Король крови и рубинов

ты вся,

      до ресниц и точек —

      причина того, что я жив

джио россо

             Они не разговаривали в течение часа — с тех самых пор, как сели в машину и выехали с территории национального театра. В салоне было тихо и темно, лишь насыщенно синий свет приборной панели выхватил из ночной мглы очертания их застывших лиц да изредка внутрь пробирались будто водой разбавленные лучи уличных фонарей. Не было никакого напряжения между ними, какой-то, быть может, недосказанности, однако Хисын отчетливо ощущал, что что-то неожиданно изменилось: уходя от него в самом что ни на есть радостном расположении духа, Вонен вернулась меньше чем через полчаса лишь мрачной тенью самой себя. Весь оставшийся вечер она быстро отвечала на его немногочисленные вопросы и старательно избегала внимательного взгляда, но в то же время на небольшом диванчике она уселась прямо рядом с ним, прижав оголенные, сведенные вместе колени к его бедру.              Даже сейчас, сидя в его машине, Вонен случайным (впрочем, быть может, и нет?) образом прижалась ногами практически к рычагу, и всякий раз, когда Хисын переключал скорости, часть его ладони ненароком скользила по бледной и мягкой коже. Но Вонен нисколько не реагировала на эти осторожные прикосновения. Однако и позы она тоже не меняла, — лишь смотрела вперед, на петляющее тело дороги, подсвеченное дальними фарами. Невозможно было понять, о чем именно она думала. В конце концов Хисын просто сдался: ему показалось, настроение девушки сильно изменилось, и все же он не мог понять, что именно произошло за то время, что она отсутствовала. Он лишь мог предполагать.              Съехав на узкую дорогу, ведущую к подземной парковке, Хисын несмело спросил:              — Все в порядке?              Вонен не думала ни секунды:              — Да.              Вампир бегло оглядел ее неподвижное тело. Он прекрасно понимал, что она врет. И именно потому, что он это хорошо понимал, он хотел выяснить, почему Вонен это делала.              — Ты слишком молчалива, — как бы между делом заметил он.              — Устала, — выдохнула Вонен, однако голос ее был тверд. Она будто пыталась сказать: хватить насаждать своими глупыми вопросами и замечаниями. Будто и не было между ними в покрытой мраком театральной ложе никакой вспыхнувшей искры…              Хисын решил, что он не станет упорствовать. Припарковав машину, он поспешил раскрыть дверь со стороны девушки и протянуть ей руку; от поддержки девушка не отказалась. Она вообще казалась теперь удивительно послушной и в то же время холодной, будто отстраненной от него, закрытой невидимой стеной. Могло ли возвращение так сильно повлиять на ее настроение? Неужели с этим домом у нее остались только самые мрачные ассоциации? А с самим Хисыном? Был ли он все еще ей противен?.. Но ведь если бы она до сих пор его опасалась — его самого или его прошлого, без разницы, — она бы просто сказала, что не хочет возвращаться, и Хисыну, хорошо помнившему о том, что он сам же предложил ей свободу, не осталось бы ничего другого, кроме как смотреть вслед ее удаляющейся фигуре. Он обещал ей свободу и не стал бы сомневаться в ее выборе. И все же она сама, без какого-либо давления с его стороны, последовала за ним…               В лифте Вонен молчаливо стояла рядом с ним, но обхватив себя руками, как если бы ей было холодно (что, впрочем, глупо, ведь их бессмертные тела просто не воспринимали никаких температур), и пусто глядела себе под ноги. Она не злилась, не хмурилась, но и той игривости в ней тоже больше не проскальзывало — в это мгновение она ничем, казалось, не отличалась от иллюзии, навеянной главой Сапфирового рода. Все то время, что они поднимались на лифте, Хисын неприкрыто разглядывал ее в отражении зеркал. Колье, которое он ей подарил, Вонен так и не решилась надеть, и теперь оно лежало в бархатном футляре, который Хисын с силой сжимал в руках. Казалось, ей уже было совершенно не интересно, что станет с этим украшением.              В просторной гостиной, полной света, их встретил Даниэль. Он сидел в одном из кресел и, видимо, до их прибытия что-то смотрел в планшете.              — А она что тут?.. — начал было он, но и ему в это мгновение почудилось, что Вонен не станет ему отвечать. Привстав, он отложил планшет и хмуро взглянул на господина. — Весьма… неожиданно. Купили на аукционе? Или на улице подобрали?              Пропустив его колкие слова мимо ушей, Вонен обратилась к Хисыну:              — Я устала. Хочу помыться и лечь спать. Моя комната все еще там?              — Я хотел бы кое-что тебе показать, — спешно ответил Хисын. В его голосе послышалась странная неуверенность.              — Спать?.. — едва слышно фыркнул Даниэль. — Ты серьезно спишь каждый день? — он обратился напрямую к вампирше. — То есть каждую ночь?..              Вонен скользнула по нему отсутствующим взглядом.              — Ты тоже тут? — спросила она, и в то же мгновение Даниэль, топнув ногой, собирался подойти к девушке, но Хисын остановил его одним лишь грозным взглядом. Тяжело дыша от гнева, Даниэль усмехнулся и врезался ладонями в собственную талию — положение его рук стало похоже на «елочки» в текстовом документе. Не обращая никакого внимания на мальчишку, Вонен смотрела прямо на Хисына. — Что-то серьезное? Может ли оно подождать до завтра? Или, по крайней мере, пока я не помоюсь и не сниму это платье? И эти каблуки… И корсет… И прическа…              Хисын улыбнулся, и в это мгновение Даниэль подумал, что Вонен, вероятно, была от рождения слепа, раз уж она не могла до сих пор заметить, с какой нежностью вампир разглядывал ее в ответ. Но у Даниэля имелось небольшое преимущество: он просто хорошо знал, что на самом деле чувствовал Хисын. К сожалению, пока Вонен сама этого не выяснит, она будет снова и снова списывать заботливое отношение короля на его, вероятно, комплекс вины.              — Я не тороплюсь, — признался он. — Я ждал много лет, чтобы показать тебе это, так что ничего страшного не случится, если придется подождать еще одну ночь.              — Спасибо, — девушка отступила. Они прикоснулась к белоснежному лбу и свела брови. — Голова болит.              — Иди, — шепнул Хисын ей в спину. — Отдохни и возвращайся.              