Мотыльки. Ремейк.

Хосок тяжело вздыхает, почти стонет. Альфа не хочет отрываться от своего омеги, от засахаренного запаха мёда. Не хочет оставлять его одного после всего, что Юнги пережил. Юнги первый встаёт с кровати и движется к лестнице, чтобы посмотреть, кого занесло. Альфа вздыхает тяжело, но плетётся следом, в последний момент останавливая руку мужа, занесённую над дверной ручкой. Хосок предпочитает не открывать дверь, за которой стоит непонятно кто. Он отводит мужа в сторону, к большому окну прямо возле входной двери, чтобы хотя бы узреть гостя. Может быть, это вообще папа Юнги приехал, кто его знает. Из старенького окна вид, конечно, прелестный, но прекрасно видно, что возле двери стоит какой-то мужчина. Стук в дверь снова сотрясает прихожую, Мин даже вздрагивает. Юнги почти не глядит в окно. Его взгляд стал странно пустым. — Хосок-а, я не чувствую себя в безопасности, — Юнги приподнимается на носочки и шепчет в ухо мужа, так тихо-тихо, будто его может услышать кто-нибудь… посторонний. — Хосок-а мне страшно, пожалуйста, пойдём отсюда. — Возвращайся в комнату, любовь моя. Но Юнги не уходит, всё ещё держится за мужа, утыкаясь носиком в его спину. Альфу это настораживает. Он ни разу не видел мужа в подобном состоянии. И это ужасает. Хоби тяжело вздыхает, успокаиваясь. Нужно распахнуть окно и узнать, что нужно мужчине. В самом деле, не открывать же им дверь, особенно не имея цепочку. И как только Хосок порывается дёрнуть засов деревянной рамы, перед ним появляется уродливое лицо старого мужчины. Оно действительно выглядит устрашающе. Обгоревшая плоть вся чёрная из-за копоти и красная из-за запёкшейся крови. Левая щека полностью покрыта отвратительными волдырями и наростами грибка. Старик был нагим, к телу прилипла грязь и с волос сыпалась перхоть благодаря лёгкой дрожи, вызванной лесной прохладой. Хосок слышит тихий писк за своей спиной. Его сердце сжимается тисками, задыхаясь кровью. — Юнги, пожалуйста, возвращайся в комнату, я разберусь с этим. — Прошу, не оставляй меня одного. Хосок, пожалуйста, только не прогоняй меня, я… — Ги резко замолкает, заливаясь горькими слезами. Он громко всхлипывает в плечо, что аж ткань на его коже преет. Хосок убирает свою ладонь из ладони любимого и задёргивает шторы. Юнни не следует смотреть на такое. И не то чтобы Чон был против бедности или что-то в этом духе, они сами живут небогато. Просто беременного Мина это может шокировать, ему не стоит волноваться на таком сроке. Нужно просто выйти и узнать что этому человеку нужно. Может они смогут просто помочь материально? Хосок успокаивает себя тем, что этот человек совсем не похож на преступника. Но когда Хоби выходит на улицу, никого не оказывается. Лишь под оконной рамой что-то зажато. Чон аккуратно выдёргивает мятый жёлтый лист и, осматриваясь вокруг, начинает читать.

***

21 апреля 1815 года. Привет, дневничок. Сегодня был такой хороший день! Матушка говорила, что если я сбегу в лес, Бог накажет меня за непослушание отцу, очищая грехи. Ну или ещё что-то, я не запомнил. Но мне так интересно побывать в заброшенном отеле. Я слышал, как о нём говорил отец. Может там, в шахте, глубоко под слоями земли, пыли и золота, осталось что-то волшебное. Я не понял половину из того, что говорил отец, но это должно быть так. Ликси-хён, наш гувернёр, говорит, что он хотел бы утолить мой «детский интерес». Но не может. Потому что тогда мои родители плохо отнесутся к нему. Ликси-хён на мои вопросы отвечал размыто, но я понял то, о чём он говорил. Отец мне рассказывал, что слуг за малейшее непослушание надо драть. Я не понимаю, зачем бить людей. Папенька учил, что мы все слуги Божьи, но это не значит что за проявление неуверования ко всем нужно относиться плохо? Или значит? Тогда Ликси-хён находился в детской, вместе с моей сестрой. Он старался объяснить что-то Хёнджон. Она играла со своей деревянной куклой, которая больше похожа на страшную стерву — кажется, с игрушки что-то капало. Она почти полностью лежала на коленках Ликси-хён, который начал подрагивать почему-то. Потом он и вовсе отправил меня гулять. На улице я старательно рассматривал мелкие песчинки. Они тёплые такие. Я водил по песку пальцем, рисовал котят. Я доволен. Они похожи на маленькие волны. Потом Ликси-хён отправил меня к прачке Чэрён-нуне, потому что я запачкал штанишки. В прачечной я вспомнил то, как Ликси-хён каждый раз шептался с другой прислугой о моей маме, которая любит говорить о деньгах, что верующий не кичится богатством. Я подслушивал всё. Это был какой-то странный диалект, меня учили говорить по-другому. Я не хочу думать, что мама плохая. В школе учили, что я обязан любить родителей беспрестанно, несмотря на то, что они делают. Верующие взрослые всегда делают всё правильно и так, как хочет Бог. Я спросил её об этом, ведь она сама не слишком набожная, а маменька взяла Чэрён-нуну только лишь из жалости. Но на это она лишь отмахнулась и приказала мне встать на колени и помолиться. Я не понимаю взрослых. После молитвы в прачечной я пошёл в столовую и стащил пару конопляных конфет. Вкус у них мерзкий, но моё дыхание наверное приобрело свежесть. Я видел, как отец жуёт их после каждого перекуса, жуёт своими чёрными гнилыми зубами. Наверное, его рот уже давно свело от этого. И зубы очень-очень болят! Я посмотрел вокруг, не следила ли за мной Джесси-нуна, наша повариха. Она делает эти конфеты с особой ревностью, специально для папы. Я боюсь её гнева, а ещё больше боюсь, что она скажет Ликси-хёну меня выпороть, и он будет грустить. Я пошёл к Минхо-хёну, который работает на папиной конюшне. Он сказал, что его умертвят за это, но он не против отвезти меня погулять в лес. Потом он рассмеялся. Истерично так, с придыханием, точно бес вселился. Но я запомнил его слова. Если что, я за него заступлюсь, потому что он маленький и слабый омега, а я — альфа, сильный и умный! Так в церковной школе учили. На то воля Всевышнего. А ещё Минхо-хён попросил передать Ликси-хёну бумажку, в которую была завёрнута лента в бусинках. Я не знаю что это, но мне показалось это неправильным. Поэтому я оставил браслетик себе. Он красивый. Завтра я снова пойду к Минхо-хёну, чтобы напомнить об его словах. Я попытался рассказать тебе подробно о сегодняшнем дне, дневничок, как и обещал. Мама говорит, что это полезно. Спокойной ночи, дневничок. Твой Чонгуки.

