У нас с ней могли бы быть такие красивые дети

Мой мир безнадежно рухнул в двадцать три года. Сердце, оказывается, может разбиться окончательно. Она была в моей жизни, и никогда не переставала из нее исчезать. Из жизни. Не из моей. Но ее образ остался в прошлом, хоть и преследует меня до сих пор. Она морщила нос, когда улыбалась. Показывала все свои зубы миру так, будто выставляла на витрину самые драгоценные бриллианты. У нее была такая теплая и гладкая кожа цвета топленого молока. На вид. Я так ни разу и не узнала, какая она на ощупь. Ресницы обрамляли глазные яблоки пушистой каймой, а нетронутые тонкие ниточки бровей служили ей средством выражения многообразных эмоций. На лице не было никаких изъянов, лишь парочка шоколадных родинок на щеках. Но разве можно их считать изъянами? Это лишь дополнительные бусинки в браслете ее очарования. Она держала в своих руках любую вещь так, будто это дорогой стеклянный графин, на котором даже малейший отпечаток будет казаться оскорблением. Она умела выгибать суставы в обратную от ладони сторону, что кого-то, возможно, пугало, а мне казалось признаком какой-то невероятной утонченности. Я множество раз представляла, с какой нежностью необходимо касаться ее рук, чтобы ненароком их не сломать. Удивительно, какой сильной она была. Сильной и независимой, как исправила бы меня она. Обожала спорт в любом его проявлении, что казалось мне совершенно несовместимым с ее миниатюрностью и хрупкостью. Разве что с короткой стрижкой, бесконечным количеством толстовок и поношенными зимними кроссовками. Но она не была хрупкой. И не была нежной. Каждый из ее пятидесяти двух килограммов источал бесконечную жизненную энергию и способность постоять за себя. И не только за себя. Я уверена, что благородство было в ее крови, хотя мне и не довелось в этом убедиться. Зато я узнала, что она была дружелюбной и жизнерадостной, доброй и отзывчивой, как будто вылепленной из представлений о самых совершенных. Ее друзей и знакомых не пересчитать по пальцам. Не думаю, что кто-нибудь смог бы отказаться попасть в сети ее обаяния. Слишком пленительна была эта призрачная близость. И, конечно же, она всю жизнь влюблялась не в тех. В безжалостных и равнодушных, в корыстных и кровожадных. В тех беспощадных эгоистов, которым она готова была отдаться без остатка. И, конечно же, она бы никогда не влюбилась в меня. Но это не помешало мне впервые в жизни не противиться пансексуальной натуре. Я позволила себе начать обстрел ее неприступности.