Комната Вонен — одна из немногих во всем огромном доме, которую невозможно было прослушать чутким, острым вампирским слухом. Хисын специально спроектировал комнату подобным образом. Во-первых, он пытался сохранить для Вонен иллюзию уединения, даже если в первые месяцы она воспринимала это как заточение в тюрьме; он просто не хотел, чтобы Вонен, за много лет в бегах привыкшая к одиночеству, сбежала тут же из-за того, что вся ее жизнь оказалась бы у Хисына прямо на ладони. Если бы она могла пожаловаться в какую-нибудь вампирскую контору, то наверняка ее письмо начиналось бы с жалобы на то, что Хисын подслушивает каждое ее действие. Во-вторых, и Вонен, в свою очередь, находясь в своей спальне, ничего не могла знать о том, что происходило в других комнатах. Она не могла подслушать разговоры или, например, выловить из нескончаемого потока человеческих голосов брань Даниэля, или же совершенно случайно выяснить, что в едва различимых стонах, доносящихся со стороны рабочего кабинета Хисына, нередко тонуло ее собственное имя…              Именно поэтому и сейчас, оказавшись в своей спальне, она не смогла бы услышать, как Даниэль закричал от боли.              Вмиг его лицо раскраснелось, и из носа потекла густая, темная кровь. Вены на его лбу распухли, как если бы под тонкой кожей клубились змеиные тела, а искривленные губы задрожали. Не в силах протолкнуть хоть немного воздуха в глотку, Даниэль вскинул руки и расцарапал шею до отчетливых отметин. Широко раскрытыми глазами он посмотрел на все такого же спокойного Хисына — вампир безучастно глядел на его бессмысленные попытки позвать на помощь: из-за опустевших легких Даниэль не мог издать ни звука. Полукровке показалось, будто чья-то невидимая, но сильная рука сдавила его шею — удивительно, как до сих пор при таком-то напряжении не хрустнули позвонки. Но наказание закончилось, и Даниэль рухнул на пол, сжимая в подрагивающих пальцах мягкий ковер. Кровь вперемешку со слюнями стекала с уголков его потрескавшихся губ.              — Даниэль, знаешь ли ты, что такое депривация сна? — бесстрастно спросил Хисын.              Из-за долгого напряжения капилляры в глазах полукровки лопнули. Даниэль с трудом приподнял голову и едва заметно покачал ею: нет. Нет, он понятия не имел, что такое депривация сна. Честно говоря, он, вероятно, не хотел бы и дальше этого знать.              Хисын продолжил:              — Мне помнится, еще в прошлом веке кто-то установил рекорд бодрствования: человек не спал в течение одиннадцати суток. Эксперимент проводился добровольно при непосредственном участии знающих людей и закончился вполне оптимистично. Представляешь, что значит не спать одиннадцать суток? — Хисын цокнул. — Для человеческого организма это огромное испытание. Для человеческого мозга и вовсе пытка. Но мы — вампиры. Чистокровные могут не спать месяцами, однако недостаток сна мы восполняем употреблением крови. Поэтому для нас, вампиров, этот рекорд в одиннадцать суток лишь глупая шутка.              Неожиданно Хисын прозвучал не просто серьезно, а крайне холодно.              — Но если лишить чистокровного вампира крови? — он медленно двинулся вдоль одной из стен в гостиной. Даниэль уткнулся окровавленным лицом в мягкий ковер. — Или, что еще хуже, довести вампира до состояния крайнего истощения? Отнять силу… способности… этого можно добиться не только голодом. Однако признаюсь, что от продолжительного голодания многие из нас просто сходят с ума. И вот представь, что в этот момент — в момент, когда истощенный голодом вампир не может воспользоваться всеми преимуществами бессмертного тела, — ты связываешь его, но все еще боишься… тебе нужно что-то, что еще сильнее ослабит вампира… и понимаешь, что, наверное, нет ничего лучше, чем напрочь лишить его сна.              Хисын остановился и обратился к Даниэлю:              — Как думаешь, сколько может протянуть оголодавший вампир, насильно лишенный сна?              Даниэль вздрогнул и попытался приподняться, чтобы шепнуть в ответ:              — Я не знаю.              — Ты и не должен знать, ты должен предположить.              Даниэль с огромным трудом, с громким кряхтением уселся на колени. Он почувствовал, как туго стянуло кожу на лице там, где уже подсыхала кровь. Это было не первое наказание, пережитое им, и не самое, пожалуй, суровое, однако он до сих пор не мог понять, в чем же провинился сейчас и почему Хисын так холодно взирал на него в ответ. Что-то произошло за тот недолгий разговор, и Даниэль судорожно пытался вспомнить, что же он сказал… что-то ведь про сон, верно, раз уж Хисын спросил его о депривации сна…              — Я жду, — надавил Хисын.              — Это Вонен… — попытался спросить Даниэль, но Хисын его тут же остановил.              — Без комментариев.              Даниэль опустил голову. Он уже и забыл, какой там был на самом деле вопрос. Что-то о времени, которое сможет выдержать оголодавший и обессиленный бессонницей вампир. После кратковременной пытки его сознание работало с трудом, однако Даниэль принялся высчитывать: он хорошо знал, что Хисын бодрствовал уже в течение нескольких лет, но недостаток сна ему компенсировала кровь; может, вампир и выглядел совершенно уставшим — сказывалась, в конце концов, его неизлечимая болезнь, — тем не менее в сон его не клонило; как он мог заметить, Вонен спала столько же, сколько и люди, и при этом каждую ночь, что было нетипично для чистокровных, способных бодрствовать в течение месяца или даже года; отец Даниэля, глава Сапфирового рода, не спал десятилетиями, но он купался в свежей крови молодых…              Не придя ни к какому выводу, Даниэль ответил наугад:              — Полгода.              — Три года, — тут же сказал Хисын. — При условии, что время от времени какую-то еду все-таки удается съесть.       Даниэль испуганно взглянул на вампира.              — Как же вы это высчитали?              — Как и многие научные открытия, это тоже стало случайностью, — мрачно ответил Хисын и скрестил руки на груди. — Горькой, болезненной случайностью…              И эта случайность каким-то образом касалась Вонен, безошибочно определил Даниэль.              — Ослабшая от недостатка сна, оголодавшая вампирша, все еще не способная умереть… — прошептал Хисын и до треска сжал бархатный футляр, в котором покоилось украшение. — Ценнее товара и не придумаешь. Ее с таким трудом усмирили — будет грустно, если ей удастся сбежать. Она одна заменит всех! — лицо Хисына, несмотря на издевательскую торжественность его голоса, казалось посмертной маской, отлитой из гипса, неподвижной и неживой. — Скольких же человеческих женщин для утешения она одна сможет заменить! Да, может, чтобы сильнее ее укротить, придется лишить ее рук и ног, срезать веки, лишь бы она не смогла уснуть, выбить зубы, чтобы не могла укусить… А ты, ничего из этого не испытавший, смеешь еще что-то говорить?..              