлилось под кожей; Вонен остро осознавала собственную слабость: исхудавшее тело, выступающие под тонкой кожей кости, будто кто-то изнутри пытался ее пробороздить, синяки, следы болезни, превратившей ее в бледную тень самой себя. Ее ослабевшие ноги не могли долго ее удерживать, и уже через несколько мгновений Вонен почувствовала, как задрожали колени; чтобы удержать равновесие, Вонен пришлось сильнее вцепиться в плечо склонившегося Хисына; будто почувствовав ее напряжение, Хисын свободной рукой осторожно придержал ее за талию.              Вонен заметила, как он быстро отвел взгляд в сторону, прежде чем снять с нее пижамные штаны и нижнее белье. Несмотря на всю осторожность, с которой он касался ее тела, его пальцы едва уловимо дрогнули, когда он спешно обернул полотенце вокруг ее бедер. Он действительно ни разу не взглянул на ее оголенные ноги. Придерживая одной рукой полотенце, он сжал в свободной руке край широкой рубашки. Чтобы у Вонен осталось хоть немного возможности прикрыться, сохранить остатки достоинства, Хисын сначала помог ей освободить руки, и девушка тут же обхватила плечи, чтобы скрыть грудь. Мужчина медленно стянул через голову Вонен рубашку, и в то же мгновение он подтянул полотенце к ее рукам. Всю ее одежду он сбросил на пол и, убедившись, что полотенце надежно скрыло тело Вонен, помог девушке опуститься на дно белоснежной керамической ванны.              Прижавшись затылком к бортику ванны, девушка медленно расправила вмиг намокшее на себе полотенце. Хисын уселся на стул, на котором до этого сидела она сама, и закатал рукава рубашки до сгиба локтей. Он предпочел взять другое, сильно меньше, чем на Вонен, полотенце и, смочив его, предельно медленно провел по ее выступающему из-под воды белоснежному плечу. Вонен прикрыла глаза, ведь, как ей показалось, в это мгновение ее пристальное внимание к действиям Хисына стало бы очередным моментом неловкости между ними, а Вонен и без того была смущена до предела. Да, может, это она придумала, чтобы Хисын помог ей добраться до ванной комнаты, но чтобы помог ей помыться?. Ни о чем подобном они не договаривались, хотя, признаться честно, в последние несколько дней они вообще крайне мало разговаривали.              Хисын до сих пор не понимал, как ему следовало выразить благодарность, которой он был переполнен: благодарность за то, что Вонен его спасла, нет, не спасла, а подарила ему новую жизнь, но при этом пожертвовала собственным здоровьем. Лежа с закрытыми глазами, Вонен не могла увидеть, какой тягостной печалью наполнился взгляд Хисына, скользнувший по ее телу. Полотенце медленно ползло по ее бледной коже, по остро выступающим ключицам, по тонким рукам. Край полотенца скрывал ее грудную клетку, но Хисын и прежде замечал, что мог пересчитать все ее ребра, он видел ее лопатки и каждый позвонок, взбороздивший кожу изнутри. Впрочем… даже если она похудела до неузнаваемости… даже если до сих пор ее тело ощущалось странно чужим, странно тяжелым… даже если после всего Вонен снова захочет уйти, раствориться, исчезнуть              НЕТ!              Хисын тяжело сглотнул и прижался лбом к ладони Вонен. С их соединенных пальцев упало несколько капель теплой воды и глухо разбилось о мраморную плитку. Нет, он никогда, НИКОГДА не позволит ей больше уйти. Она восстановится, возьмет под контроль распространение болезни, Хисын, быть может, станет умолять ее вернуть опухоль себе, и она не послушается, но в то же время Хисын сделает все возможное — как, вероятно, и невозможное, — чтобы Вонен больше никогда бы не смогла от него уйти. Сейчас он не станет давить на нее чувствами, пока она утопает в своих, но сразу же, как только она скажет… признается, что чувствует себя лучше, что ее тело снова подчиняется лишь ей одной, Хисын откроет ей всю правду: он поведает ей обо всем, что могло терзать ее в прошлом, и попросит прощения за всю ту боль, что когда-то причинил…              Полотенце вновь медленно скользнуло по ее телу — будто и не было этой короткой передышки. Вода