***

Чем ближе был конец, тем больше была складка меж бровей Хосока. Он испытывал противоречивые чувства к… Этому ребёнку. И как вообще страница дневника столетней давности оказалась тут, а не в каком-нибудь тематическом музее. Этот мальчишка явно умён, а ещё чертовски помешан на том, чтобы постоянно что-то записывать. Хосок складывает листок в аккуратный квадрат и кладёт в карман. Сейчас домой, к Юнги. Альфа открывает дверь и быстро поднимается на второй этаж, в их комнату. Там Юнги лежит весь круглый, насупленный такой, уставший. У Чона сердце закололо, потому что он словно бросил свою семью. — Хосок-а, малыш пинается без тебя, — Юнги не хочет улыбаться, но давится своей улыбкой. — Поди сюда. Хо подходит ближе к кровати, а после падает на неё, подгребая к себе Юнни. Омега поднимает свою кофту, оголяя круглый живот, с выпяченным пупком и переплетением вен и красных растяжек. И Чон замечает, как животик едва выпячивается под ручками или ножками крохи. На лице расцветает улыбка, а губы оказываются на щеках любимого. Юнги смеётся нежно, находя руку альфы, переплетая пальцы. — Малыш, я самый счастливый, знаешь? — начинает Хосок, складывая голову на плече супруга. — Я даже представить не мог, что у меня будет семья, в юношестве это выглядело таким далёким. — Я тоже люблю тебя, Хосоки, — хихикает Юнги, прикрывая блаженно глаза. — Ты не испугался того мужика? — спрашивает Хосок, с его лица сникает улыбка. — Какого мужика? С тобой всё нормально, Сок-и? — Ну, того, за окном, у тебя была истерика, ты боялся, — заикаясь, начинает Чон, поглаживая живот мужа, чтобы немного успокоить его или собственное сердце. — Сок-и, я самый счастливый на свете, мне комфортно, и я ничего не боюсь. И я не понимаю, о каком мужике за окном ты говоришь. Хосок тяжело вздыхает, зажмуривая глаза, пытаясь отогнать головную боль. Ему не причудилось. Ему не причудилось. — Давай я приготовлю поесть, а ты начнёшь разбирать коробки, м? — Юнги привстаёт с постели, опуская голые ступни на пол. Хосок вздыхает тяжело. Это странно: недавно Юнги дрожал от страха за его спиной, а сейчас хочет как ни в чём не бывало идти и готовить обед. Ги выходит из комнаты, на секунду задерживаясь, чтобы подмигнуть супругу. Альфа расплывается в улыбке, потому что его муж такой нереальный. Чон спускается следом за Ги, направляясь в коридор. Хосок слышит шуршание пакетов и коробок — Юнги рассматривает продукты, размышляя над тем, что приготовить. — Солнышко, подай мне коробку с кухонной утварью, пожалуйста, — Ги выглядывает из дверного проёма. Хосок быстро скользит глазами по подписям, пока не находит нужную. Она довольно тяжёлая из-за приборов, но Ги отказывается от предложения помочь донести. Чон передаёт коробку мужу, слегка касаясь его ладоней. Юнги улыбается, любовно прикрывая глаза. Его мягкие ореховые волосы чуть пушатся, когда он наклоняет голову в бок. Да. Хоби влюблён в супруга бесповоротно. Юнги уходит обратно на кухню, распаковывая коробку. Слышится лязг тяжёлого металла и журчание воды. Хосок промаргивается от приятных ощущений, возвращаясь к своей работе. Альфа решает рассортировать коробки по комнатам, прежде чем начать разбирать вещи. Хоби последние пару часов разбирает вещи, пока не слышит окрик из кухни. Альфа оставляет флакон с юнгиевым маслом для шеи на полке в ванной, прежде чем спуститься к супругу. Юнги стоит к мужу спиной, помешивая ложкой кипящую жидкость. — Попробуй, — Ги подаёт супругу ложку с бульоном, держа под ней ладонь, чтобы не капало на пол. — Вкусно? Хосок пробует куриный бульон на вкус, после чего стонет от удовольствия. Его Юнги готовит прекрасно. Чон целует супруга в щёку нежно так, после чего на его лице цветёт улыбка. — Всё прекрасно.