Даниэль уже ничего не спрашивал: ему наконец-то стал понятен смысл свершившегося наказания. Хисын хотел было еще что-то добавить, но не смог; его едва не трясло от злости. Сколько бы ни прошло лет, он все никак не мог избавиться от этих воспоминаний; он надеялся, что со временем хотя бы эти чудовищные картины истлеют, как старые фотографии, покроются туманом забвения, и Хисыну останется лишь помнить факт случившегося — да, это когда-то произошло, но осталось в прошлом и никогда уже не повторится, — но ничего не забывалось. Он всегда будет помнить, как одна лишь его ошибка довела Вонен до подобного…              Хлоп!              Это закрылась дверь.              Неясный, расплывчатый стук приближающихся шагов утонул в мягком ворсе. Даниэль и Хисын одновременно повернули головы в сторону коридора. Остановившись, Вонен кинула удивленный взгляд на все еще стоящего на коленях Даниэля. Полукровка встрепенулся и спешно попытался стереть с лица подсохшую кровь, однако лишь сильнее размазал ее по щекам и подбородку.              — Что произошло? — недоуменно спросила вампирша у Хисына. Она снова взглянула на Даниэля. — Тебе нужна помощь?              — Ты еще даже не переоделась? — Хисын вскинул брови. Вонен действительно все еще стояла перед ними в облегающем красном платье, но белоснежной меховой накидки больше не было. Как и обуви — каблуки Вонен сменила на плоские мягкие тапочки. Очевидно, своим вопросом Хисын попытался перевести тему. Он шагнул ближе к девушке, словно бы пытаясь скрыть за широкой спиной окровавленного Даниэля.              — Я не могу снять платье, — ответила Вонен, переведя внимательный взгляд на чистокровного вампира. Она хорошо понимала, что Хисын не станет ей отвечать. — В салоне, где я брала это платье, корсет завязали сотрудницы, поэтому сейчас я не могу его развязать самостоятельно.              Хисын на мгновение опустил взгляд. Корсет плотно прилегал к узкой девичьей талии и приподнимал небольшую грудь. Ленты корсета завязывались за спиной, и нужно было иметь выгибающиеся во все стороны руки, чтобы самостоятельно развязать узлы. Тем не менее Вонен блефовала: изогнувшись, она бы смогла избавиться от корсета собственными силами, но решила, что за покупку столь дорогого во всех смыслах украшения Хисын заслужил небольшой награды: он сможет к ней прикоснуться. Она преследовала и другие цели: например, она хотела выяснить, станет ли ей противно от его взгляда или от его близости, вспыхнет ли в ней желание предложить Хисыну снять не только корсет, но и все платье, под которым не осталось нижнего белья, — она хотела понять, сохранились ли ее чувства к Хисыну такими же неизменными или же слова Сону окончательно пошатнули в ней слепую веру в него…              Но стоящий на коленях, окровавленный Даниэль в мгновение ее отрезвил. Однако же Вонен вышла к ним и не смогла придумать ничего другого.              — Хорошо, — согласился Хисын. — Пойдем.              Оставив Даниэлю футляр с украшением, Хисын последовал за Вонен в ее комнату. Несмотря на то, что весь дом, весь этаж принадлежал лишь ему одному, в комнату Вонен Хисын ни разу без разрешения не заходил, а после, когда девушка сбежала, Хисын приказал человеческим слугам лишь проводит ежедневную уборку и не закрывать комнату на ключ: он верил, что Вонен вот-вот вернется. Для Хисына ее комната оставалась запретной территорией; хотя он сам купил мебель, выбрал обои, ковры, даже одежду в огромном гардеробе, даже косметику и средства гигиены…              Сброшенные туфли оказались раскинуты по комнате. Меховая накидка, расплывшись белесой лужицей, лежала на стуле. Только в ванной комнате горел яркий свет, в спальне же было темно, к тому же Вонен закрыла панорамные окна тяжелыми шторами. На кровати лежало несколько вещей: кажется, шорты и узкий топик, — но Хисын не успел рассмотреть; наверное, в это собиралась переодеться Вонен. Прежде чем яркий свет лег на его лицо, Хисын улыбнулся. Вонен взглянула на него мгновением спустя и уже не застала той нежной, теплой улыбки на его лице — будто неясная, вызванная непонятно чем рябь прошлась по прежде безмятежной поверхности озера. Он был счастлив, что она вернулась, что ее присутствие казалось осязаемым, видимым, что теперь комната не станет пустовать и человеческим слугам не придется убираться в течение пяти минут — ведь откуда же взяться грязи, если никто здесь не живет?              Вонен перекинула густые, длинные волосы на оголенное плечо и, встав напротив зеркала в ванной, развернулась к Хисыну спиной. Она смущенно поглядела на него через отражение и прижалась низом живота к мраморной столешнице — зеркало висело прямо над черной раковиной.              — Кого бы ты попросила помочь, если бы не решила сегодня вернуться? — тихо спросил мужчина, прикоснувшись к первому узлу.              Вонен внимательно следила за каждым его действием, но сильнее всего — за изменениями на его лице. К сожалению, Хисын оставался все таким же спокойным, как и прежде.              — Может быть я и вернулась только чтобы кто-нибудь развязал мне корсет.              Хисын усмехнулся и на мгновение поймал ее взгляд.              — Значит если я помогу тебе сейчас, после ты снова захочешь сбежать. Тогда мне лучше ничего не развязывать.              Вонен следовало ответить: «Тогда я просто попрошу Даниэля», или «Вообще-то я могу тебя заставить, в твоих жилах все еще течет мой яд», или «Кажется мне, даже первый попавшийся на улице мужчина с удовольствием снимет с меня корсет», но ничего из этого Вонен не решилась сказать. Посмотрев в глаза спокойного Хисына, она разомкнула губы:              — Я не сбегу.              Она хотела бы добавить: пока не выясню, лжет Сону или же нет.              Уголки его губ едва заметно дрогнули, и Хисын опустил голову. Он с легкостью развязал первый узел. Он никуда не спешил. Его спокойное, застывшее лицо даже нисколько не изменилось. Он медленно, сосредоточенно развязывал тонкие ленты корсета, опустив взгляд на девичью талию. Вонен не сводила с него внимательных глаз. Сердцебиение его оставалось ровным, а движение крови — таким же вялым, как и всегда. Но ей это нисколько не нравилось. Это не была пустота равнодушия, как если бы Хисын ничего не чувствовал к Вонен, совсем нет, и девушка это хорошо понимала; он так хорошо скрывал свои эмоции, что, вероятно, и сам начинал верить в их отсутствие. Стараясь казаться спокойным и уравновешенным, Хисын тем самым сильнее подчеркивал, что в это самое мгновение он попросту не был спокоен и уравновешен. Он походил на уголь в протопленной печи; едва тронешь — и тут же вспыхнут искры, а минутой спустя разгорится пламя.              