тихо колыхалась из стороны в сторону, ударяясь о гладкие керамические стенки ванны успокаивающим плеском; горячий пар поднимался тяжелыми и мутными клубами, оседая влагой на зеркалах, мраморной плитке и влажных волосах Хисына, прилипших к его взмокшим вискам. Несмотря на весь ужас последних дней, на непрекращающийся страх за ее жизнь, на животную боль от осознания того, насколько хрупкой и истерзанной она сейчас казалась, Хисын с пугающей ясностью почувствовал то знакомое, что всегда заставляло его презирать самого себя. Его руки все еще касались ее тела. Вода медленно стекала по бледной коже Вонен, собираясь прозрачными каплями в углублении острых ключиц и затем скользя ниже, очерчивая только им известный путь прямо к груди, скрытой за намокшим полотенцем. Ты просто животное, Ли Хисын, хотел бы сказать он сам себе. Грязное, глупое, погрязшее во грехе животное, собачий ты король.              Но чем сильнее он пытался задушить в себе это напряжение, тем отчетливее оно проступало в каждом движении его рук. Вонен не могла этого не почувствовать: даже сквозь поверхностный сон она смутно ощутила, что что-то изменилось — так люди ощущали приближающуюся грозу по изменившемуся воздуху. Вонен не осмелилась открыть в это мгновение глаза, но и без того ей сделалось ясно, что Хисын солгал ей, когда сказал, что не будет смотреть. О нет, его взгляд она ощущала предельно отчетливо — тот самый взгляд, который он так отчаянно пытался удержать в стороне от ее тела и который все равно снова и снова возвращался к ней.              Хисын придержал ногу Вонен под коленом и коснулся теплым полотенцем к бледному девичьему бедру.              Вонен вздрогнула и с шумом выдохнула, и тут же ее темные глаза широко распахнулись. До этого момента она почти полностью утопала в полусне: то проваливалась в непродолжительную дрему, то вновь ненадолго выныривала из нее, но теперь она окончательно проснулась.              В то же мгновение Хисын испуганно замер; его подрагивающие пальцы застыли у ее бедра. Несколько бесконечно долгих секунд они оба молчали и смотрели друг другу в глаза. Медленно под кожей, там же, где клубилась болезнь, разлился пугающий своей неуместностью жар, отличающийся от болезненного тления укоренившейся в ней болезни. Осторожность, с которой Хисын медленно опустил ее ногу обратно в воду, вдруг сделала все происходящее еще более невыносимым. В тишине, когда даже поверхность воды в ванной застыла в неподвижности, тяжелый удар сердца Хисына показался оглушительным — впрочем, это ведь могла вскипевшая в венах кровь Вонен врезаться в пульсирующие виски. Пальцы Хисына до сих пор сжимали полотенце, но теперь столь сильно, что побелели костяшки.              — Ты обещал, что не будешь смотреть, — прошептала Вонен, вспомнив о его обещании.              Хисын вздрогнул. В его темных глазах отразился тусклый свет.              — Верно, — так же тихо ответил он. — Но я не говорил, что не буду трогать.              — Вздумал играться? — тонкая бледная бровь Вонен изогнулась. — Завяжи глаза.              — Что? — хрипло выдохнул Хисын, несколько раз спешно моргнув.              — Завяжи, — она указала длинным и худым пальцем на лицо, — глаза.              Еще несколько секунд Хисын неподвижно сидел на стуле, рассматривая ее лицо, а затем, резко приподнявшись, ненадолго вышел из ванной комнаты. Уголки губ Вонен едва заметно дрогнули, но девушка постаралась сохранить выражение отрешенности на лице; когда Хисын вернулся, он не заметил никакой разницы, не считая, конечно, того, что Вонен совсем немного приподнялась и сильнее прижалась головой к бортику ванны. Сложив в несколько раз полупрозрачную ткань платка, Хисын быстро завязал на затылке тугой узел. Он тяжело вздохнул и опустился на стул.              Что-то тяжелое, но мягкое, будто пропитанное водой, шлепнулось на мраморный пол.              — Что ты делаешь? — хрипло спросил Хисын.              — Так ведь удобнее.              — Ты… сняла полотенце?              