Как только Вонен почувствовала, что корсет немного ослаб, она подцепила ткань платья и широко раскрытой ладонью прижала к груди. Беглый взгляд все такого же будто бы отрешенного Хисына мгновенно проследил за этим движением, но тут же вернулся к паутине длинных лент. Что-то на миг всколыхнулось на дне его глаз, как темная вода в глухом озере, потревоженная всплеском рыбы. Его пальцы тягуче-медленно развязывали ленты на уровне резко выступающих лопаток. На освобожденных участках нежной, как шелк, кожи отчетливо виднелись красные вмятины — видимо, в этих местах ленты от корсета особо сильно впивались в тело. Увидев неглубокие вмятины, Хисын хрипло спросил:              — Тебе не больно?              Вонен вопросительно посмотрела на него через отражение в зеркале и приподняла брови.              Холодной рукой мужчина провел по прямой спине, совсем невесомо прикоснувшись костяшками пальцев к отчетливым позвонкам.              — Наверное, корсет был слишком туго затянут, — пробормотал он и нахмурился.              — Да, возможно, — отрешенно ответила Вонен. Она волновалась, что Хисын заметит, как по ее спине пробежались мурашки. Она поспешила добавить: — И мне не больно.              Ладонь Хисына, совсем невесомо скользнувшая по ее спине, неожиданно потянулась вверх, к вытянутой шее. Очертив пальцами изгибающуюся линию, Хисын прикоснулся к белоснежной серьге.              — Это ведь горный хрусталь, я прав? — спросил мужчина, попытавшись поймать все ускользающий взгляд Вонен через отражение в зеркале. Но девушка стыдливо опустила глаза и прикусила губы. — Все верно… Я еще в театре подумал, что мне не могло показаться: ты ведь совершенно не случайно остановила выбор именно на моем камне…              Она должна была носить украшения только из рубина, потому что когда-то давно — так давно, что, казалось, это случилось в прошлой жизни, — она вышла замуж за Сонхуна. В крайнем случае ей могли бы позволить носить украшения из изумруда, потому что это был камень ее рода. Нет, пожалуй, не столько должна была, сколько обязана. Она не имела никакого права носить украшения с камнями других аристократических родов. Более того, камни иных родов, кроме ее собственного, даже камни рода ее супруга оказывали на ее способности сильно сдерживающий эффект, и только украшения из изумруда могли подарить ей силу, беспробудно спящую внутри ее тела.              Хисын тихо шепнул ей в спину:              — Ты ведь умна, Вонен, а значит, в твоем выборе есть смысл…              Но Вонен не хотела отвечать. Был ли действительно смысл в ее опрометчивом поступке? Она верила, что сможет удивить Хисына, нет, даже не столько удивить, сколько по-настоящему его шокировать. Ведь, как и все остальные украшения не ее рода, эти серьги она могла получить и надеть только в одном-единственном случае: если бы Хисын намеревался стать ее мужем. В вампирском мире первое, что делал король, собирающийся жениться, — это преподносил своей королеве целый сундук с камнями собственного рода. Некогда так поступил Сонхун, но Вонен никогда, кроме дня свадьбы, не надевала добровольно украшения из рубина, а украшения Изумрудного рода она не носила несколько десятилетий: практически все из них были либо похищены, либо без вести пропавши.              Эти же серьги она купила на собственные деньги. Они не принадлежали Хисыну и никогда не были частью семейных украшений Хрустального рода, и тем не менее Вонен надела именно их. Хисын не мог не задаваться вопросами, потому что именно этого девушка изначально и добивалась. И если бы Хисын спросил ее раньше — может быть, еще тогда, в ложе, когда Вонен еще ничего не знала о его предательстве, — она бы честно ответила: все, что ты думаешь о моем выборе, — все правда. Но теперь в ней не осталось прежней смелости, да и все ее мысли занимали лишь слова Сону.              Вонен знала, что рано или поздно она перешагнет и эту боль.              И снова, как дурочка, не знающая никакого стеснения, преподнесет себя Хисыну, будто окровавленное мясо на алтарь для жертвоприношения. И он снова от нее, конечно же, откажется.              Хисын еще несколько томительно-долгих минут разглядывал серьги из горного хрусталя, а затем, так и не дождавшись хоть какого-нибудь ответа, вернулся к развязыванию корсета. Ему оставалось совсем немного, Вонен больше не чувствовала сильного давления на кожу, и там, где прежде корсет плотно прилегал к груди, осталась только струящаяся ткань. Вонен пришлось придерживать платье уже не ладонью, а всей длиной запястья. Прошло мгновение, и Хисын окончательно распутал длинные ленты, а корсет отложил на мраморную поверхность раковины, вытянув руки по обе стороны от Вонен и вцепившись в столешницу.              Он так и не убрал руки: Вонен оказалась прижата всем его телом. Его горячее дыхание коснулось ее затылка.              — Не уходи больше… — прошептал он и зарылся носом в ее густые волосы.              Вонен изжевала верхними зубами нижнюю губу. Что-то до предела натянутое в ее сердце едва не оборвалось в это мгновение. Сколько же боли и надежды послышалось в словах Хисына… Вонен бы никогда больше от него не ушла, она собиралась вот-вот в этом признаться, сказать, что всегда, всю жизнь, всю вечность только и ждала, чтобы оказаться рядом с ним… Но теперь это исполнение желания больно ранило ее сердце.              — Ты обещал мне свободу, — напомнила девушка. — Я не желаю свободы в золотой клетке.              Его пальцы, сжимающие край мраморной столешницы, побелели. Хисын снова коснулся ее затылка горячим дыханием, а затем опустился ниже, пока не прижался холодным лбом к ее оголенной спине, прямо к месту между резко выступающими лопатками. Вонен перехватила ткань на груди уже двумя руками и потрясенно замерла: она наконец-то почувствовала, как мгновенно вскипела чужая кровь в проржавевших венах. Будто Хисын отбросил рассудок и теперь делал то, что давно хотел — впрочем, может, именно так оно все и было? Его дыхание скользило вдоль изогнутого позвоночника. Вонен пришлось вгрызаться зубами в собственные губы.              — Чем дольше я живу, тем больше понимаю, что ничем не отличаюсь от своего отца, — резко выдохнул он скороговоркой — на мгновение Вонен подумала, что ей показалось.              — О чем ты? — шепнула она.              — Я постоянно думаю о тебе, — его голос впечатался ей между лопаток. — Или представляю тебя… — Хисын судорожно вздохнул. Резко приподнявшись и сильнее вжав Вонен в столешницу, мужчина заговорил ей прямо в ухо, опаляя дыханием кожу: — В тот день, когда ты предложила этот глупый поединок… и сказала, что проигравший исполнит любое желание победителя…              Хисын встретился с ней абсолютно черным взглядом через отражение в зеркале. Сама Вонен выглядела удивленной, даже, скорее, шокированной. Ее руки с силой сжимали ослабленное платье, придерживая выскальзывающую ткань. Едва девушка пошевелила рукой, Хисын тут же посмотрел на ее грудь — всего на мгновение, будто он проверял количество оставшихся страниц в приложении для чтения, однако в его глазах, пустых и глубоких, как колодезное дно, вспыхнула жажда.              