Ее потеплевшая рука накрыла его ладонь.              — Не мог же ты остановиться только на руках и ногах, — Вонен подсунула ему полотенце, которым он мыл ее хрупкое тело. Хисын сжал в пальцах мокрую ткань и пораженно замер.              Ослепший, он отчетливее ощущал каждое прикосновение, явственно слышал каждый звук: ускорившееся биение чужого сердца — впрочем, это ведь мог быть и его взрывающийся в венах пульс, — плеск потревоженной воды, глубокое, но хриплое дыхание Вонен. Прежде чем прикоснуться к ее телу полотенцем, Хисын слепо скользнул вверх по ее руке, добрался до плеча, зацепился за ключицы и спустился к ложбинке между грудей. Он услышал, как Вонен задержала в себе непонятный звук; наверное, для этого ей пришлось прикусить пухлые бледные губы. Хисын добрался до ее впалого живота и едва ощутимо сжал талию, а большим пальцем погладил гребень подвздошной кости.              — Боже! — от напряжения, от того, с какой силой Хисын сжал зубы, линия его челюсти сделалась отчетливой. — Вонен… — он произнес ее имя как бы одним долгим, горячим выдохом. Вонен обхватила мокрыми ладонями его приблизившееся лицо. Он задыхался прямо около ее желанных губ, но Вонен ощутимо давила на его плечи. — Когда ты восстановишься… когда скажешь, что с тобой все в порядке… обещаю, я…              Раздосадованный ее невыраженным вслух отказом, но не в состоянии так быстро отступить, Хисын сбивчиво, хрипло, с долгими паузами для того чтобы перевести дыхание, поведал ей обо всех самых тайных, самых мучительных желаниях. В то же время он обнял ее одной рукой и прижал к себе, и рубашка намокла на нем, поэтому он отчетливо ощутил ее округлую мягкую грудь. Его предельно подробный, разбитый на крошечные детали чувственный рассказ заставил Вонен поверить, что все эти годы Хисын думал лишь о ней одной, жаждал лишь ее одну, как если бы для него больше никого не существовало. Но только одного Хисын так и не сказал ей — пожалуй, самого главного, поэтому Вонен в конце концов приказала ему:              — Нет, — как и той ночью. — Остановись, Хисын, — хотя голос ее дрожал от возбуждения, да и все тело, разогретое теплой водой, пылало от его прикосновений.              И, как и той ночью, Хисын тут же ее отпустил. Он нехотя отстранился, тяжело сглотнул и медленно провел мокрой ладонью по волосам, зарываясь в густоту и болезненно оттягивая локоны. Через минуту Хисын снова стал удивительно спокойным, хотя Вонен видела, что его плечи все еще напряженно двигались или пальцы, сжимающие полотенце, подрагивали; однако Хисын насильно заставил себя вернуться к прежней осторожной сдержанности. Так и не сняв повязки, он помог Вонен вымыть волосы, аккуратно поддерживая ладонью ее затылок; порой он едва касался кожи лишь кончиками пальцев исключительно по необходимости, только лишь затем, чтобы помочь ей удержаться на воде или смыть остатки мыла, — однако после каждого такого прикосновения они оба: и он сам, и Вонен, — ненадолго задерживали дыхание.              Впрочем, больше этого сумасшествия не повторилось.              Но этой ночью Вонен так и не смогла уснуть.       

***

      На доске из красной древесины, покрытой уже облупившимся лаком, на пересечении прямых линий расположилось несколько черных и белых камней округлой формы. Так как была очередь Вонен ходить, Хисын, откинувшись на спинку кресла, скучающе разглядывал безоблачное небо, повернув голову в сторону панорамного окна. Тяжелое послеполуденное солнце лениво проникло в темную комнату. Редкие ветер колыхал тонкие светлые занавеси, бесшумно взметающиеся в нагретый воздух.              Вонен не торопилась: в течение нескольких минут она задумчиво изучала расположение камней на доске, время от времени постукивая белым камушком по подбородку; ее длинные ресницы слега подрагивали, а губы то сжимались, то вновь расслаблялись, как если бы девушка молчаливо вела спор с собой. Хисын обыграл ее уже три раза, так что Вонен оказалась глубоко оскорблена этим и параллельно с рассуждением о том, куда все же поставить фишку, вынашивала план мести.              — Радует хотя бы то, что мои интеллектуальные способности не пострадали, — хмыкнула девушка, не отрывая внимательного взгляда от доски. — Вот только я до сих пор не научилась нормально играть в го.              Ее голос, все еще немного тихий после недавнего приступа кашля, временами еще чуть надломленный, прозвучал необычайно живо.              — Ну, по сравнению со мной, опыта у тебя, вероятно, слишком мало, — ответил Хисын и встретился с ней взглядами. — Старики-хранители обожают обсуждать что-нибудь за партией в го. Будь это шахматы, я был бы уже гроссмейстером. Пожизненным.              — Где же твоя скромность, Хисын? — мягко хихикнула Вонен.              Но он ей не ответил. Увидев ее нежную улыбку, он замер на месте, не в силах отвести от нее взгляда. Он не сразу осознал, что больше не слышит в ее дыхании того страшного хрипа, который преследовал его последние недели даже во сне. Вонен больше не дрожала от слабости после нескольких шагов, дающихся ей с огромным трудом, не задыхалась от каждого лишнего слова. Притаившаяся, все еще опасная, похожая на тлеющие угли под слоем золы болезнь оставалась где-то глубоко внутри нее — девушка не сможет так просто от нее избавиться, — но теперь Вонен хотя бы выглядела как и прежде, а не полупрозрачной тенью, медленно угасающей у него на глаза.               Просачивающийся сквозь распахнутые панорамные окна свет солнечными бликами отразился на изумрудных украшениях Вонен: на ее тяжелом колье с крупным камнем, покоящимся в ложбинке между ключицами, коротких серьгах, на нескольких кольцах, украшавших длинные пальцы. Немного раньше Вонен накрасила губы помадой бледно-клубничного оттенка, а длинные густые ресницы подзавила несколькими слоями черной туши. Да, может, кожа ее лица все еще не потеряла мертвенной бледности и болезненной серости, а под глазами оставались едва заметные тени усталости, но на ее щеках расплылся едва заметный румянец — такой же тусклый, полупрозрачный, будто весенний цвет впервые после продолжительной зимы коснулся обледенелых ветвей. Ее когда-то тусклые, подернутые сизой дымкой глаза теперь напоминали насыщенно темный кофе с едва заметной пенкой по краям чаши.              — Ты красивая, — выдохнул Хисын, не сразу осознав, что именно он сейчас сказал.              Вонен собиралась поставить на кресте из пересеченных линий белый камень, но пораженно застыла на месте и взглянула на сидящего перед ней вампира.              —… Н-наверное, это потому, что ты восстанавливаешься? — нервно продолжил Хисын, но все, что он говорил дальше, лишь бы отмахнуться от чувства стыда, лишь сильнее заставляло Вонен хмуриться. — Я не имею в виду, что ты была некрасивая, когда… м-м… пересадила в себя мою болезнь, даже тогда я смотрел на тебя и думал, что ты все еще красива, но, гм… красота — это не что-то, что я в тебе ценю, то есть… о нет, это прозвучало слишком неправильно, нет… я не придаю твоей красоте значения, верно, да… — он вцепился в волосы и уронил лицо на стол между ними. — Я не хотел сказать, что твоя красота для меня ничего не значит, наоборот, она значит, но не поэтому я… Нет, подожди, это опять прозвучало неправильно…              — Хисын, — позвала Вонен.              — Я идиот, верно?              Он не услышал ее ответа ни через минуту, ни через две, поэтому осторожно приподнял голову и исподлобья взглянул в ее сторону — и увидел то, во что не мог поверить: Вонен! переставляла! на доске! его! камни! Его хватило только на то, чтобы совсем уж по-детски воскликнуть:              — Так нечестно!              — Попробуй как-нибудь сделать так же с хранителями, посмотрим, что они тебе скажут, — она переставила последний из черных камней и, улыбнувшись, сказала: — Я, между прочим, победила! И теперь требую награду!              — Как… что… каким образом? И почему я не получил награды?..              — Ну смотри, — она принялась загибать пальцы: — В первый раз ты мне напомнил правила игры, во второй раз была тренировка, а в третий раз тоже была тренировка…              — Почему тогда сейчас не тренировка? — перебил ее Хисын.              — Потому что я победила!              Хисын хотел было поспорить с ней, но внезапно осекся: он увидел, что Вонен, тихо рассмеявшись собственной победе, вдруг едва заметно побледнела. Улыбка все еще оставалась на ее губах, однако пальцы, державшие камень, дрогнули, а дыхание на короткий миг застыло, как если бы внутри грудной клетки вновь кольнуло что-то острое. Это продлилось всего секунду, и, возможно, кто-то другой даже не заметил бы, но не Хисын.              — Вонен?.. — тихо позвал он.              Она тут же выпрямилась и поплотнее закуталась в шерстяной платок, накинутый на плечи.              — Все в порядке. На чем мы остановились? Ах, точно, награда… Раз уж я обыграла тебя только лишь сейчас, думаю, моей наградой может стать ответ на любой вопрос? — предложила девушка, украдкой взглянув на Хисына.              — Есть такие вопросы, на которые я при всем желании не могу дать ответа, — предупредил он.              — Это какие же?              — Существуют ли призраки? Есть ли жизнь после смерти? Какие теории заговора на самом деле реальны? Был ли Христос? Вставлял ли он в свои проповеди таргетированную рекламу? Какие методы преподавания минимизируют количество психологических травм при обучении ребенка? А был ли мальчик? Что, если…              — Достаточно, — Вонен выставила руку. — Давай ограничимся теми вопросами, на которые ты точно сможешь дать ответ.              Хисын пожал плечами.              — Я слушаю.              Но Вонен не спешила спрашивать. Она задумчиво взглянула на него в ответ, а затем скользнула взглядом по освещенному пространству его спальни. В помещении находился самый минимум мебели: двуспальная кровать, книжный шкаф, два кресла у потухшего камина да невысокий стол между. На полу лежал ворсистый ковер, а на стенах висело несколько репродукций картин. Одна из стен представляла собой сплошные панорамные окна, ведущие на не особо большую террасу. Но что Вонен удивило впервые и удивляло по сей день, так это зеркальный потолок. Именно о его функции и назначении она и спросила у Хисына.              Мужчина безразлично поднял глаза к потолку.              — Не я занимался ремонтом этой комнаты, а предложил Даниэлю поэкспериментировать. Он сказал, что раз уж комната все равно слишком маленькая, можно визуально расширить пространство именно за счет зеркального потолка. А по мне, так и без такого потолка комната была нормальной, не знаю, что ему не понравилось.              — Наверное, он надеялся, что ты будешь водить сюда девушек, — предположила Вонен, но несмело добавила: — И они будут… ну… видеть себя…              Она не осмелилась посмотреть на него, но почувствовала его внимательный взгляд. Неожиданно ей стало так жарко, что она невольно сбросила с плеч шерстяной платок. Что, дурочка, других вопросов не нашлось?              — К твоему сведению, ты — первая из девушек, кто оказался в пространстве, которое я могу назвать своим домом, — послышался тихий голос Хисына. — И первая, кто оказался в моей спальне и… и даже в моей постели.              Вонен вытолкнула из себя вопрос быстрее, чем могла его осмыслить:              — У тебя никого не было? — смущение разлилось под кожей горячей волной. Даже кончики ее ушей покраснели, однако это увидел один лишь Хисын.              — Нет.              —… Нет? — недоверчиво спросила Вонен и осторожно посмотрела в его сторону.              — Нет.              — Ни разу?              — Никогда.              Вонен опешила, не в силах это переварить.              — Ты столько времени кого-то ждал?              Хисын быстро, на выдохе шепнул, глядя ей прямо в глаза:              — До сих пор жду.              Но ведь он уже как минимум два раза как будто бы… Но нет же, нет, не мог же он столько лет ждать лишь ее одну… Наверное, он собирался воспользоваться Вонен просто потому что устал ждать… Или он просто не мог отыскать другую чистокровную вампиршу… Вонен с сомнением взглянула на него в ответ, и Хисын улыбнулся:              — Что? Я кажусь тебе неверным?              — Скорее странным, — нехотя призналась она. — За это время даже я уже успела побывать замужем.              Хисын нехорошо прищурился. Его в одно мгновение охватило раздражение и из-за того, что Вонен откровенно собой пренебрегла, и из-за того, что она напомнила ему, что когда-то давно вышла замуж за Сонхуна. Нужно было попросить Сону стереть все ее воспоминания об этом браке…              — Что значит «даже ты»?              — Гаыль как-то однажды сказала мне: «Дурочка Вонен смогла выйти замуж только потому что браки заключались по расчету, а не по любви. Если бы не давние вампирские традиции, никто бы на тебя даже не взглянул».              — Много ли сама Гаыль знала о браках, заключенных по любви? — едко усмехнулся Хисын. — Может, я и удивлю тебя, но ее муж, за которого, как она, вероятно, думала, вышла по великой любви, женился на ней только из-за обещания моего отца помочь ему с продвижением по карьерной лестнице. Она вообразила себе то, чего на самом деле не было. Сладкая получилась ложь, никто ведь до сих пор не догадался.              Ресницы Вонен дрогнули, и девушка отвернулась. Она сжала в бледных и длинных пальцах мягкий бархат подлокотников и неуверенно спросила:              — Откуда тебе это известно?              — Не по своей воле мне приходилось много с ней общаться.              — И что еще… ты знаешь?              Хисын хотел бы ей ответить: я знаю, что когда-то давно смалодушничал и пообещал тебя спасти, а потом бросил; знаю, что от едкой злости, от ревности и ненависти к Сонхуну — ведь он твой муж! — заточил его в Рубиновой пустоши; знаю, что, если бы не я, ты бы никогда не пережила столько горя...       Но Хисын молчал так долго, что Вонен невольно обернулась и несмело оглядела его побледневшее лицо.              — Я знаю, что семьдесят лет назад и Гаыль, и я умирали от каннибализма, — быстро проговорил Хисын не своим, а каким-то глухим, как эхо в глубоких пещерах, голосом. — К тому моменту она уже год как находилась в Рубиновой тюрьме, а я работал на отца и продолжал расследование того дела, связанного с ее мужем. Как, вероятно, и она, я уже был на последней стадии этой болезни. Я умирал и уже практически не оставался в ясном сознании. Она, наверное, тоже, и все же все это время я необоснованно считал, что это именно она спасла меня тогда.              Хисын закрыл глаза, а когда открыл, его радужка полностью заполнилась чернильной мглой. Он услышал, как к его рабочему кабинет приблизились шаги Даниэля, но все же решился спросить, пока еще было время:              — Это ведь была ты, Вонен, верно? Ты заключила сделку с моим отцом и в обмен на жизнь Гаыль спасла меня, не правда ли? Но тогда ты еще не владела той силой, что есть в тебе сейчас, и на тебе не было украшений Изумрудного рода, а значит, ты не провела обряд до конца, и все же пережила то же самое: ты ослабла, измучилась — и все же ушла в Рубиновую пустошь, а когда у тебя не получилось отнять силы у мертвой Гаыль, ты сбежала…              И попала в тот лагерь смерти… из-за меня… из-за того, что тебе пришлось спасти мне жизнь… Но Хисын прикусил язык и силой заставил себя замолчать. В то же мгновение в дверь постучали, и Даниэль вошел в спальню. Даже если он и почувствовал витающее, как сигаретный дым, напряжение в комнате, он посчитал, что это не имеет значения. Остановившись на входе, он позвал Хисына:              — Господин…              — Уйди, — резко приказал мужчина, буравя взглядом затылок Вонен. Он видел, что ее плечи дрожали. Одну руку она, по всей видимости, прижимала к губам.              — Это ваш отец.              Напряжение не просто застыло в воздухе — оно вмиг заморозило само время. Хисын до побелевших костяшек пальцев сжал подлокотники кресла, и взгляд его наполнился холодной суровостью. Вонен так и не обернулась. В комнате уже начинало темнеть: за панорамными окнами вечер медленно заливал небо густой синевой, и только полосы тусклого золотого света еще цеплялись за края тяжелых облаков.              — Он здесь? — спросил Хисын и поднялся с кресла, не сводя глаз с притихшей Вонен.              — Нет, он просит вас к себе.              — Что-то срочное? Неужели не может подождать?              — Мне показалось, — Даниэль осекся. — По голосу мне показалось, что он в ярости.              — Правда? — с издевкой спросил Хисын. — Я тоже, как видишь, не в лучшем расположении духа, так что пусть не рассчитывает увидеть доброго пасынка, — едкая, кислая желчь так и сквозила в его голосе, но когда Хисын попробовал обратиться к Вонен, в нем снова прозвучала щемящая нежность: — Если что-то произойдет, пока меня не будет, позвони мне. Я рассчитываю, что приступов больше не повторится, но если ты почувствуешь, что теряешь сознание, выйди к прислуге и попроси помощи — я тут же вернусь. И, пожалуйста…              Не услышав продолжения, Вонен обернулась. Ее глаза покраснели из-за непролитых слез, и Хисын почувствовал, как его разбитое сердце судорожно вздрогнуло.              — Пожалуйста, когда я вернусь, скажи мне правду.              На несколько секунд между ними повисла странная вязкая тишина. Вонен горько улыбнулась:              — Мне кажется, ты первым должен мне признаться. В конце концов, я утаила правду лишь об одном, а ты задолжал мне несколько действительно важных историй…              Хисын коротко кивнул, затем, будто с силой оторвав себя от того места, на котором стоял, стремглав вышел из комнаты. Даниэль бросил недоуменный взгляд в сторону девушки, прежде чем последовать за господином. Вонен еще несколько медленных ударов собственного сердца просидела неподвижно в кресле, прислушиваясь к настигшей ее тишине. Затем она поднялась, поправила шерстяной платок на плечах и, подойдя к панорамным окнам, не спеша закрыла их один за другим. Во взгляде Вонен проступила напряженная сосредоточенность. Впервые она оказалась наедине с собой, в спальне Хисына, и слова Сону тут же вспыхнули в ее голове. Ее взгляд скользнул по маленькой комнате, излишне скромной и пустой, а потому подозрительной.              Вонен отошла от окон и осторожно двинулась вперед. Ее тело до сих пор отзывалось слабостью после перенесенной болезни: ноги быстро наливались тяжестью, дыхание временами становилось учащенным, а внутри грудной клетки все еще пряталась тупая, ноющая боль. Однако прямо сейчас Вонен не обратила на это никакого внимания: напряжение, медленно разливающееся под кожей, вытесняло и усталость, и страх.              Она начала с изучения книжных полок. Переставила местами толстые собрания сочинений. Прощупала пальцами темное дерево в поисках неясных выступов, скрытых механизмов, возможных рычагов. Затем повернулась к столу и пошарила рукой под столешницей. Перевернула кресла и примяла бархатные спинки. Залезла даже в потухший камин, но и там ничего не нашла, лишь только испачкала пижаму. Вонен умудрилась проверить пространство за немногочисленными картинами, хоть и понимала, что Хисын никогда бы не стал прятать что-то столь очевидным способом. В конце концов она упала на кровать, думая о том, не вспороть ли матрас.              Ничего.              А Сону был уверен, что Вонен поймет, где ей следует искать. Разглядывая перевернутую комнату в отражении зеркального потолка, Вонен сильнее хмурилась: она неторопливо исследовала каждый угол небольшой спальни, каждую подозрительную деталь. Как можно было что-то спрятать в этом небольшом пространстве, практически лишенном мебели? Оттолкнувшись от матраса, Вонен подошла к стене и провела ладонью по холодной поверхности, прислушиваясь к звуку собственных прикосновений, но камень отозвался глухо и ровно: никаких пустот внутри не было. Вонен обернулась и вновь осмотрела комнату. Да где же, где?.. Зеркальный потолок, двухспальная кровать, два кресла у камина, столик между, деревянная доска для игры в го, книжный шкаф — одна сплошная пустота, но где же, черт возьми, где?.              