На виске набухла капля пота.              — Ты права, — продолжил Хисын хриплым голосом, смотря ей прямо в глаза. — В тот день я солгал тебе, я действительно хочу кое-что взамен — я хочу, чтобы никуда не уходила, чтобы ты даже не могла подумать о том, чтобы уйти.              Одна его рука едва ощутимо сжала ее талию, пальцы безболезненно надавили на ребра.              — Хочу, чтобы ты осталась со мной на целую вечность.              Пальцы его свободной руки так сильно сжали столешницу, что по мрамору пошла трещина — резкий звук разбитого камня заставил Вонен вздрогнуть, и случайно девушка почувствовала, как губы Хисына скользнули по ее оголенной шее. Она и сама не заметила, как ее собственное дыхание ускорилось, как у загнанной в угол лани.              — Хочу, чтобы я был твоим единственным мужчиной. Чтобы только меня ты знала… — на мгновение он прикрыл глаза. — Только меня хотела… — его дыхание опалило мочку уха. — Я сдерживаюсь, чтобы не связать тебя и не запереть в собственном доме… Даже против твоей воли, — он накрыл ее шею ладонью и чуть ощутимо сжал. — Когда я думаю о тебе — вернее, о том, что ты можешь в любой момент исчезнуть — я становлюсь настоящим диким зверем. Говорю же, я ничем не отличаюсь от хранителей. Мною тоже движет лишь простое, низменное желание…              Его рука соскользнула с шеи и очутилась на ее груди — на ее ладони, на ее пальцах, до одури сжимающих скользкую ткань платья.              Хисын простонал ей в ухо:              — Как же я хочу раздеть тебя.              Вонен содрогнулась и, будто от мучений прикрыв глаза, запрокинула голову, пока ее затылок не впечатался в ключицу Хисына. Его голова словно бы рухнула, и отросшие волосы скрыли его лицо, однако Вонен почувствовала его губы на собственной шее. Его руки, лежащие поверх ее ладоней, осторожно, медленно, но настойчиво один за одним разжали чужие пальцы. Вонен зажмурилась, едва Хисын обхватил зубами ее ухо. Что-то похожее на болезненную судорогу прошлось вдоль ее тела — это было давно потухшее возбуждение, остро вспарывающее ей брюхо. Не стон, но стихшее у плотно сомкнутых губ мычание едва не вырвалось наружу, окончательно похоронив все самообладание девушки, все еще попытки казаться равнодушной.              — Вонен, — шумно выдохнул Хисын в заднюю часть ее шеи. Он ощутимо укусил выступающий позвонок. —Вонен, — его руки бесцельно блуждали по ее телу.              «Он хочет меня», — задыхаясь от радости, подумала Вонен, блаженно прикрыв глаза. «Он сходит с ума… его кровь бурлит, а сердце бьется!.. Мое сердце само сейчас выпрыгнет из груди… Как же хорошо…».              Он развернул ее и вновь прижал к столешнице, обхватив руками; теперь Вонен не могла увидеть его лица, однако она хорошо слышала и ускорившийся стук его сердца, и поверхностное, рваное дыхание, срывающееся с его приоткрытых губ. Хисын прижался подбородком к ее острому бледному плечу и медленно, сантиметр за сантиметром, рассмотрел через отражение в зеркале ее оголенную спину, покрытую розовыми пятнами, оставшимися от туго затянутых лент корсета. След от его зубов остался на девичьей ключице. Губы несколько раз прижались к шее — к тому месту, где у людей оглушительно бился пульс.              Вонен хотела сдаться. Блаженство накрыло ее лишь от того, что он ее касался, что его жаркие, взмокшие ладони накрыли ее бедра; как же долго это длилось, как же долго она этого ждала — целые десятилетия ее испуганное, затаившее на всех обиду сердце обливалось концентрированной злостью, но сейчас Вонен не чувствовала ничего, кроме чистой, сильной любви; ее окаменевшее сердце болезненно стучало в груди.              В это мгновение ее пальцы немного разжались, и лишь единственная мысль, звенящим кимвалом стучащая в ее голове, не позволила ей полностью опустить руки. Она не могла.              Нет.              Не сегодня.              Не сейчас, когда все внутри нее переворачивалось вверх дном.              Резко распахнув глаза, Вонен едва слышно прошептала:              — Не надо…              Хисын тут же замер; однако с его приоткрытых губ сорвалось еще несколько поверхностных, рваных выдохов, оставшихся на оголенной, раскрасневшейся коже Вонен. Он будто не сразу понял, ослышался ли или же это и правда было сказано — и все-таки тихо спросил:              — Нет?              — Нет, — а сама, дурочка, только и думала: «Да, боже, да!». Внутри все путалось, сбивалось, упрямо тянуло в другую сторону.              Его руки медленно опустились с ее груди на ее талию, задержались на мгновение — как если бы он давал ей последний шанс передумать, — а затем Хисын и вовсе отстранился. Он зажмурился, массируя переносицу, пытаясь привести себя в относительный порядок (может, не внешне, а лишь мысленно), и когда он снова открыл глаза, в его взгляде не осталось той ненасытности, что горела прежде; он смотрел на Вонен так же, как и всегда. Его сердце остановилось, а горячая кровь застыла в венах. Подумать только, даже Вонен не смогла бы столь быстро перемениться; она до сих пор не могла отдышаться, как если бы пробежала марафон, а в ушах стоял звон. Она чувствовала, как ее тело все еще потряхивало от возбуждения. Ей казалось, стоит только вытянуть руку — и она коснется его снова, удержит на месте, исправит нелепое, поспешное «нет». Но Вонен не двигалась.              — Не буду тебе мешать, — сказал Хисын абсолютно спокойным голосом, без той хрипотцы, с которой он совсем недавно стонал ее имя. — Ты устала, так что скорее ложись спать. Не забудь прийти завтра. Я буду ждать тебя.              Вонен несмело взглянула на мужчину в ответ. Она с такой силой стянула ткань на груди, что на мгновение ей показалось, будто швы вот-вот лопнут у нее под рукой. За все то недолгое время, что Хисыну потребовалось для того, чтобы преодолеть расстояние от ванной комнаты до двери, ведущей из комнаты, Вонен истошно думала о том, как низко она падет не только в глазах Хисына, но и в собственных, если прямо сейчас остановит мужчину и сама же бросится ему на шею. То, о чем она не могла даже мечтать, она собственной рукой смела прочь. Как только дверь за Хисыном захлопнулась, Вонен обессиленно опустилась на холодный пол и, подтянув колени к груди, обняла саму себя.              