Ее взгляд опустился. Босыми ногами Вонен утопала в ворсистом ковре; она машинально пошевелила пальцами и тут же замерла. Некоторое время она просто смотрела на плотный ворс, а в голове один за другим из какой-то неизвестной глубины всплывали картины давнего прошлого — столь далекого, что казалось, будто это произошло в прошлой жизни, а, быть может, и вовсе не с ней. Сердце Вонен тяжело ударилось о ребра. Один раз, другой, пока не зашлось галопом. Стремительно опустившись на колени, девушка вцепилась в край ковра, и ткань тяжело зашуршала по полу; под ним, как, впрочем, и во всей комнате, оказался точно такой же темный ламинат.              И кое-что еще.              Вон там, вдалеке, в темноте приподнятого ковра, практически у ножки кровати. Вонен с трудом перевернула ковер и подтолкнула его, пока не добралась до на первый взгляд неявного углубления в полу. Она провела дрожащей рукой по ламинату и нащупала металлическое кольцо, будто бы впечатанное в это углубление. Потянув за кольцо, она не сразу приподняла часть пола, квадрат тяжелой дверцы; рыкнув, будто застигнутое врасплох животное, Вонен надавила плечом на дверцу, пока не заставила ее опрокинуться на другую сторону; в вечерний воздух взметнулся столп серебристой пыли.              Вонен откашлялась, несколько раз махнув рукой перед собственным лицом, разгоняя чешуйки кружащейся пыли, а затем опустила взгляд. Вниз вела длинная лестница, теряющаяся в могильной темноте — все равно что спуск в гробницу, а может, и в дантовский ад. Впрочем, в далекой молодости Вонен без какого-либо страха точно так же спускалась в подвал вампирской академии, и никто, кроме Хисына, не знал об этом укромном месте; если бы однажды замок на двери защелкнул за ней, Вонен навсегда оказалась бы погребена в пыльном, темном и холодном подвале.              Придерживаясь стены, Вонен медленно спускалась по лестнице в чернильную мглу. Лишь потом, уже стоя у сенсорного экрана — единственного источника света в этой темноте, — она подумала, что, вероятно, следовало хотя бы прикрыть за собой дверцу, но тут же пришла к выводу, что это было бессмысленно: ее действия и без того оставили в спальне Хисына явный бардак, и мужчине хватит одного лишь взгляда, чтобы верно определить, где находилась Вонен; вернее, в какой вопиющей близости от его тайны.              Сенсорный экран был точно таким же, как на входе в комнату, в которой Хисын коллекционировал украшения Изумрудного рода. Ее дрожащий палец замер над первыми цифрами. Невообразимо долго она вот так, не шевелясь и даже, казалось, не дыша, простояла у края стены, разглядывая сенсорный экран. Время утекало сквозь пальцы, Хисын, вероятно, должен был вернуться с минуты на минуту, а Вонен все никак не могла отыскать в себе хоть сколько-нибудь смелости. У нее имелась лишь одна попытка, и она не могла ошибиться.              Дата рождения единственной любви всей его жизни.              — Но кто?.. — вслух прошептала Вонен. — Кто мог быть?.. — она несмело сказала: — Гаыль?.. — но тут же вспомнила, как Хисын отзывался о ее сестре: ни о какой любви здесь не могло быть и речи, он, вероятно, скорее ненавидел ее, чем хотя бы просто терпел. Но тогда кто же, кто?.. Кого он мог любить? Или, вернее будет сказать, кого же он мог любить, если не Вонен?..              Какой-то поднявшийся из глубины ее тела отчаянный рывок заставил ее поспешно ввести на экране несколько цифр, сложившихся в ее собственную дату рождения. Экран замерцал, на мгновение погас, а затем прямо посередине показалось крутящееся колесо — шла идентификация. Вонен зажмурилась, не в силах поверить, что через мгновение — длящееся, впрочем, целое столетие, а то и больше, — она наконец-то узнает… узнает то, о чем не смела даже предположить…              Из сенсорного экрана раздался писк.              В следующее мгновение механический голос негромко известил:              — Добро пожаловать, господин Ли Хисын.