***

             Этой ночью она все никак не могла уснуть. Когда на высоком потолке прорезался первый неуверенный луч поднимающегося из-за горизонта солнца, похожий на тонкую трещину в ночи, Вонен с силой сжала губы в тонкую полоску и рывком села на кровати. От усталости ее голова едва не разрывалась от боли, а отяжелевшие веки с трудом приподнимались, но сколько бы Вонен ни ворочалась в кровати, какие бы позы ни принимала, сколько бы овец ни пересчитала, она все никак не могла погрузиться в сон и избавиться от мучений этого дня. Лишь только холодный душ, принятый недавно, позволил ей немного расслабиться, однако не подарил долгожданного покоя.              Вонен откинула тяжелое одеяло, сползшее с нее с глухим шорохом, и свесила ноги, но осталась сидеть на кровати. Она долго принимала решение. Взвешивала все «за» и «против». Пыталась выдумать: а что бы сказала гувернантка, которая денно и нощно пасла ее в вампирской академии, сейчас, если бы увидела, как Вонен, совсем еще недавно отказавшая мужчине, собиралась пробраться в его кабинет? До хруста сжав в кулаках наволочку, Вонен резко поднялась и, накинув поверх пижамы темный шелковый халат, вышла из комнаты.              Хисын терпеливо ждал ее прибытия. Едва Вонен толкнула тяжелую дверь в его кабинет, она увидела его сидящим на краешке собственного рабочего стола и внимательно следящим за каждым ее движением. В отличие от ее комнаты, где она пыталась воссоздать темноту глубокой ночи, в кабинете Хисына оказалось гораздо светлее: это был еще не совсем рассвет, но уже его сероватое предшествие.              — Ты не смогла уснуть? — догадался мужчина.              Вонен на мгновение замерла, остановившаяся между желанием сказать правду и привычкой соврать.              — Не смогла оставить выяснение твоей тайны до утра, — спокойно ответила Вонен, сама же удивившись этому спокойствию: ей казалось, стоило лишь позволить себе чуть больше честности, один лишь раз взглянуть на Хисына — и она рухнет, рассыплется, как плохо собранная конструкция, прямо у его ног. Впрочем, Вонен держалась достойно — лучше, чем по крайней мере она предполагала. Придав голосу как можно больше безразличия, она спросила: — Ну что там у тебя?              Хисын просиял. Он оттолкнулся от стола и обогнул Вонен.              — Следуй за мной.              А вот он, похоже, не испытывал ни тени смущения или же старательно его скрывал. Вглядываясь в его спину, Вонен все пыталась прислушаться к вялому, едва уловимому течению его крови или же к ленивому биению сердца. И ведь всего несколько часов назад он вел себя так, как если бы у него разом сгорели все предохранители: едва сдерживаясь, он, казалось, вот-вот сошел бы с ума… Вонен в который раз почувствовала болезненное возбуждение, полоснувшее ее внизу живота, едва она представила — может, не в первый раз в своей долгой жизни, — а какой бы чудесной оказалась ночь, разделенная с Хисыном… Она резко отвела взгляд, будто надеялась таким образом оборвать воображение, но оно уже развернулось перед ее глазами, яркое, ощутимое, опаляющее, как солнце. Она хорошо понимала, что ни одна ночь, проведенная в объятиях ненавистного ей Сонхуна, ни за что не сравнится с часом, а может быть и минутой рядом с этим вампиром… Даже сейчас, воображая себе эту минуту, она ощущала неясный трепет.              Ее до сих пор терзали сомнения. Вероятно, она проведет не один день, мысленно снова и снова возвращаясь к невероятной вспышке между ней и Хисыном — к тому, что еще несмело разгоралось в театральной ложе, но вдруг обернулось жарким пламенем. Потерянная, раздираемая сомнениями и сонливой усталостью, Вонен не сразу заметила, что Хисын остановился у одной из дверей и что-то медленно набирал на сенсорном экране. Встрепенувшись, девушка взглянула на прибор, однако к тому моменту Хисын уже полностью ввел пароль: какая-то короткая, ненавязчивая мелодия проигралась вместо холодного искусственного приветствия, и дверь медленно отъехала в сторону.              Вонен соврала Сону.              В этой комнате, как и в спальне Хисына, она тоже ни разу не была, хотя и часто проходила мимо и, конечно же, догадывалась, что просто так внутрь невозможно было попасть. Хисын отошел немного в сторону, и Вонен увидела, что находилось внутри. Ее внимательный взгляд будто бы споткнулся о какую-то преграду.              Везде, куда ни глянь, она видела темно-зеленый бархат. Длинные, такого же густого оттенка шторы, спадающие тяжелыми волнами, едва касались пола. Ковровое покрытие выглядело несколько странным — не просто старым, а будто бы нарочно потертым наждачной бумагой. Комната тянулась вглубь больше, чем это могло показаться снаружи. Ряды стеклянных витрин уходили вперед, отражая друг друга, дробя пространство на бесконечные повторения. В них что-то лежало, но из-за полумрака и бликов невозможно было сразу понять, что именно. Узкие полки, которые, казалось, выбили прямо в стене, напоминали ровные следы от когтей.              Вонен неспешно вошла в комнату, медленно озираясь по сторонам. Чем дольше она смотрела, тем сильнее в ней росло странное чувство — не восторг, пожалуй, но и не страх, а что-то между; вероятно, удивление, но какое-то будто бы неприятное, как если бы…              Как если бы ей в один миг показали все потерянные или когда-то распроданные украшения Изумрудного рода.              — Нравится? — ткнулся ей в спину голос Хисына, показавшийся наполненным не столько радостью, сколько внутренним напряжением.              Он, наверное, хотел услышать от нее согласие. Или по крайней мере увидеть ее лицо с полумесяцем улыбки. Но Вонен продолжила стоять к нему спиной, обшарпывая взглядом каждый уголок огромной комнаты. Она наконец-то смогла понять, что именно испытала в это мгновение: смятение. Замешательство и растерянность. Волнение вперемешку со жгучей тревогой. Ее пальцы осторожно прикоснулись к первому украшению — к золотым бриллиантовым серьгам с огромными изумрудами. Чуть повернувшись, Вонен увидела тиару с крошечными зелеными камнями. Где-то сбоку, на одной из полок, она заметила несколько колец, воткнутых в бархатный футляр. Ее окружали украшения Изумрудного рода — все те, что Вонен считала или потерянными, или уже давным-давно распроданными.              — Теперь это все твое, — тихо добавил Хисын.              Только тогда Вонен осмелилась обернуться, но ее лицо до сих пор выражало смесь различных эмоций, и Хисын не смог отыскать проблеска радости ни в ее глазах, ни в ее подрагивающих, побледневших губах. Внимательно взглянув на девушку, Хисын нахмурился.              — Что-то не так? Ты не рада?              Вонен оказалась столь глубоко потрясена, что не сразу смогла ответить. На мгновение ей показалось, что она и вовсе не услышала его вопроса. Ее лихорадочный взгляд метался по комнате — по бесчисленным украшениям Изумрудного рода, сверкающим в полумраке холодными отблесками прошлого. Целая жизнь, погребенная десятилетиями назад, теперь лежала перед ней, ослепительно живая.              — Откуда это… у тебя? — еле слышно проговорила она срывающимся голосом.              — Я уже много десятилетий пытаюсь отыскать потерянные украшения твоей семьи…              Хисын запнулся, увидев, как Вонен резко качнула головой. На мгновение ему показалось, что она вот-вот расплачется или же закричит: ее глаза блестели от непролитых слез.              — Я сказал что-то не то?              — Каким образом… — Вонен судорожно втянула воздух, и ее руки взметнулись к лицу, пальцы прижались к бескровным губам. — Почему… Ты… ты ведь никак не связан с моей семьей, так почему ты… — она указывала на все, что находилось в поле ее зрения. — О боже, Хисын…              — Мне казалось, ты обрадуешься, увидев эти украшения… — будто чем-то пристыженный, как ребенок, пробормотал Хисын и скрестил руки на груди. Он все еще хмурился и внимательно разглядывал шокированную Вонен. — Я собирал их для тебя. И теперь отдаю тебе. Это украшения Изумрудного рода, ты единственная его наследница, это все, — он обвел рукой комнату, — все, что ты видишь здесь, принадлежит тебе. Оно твое.              — Сколько лет?              — Извини?              Вонен с трудом дышала, рвано, тяжело — хотя ей, как чистокровной, не требовался воздух. Но Вонен оказалась столь потрясена, что до сих пор не могла успокоиться.              — Сколько лет тебе понадобилось, чтобы найти украшения?..              Хисын несколько раз моргнул, прежде чем отвести взгляд.              — Изумрудный род пришел в упадок во второй половине сороковых годов прошлого века, и с тех пор я постоянно… что-нибудь да нахожу. Я часто посещал такие аукционы, как сегодняшний, — он бегло взглянул на часы на руке, — вернее вчерашний. Иногда договаривался с коллекционерами. Кажется, вот тот комплект, кстати, даже попал в музей. Порой какие-то украшения приходилось выкупать несколько раз — ты часто сдавала их в ломбард.              Вонен резко вскинула на него искрящийся взгляд.              — А ты их мне подкидывал, — догадалась девушка. — Это был ты…              Хисын криво пожал плечами.              — Наверное, лет семьдесят, — честно признался он. — С тех самых пор, как ты находилась в бегах. Столько лет я потратил, чтобы собрать их всех. И вот, наконец-то… То, что принадлежит тебе по праву, вернулось к тебе. Только я не думал, что ты будешь так… будто бы напугана этим. Я надеялся, что ты обрадуешься… Надо было, наверное, как-то по-другому поступить, да?.. — он неуверенно взглянул на нее, встряхнул волосы на затылке и замолчал, дожидаясь ответа.              Вонен молчаливо, невообразимо долго смотрела на него не мигая, и чем дольше длилось это тягостное молчание, тем сильнее ей казалось, будто реальность вокруг надломилась, разошлась тонкими, звенящими трещинками, как лед под ногами вышедшего на середину замерзшего озера человека. Подумать только: семьдесят лет… Эта цифра пульсировала у нее в голове, билась где-то под кожей. В течение чьей-то целой жизни Хисын все это время собирал для нее осколки рухнувшего прошлого так бережно, словно боялся, что она могла поранить руки. Только ради чего? Зачем он делал это? Вонен уже ничего не понимала, не понимала, как такое вообще возможно.              — Зачем? — прошептала она, даже, скорее, просто выдохнула остатки воздуха. — Хисын… зачем тебе это?..              Он нахмурился, будто вопрос показался ему странным.              — Я ведь уже сказал: это принадлежит тебе.              — Нет, — Вонен резко качнула головой. — Нет, это не ответ.              Ее голос дрожал все сильнее, рассыпаясь на хриплые обломки звуков. Она отступила еще на шаг, словно надеялась, что расстояние поможет ей собраться, удержать внутри то безумие, медленно поднимающееся из самой глубины ее существа. Никто не тратит семьдесят лет своей жизни для поиска чужих драгоценностей; не выкупает украшения снова и снова и снова и снова их же не подкидывает; никогда не хранит каждую чужую вещь как какую-то святыню, не выделяет для этого отдельную комнату в собственном доме… Вонен судорожно провела ладонями по лицу, пытаясь смахнуть дрожь, но ее пальцы так сильно тряслись, что она едва не рассмеялась от собственного бессилия. Смех, впрочем, все равно вырвался наружу, и был он коротким, болезненным и, по ощущениям, совершенно чужим.              Она не смела об этом даже подумать.              Потому что если это окажется правдой — если все эти семьдесят лет Хисын жил с мыслями о ней, искал по миру следы ее погибшего рода, подбирал за ней разбросанные украшения как человек, по осколкам собирающий разбитое сердце, — тогда разрушится абсолютно все, во что Вонен привыкла верить. Она тут же вспомнила о жаре его дыхания, прилипшего к ее коже, о пылкости его слов, но и тогда она подумала, что, возможно, он просто хотел ее тело… но ду́шу?..              — Ты… — она снова посмотрела на него, и в ее глазах отразилось столько растерянного ужаса, что Хисын невольно сделал шаг ей навстречу. — Ты ведь не обязан был…              — Я знаю.              — Тогда почему?..              Он открыл рот, будто хотел тут же ответить, но почему-то замолчал, лишь рассматривая ее покрасневшее от слез лицо. Долгой гнетущей паузы оказалось достаточно, чтобы каменное сердце Вонен сорвалось с огромной высоты. Впервые за долгие десятилетия в ее голове снова появилась неуверенная мысль, которой она страшилась сильнее всего.              А что, если Хисын действительно любит ее?..              Когда-то давно она еще смела об этом мечтать, смела надеяться, но и тогда Хисын разрушил все ее иллюзии. А теперь же?.. Эта мысль показалась слишком огромной для ее крошечного сознания, слишком ослепительной после стольких лет мрака — словно кто-то внезапно распахнул двери в залитое солнцем пространство после десятилетий, насильно проведенных в темнице.              Глубоко погруженная в собственные терзания, Вонен не сразу услышала кашель — сперва это был лишь странный надлом в тишине, как если бы где-то далеко лопнула тонкая жила; затем звук повторился, уже глуше, тяжелее, и в нем послышалось нечто влажное, вязкое, такое, от чего по позвоночнику Вонен медленно, ледяной змеей поползло предчувствие беды.              Хисын снова закашлял.              Он не успел вытащить платок из внутреннего кармана, и поэтому кровь просочилась сквозь его бледные пальцы. Густая и рубиновая, кровь напоминала Вонен о ее принадлежности совсем другому вампирскому роду, ненавистному ей из-за ее мужа. Вены вздулись на лбу Хисына, глаза покраснели от напряжения. Все еще прижимая ко рту руку и едва успевая дышать между удушливыми приступами кашля, мужчина попытался сказать:              — Все… в… порядке…              Он собирался обернуться и, вероятно, выйти из комнаты, ведь иначе капли крови, густые и темные, как раздавленные ягоды, изгваздали бы ковровое покрытие, но Вонен остановила его одним движением руки. Хисын замер на месте, сотрясаясь от кашля, и удивленно посмотрел на нее в ответ.              — Не уходи, — предупредила она. — Стой здесь. Я сейчас…              Она потянулась к первой витрине и, откинув стеклянную дверцу, сняла с темного бархата колье с крупными изумрудами — камни показались холодными, тяжелыми, сияющими тем глубоким зеленым светом, каким иногда светится лес перед грозой. Длинные изумрудные серьги коснулись ее шеи ледяными каплями. Кольца обхватили все десять пальцев, а браслеты сомкнулись на ее тонких запястьях. Хисын кашлянул снова, на этот раз так надрывно, что Вонен на мгновение прикрыла глаза. За кольцами последовала тяжелая брошь в форме раскинувшего крылья ворона, усыпанного темно-зелеными камнями. Вонен чувствовала, как драгоценности одна за другой оседали на ее теле, и вместе с этим изнутри поднималось нечто древнее, почти забытое — ее собственная сила.              Вонен медленно подняла взгляд на Хисына. Он неподвижно стоял у стола, лишь слегка опираясь ладонью об его край. Между пальцев уже засыхала пролитая кровь.              — Что ты хочешь сделать? — тихо спросил он.              Она потянулась к витрине, внутри которой на черном бархате лежала тонкая, изогнутая, будто сплетенная из терновых ветвей диадема. Украшение оказалось ледяным настолько, что кожу словно обожгло морозом.              Хисын шумно вздохнул:              — Вонен…              Она медленно надела диадему, и в тот же миг по комнате будто прокатилась невидимая волна: тишина стала глубже, а воздух — словно тяжелее, и свет многочисленных ламп внезапно отразился в изумрудах таким мрачным блеском, словно внутри камней на мгновение вспыхнуло адское пламя. Хисын попытался что-то сказать, но кровь снова брызнула сквозь его пальцы, теперь уже почти черная, и он пошатнулся; Вонен не успела даже подумать: она оказалась рядом раньше, чем осознала собственное движением.              Цзинь!              Это браслеты громко ударились друг о друга, когда Вонен схватила его за подрагивающие плечи.              — Попытайся продержаться, — быстро прошептала она.              Хисын попытался что-то ответить, но вместо слов из его груди вырвался только свистящий хрип.              Тогда Вонен резко подняла его лицо за подбородок, заставив взглянуть прямо на себя, и на одно мучительно короткое мгновение ей показалось, что она держит не человека, а существо, уже наполовину утонувшее в какой-то вязкой, бездонной темноте. Его кожа показалась ей ледяной; под ней же, там, где еще недавно бился жар, теперь медленно расползалась хворь — древняя, густая, как болотная вода, и такая же смертоносная.              — Я избавлю тебя от этой болезни, — прошептала девушка и принялась расстегивать пуговицы на его рубашке, кое-где обагренной кровью. — По крайней мере попробую.              — Ты ведь и сама знаешь, что это невозможно… — попытался ответить Хисын, но Вонен его тут же перебила.              — Замолчи. — Она рывком распахнула полы его одежды и тут же прижала ладони к подрагивающему животу, сплошь покрытому лиловыми рубцами от множества шрамов. — Я ведь уже когда-то пыталась… у меня должно получиться…              Ресницы Хисына вздрогнули, и мужчина шокировано уставился в ответ на Вонен. Он собирался спросить: что ты имеешь в виду? или же когда ты уже пыталась спасти меня? — но даже не успел раскрыть рта, как почувствовал, что его собственная кровь, густая, как смола, вдруг будто бы вскипела в его венах и расползлась по всему телу невыносимым жаром. Вонен шумно вздохнула, и изумруды в диадеме словно вспыхнули ослепительно ярким светом, как если бы внутри них расплавили темное солнце.              Сначала ничего не происходило, а затем Хисын вскрикнул от боли. Вонен нахмурилась, но скользнула ладонями вверх, к той части груди, где за клеткой из мышц и костей долгая болезнь взвесью осела в легких. Никакая вампирская способность не могла явиться из ничего и в ничего вернуться, и если Вонен хотела избавиться Хисына от мучительной болезни, все, что она могла сделать — это пересадить, будто червивый плод, хворь из его тела в собственное. На миг ей показалось, что кто-то будто бы вспорол ей грудную клетку изнутри и влил туда раскаленное железа. Она задохнулась, но не убрала руки, а лишь прижалась крепче. Черные прожилки — там, где до этого мгновения еще текла кровь, — отчетливо проступили под кожей, медленно расползаясь по предплечьям, плечам, шее; из уголка побледневших губ скатилась тонкая рубиновая струя, но Вонен только сильнее стиснула зубы. Изумруды на диадеме сияли уже так ярко, что на них невозможно было смотреть (Хисын в какой-то момент и вовсе отвернулся), и их свет лег на стены длинными и зловещими отблесками.              Хисын согнулся от боли. Чужие пальцы судорожно впились в ее запястья. Перед глазами заплясали темные пятна, а колени дрогнули, но он с огромным трудом удержался на ногах, лишь сильнее прижавшись покрытым холодным потом лбом к ее лбу. Мучительно медленно чернота исчезала, растворяясь в алых разводах, и каждый этот крохотный успех отзывался в теле Вонен новой волной агонии. Казалось, будто болезнь, изгнанная из его тела, с яростью вцепляется теперь в нее саму, пытаясь разорвать изнутри.              Зеленый свет неожиданно померк, будто кто-то перекрыл солнце луной. Вонен пошатнулась, но, вытянув руки, обняла Хисына и прижалась к его телу всем своим естеством. Она прикрыла глаза, и тогда ее сознание рассеялось, как утренний туман.              — Вонен, — в голосе Хисына послышалась дрожь. — Вонен!..              Он несмело потряс ее за плечо. Девушка не смогла ответить: она перестала что-либо чувствовать. В вернувшейся темноте комнаты она показалась страшно бледной, и на фоне кипенно-белой кожи черные прожилки светились ярко и отчетливо, как свежие татуировки. Хисын подхватил на руки обмякшее тело и только потом заметил, что все украшения, надетые на Вонен, лишились блеска: изумруды стали черными.              Хисын не мог удержаться от вопроса, хотя и знал, что никто бы не смог ему ответить в это мгновение:              — Это ведь ты спасла меня тогда, верно? Это была ты, а не Гаыль?