Мотыльки. Ремейк.

За уборкой и готовкой пролетела большая часть дня, и солнце падало всё быстрее и быстрее. Дело близилось к позднему вечеру, однако тот случай не вылетал у Хосока из головы. Может Юнги просто хочет забыть всё, да побыстрее? Хоби стоит на кухне и заваривает чай, думая что подсознание Ги от шока заблокировало воспоминания о недавних событиях, и возвращается в спальню. Юнги благодарно улыбается, оставляя чашку на тумбочке. Пахнет ароматно, мёдом и мятой. Папа Хосока дал им пару банок перед тем, как они переехали. Чон ложится рядом с Ги, не в силах противостоять желанию внутреннего альфы быть рядом со своим беременным омегой. Юнги только улыбается нежно, сразу обхватывая обеими руками торс альфы. Мужчина прижимается тесно, вдыхая любимый запах. Он трётся щекой о руку Хосока, блаженно прикрывая глаза. Хосоку нравится такой Юнги: мягкий, нежный — истинная омега. В объятиях любви проходит несколько часов. — Уже темно совсем, давай спать, — Хосок чуть приподнимает лицо Юнги, чтобы чмокнуть в губы. Юнги кивает часто, после чего щёлкает выключателем настольной лампы. Он поправляет подушку, удобнее устраиваясь на ней. Хосок улыбается нежно, тоже прикрывая глаза. Что может быть лучше, чем вот так засыпать рядом с любимым. Утро для Хосока увековечивается концом кошмарного сна. Во всех смыслах. Он видел во сне Юнги и своего ещё нерождённого малыша, что уходят от него всё дальше и дальше, чётким шагом, не поворачиваясь, пока совсем не растворяются во тьме. Для Хоби, искренне любящего свою маленькую семью, хуже сна и не придумать. Хосок кидает взгляд рядом с собой на постель, ожидая увидеть там Юнги, чтобы обнять его нежно, сказать глупому мозгу, что Ги не ушёл, что рядом. Но его там нет. Сердце Хосока пропускает удар, но он пытается себя успокоить. Всё хорошо. Наверняка Юнги просто проснулся раньше и завтракает внизу, а может и работает, а может просто в туалет или душ вышел. Мало ли где может находиться человек в собственном доме, верно? Хосок садится на кровати, сразу просовывая ноги в тапочки. Он встаёт, опираясь на тумбочку возле кровати, и идёт к выходу. Он дёргает ручку двери, но она непривычно закрыта. Окей, Юнги закрыл его в их спальне. Что странного? Ну, всякое бывает, всё в порядке. Может просто дверь неудачно захлопнулась. Да ничерта не в порядке. Открыть дверь не составит труда — повернуть защёлку много ума не надо, но сам факт. Дверь закрыта с другой стороны, и это пугает. Нужно было достать ключ, забытый неизвестно где, чтобы сделать это. Пока он спокойно спал в их большой кровати, могло произойти всё что угодно. Альфа отпирает дверь и, весь на взводе, вылетает наружу. Света нигде нет, как и нет никаких звуков. Хоби открывает все двери, которые только можно, везде пусто. Ни тени присутствия, словно даже пыль не тревожили. Хосок быстрыми шагами спускается по лестнице. На первом этаже пахнет странно, спиртом и травами. А ещё темно, окна холла завешаны иссиня чёрной плотной тканью, к ручке входной двери привязана верёвка. Хосок толкается в несколько дверей, пока не находит верную. Его кабинет. Он со всей силы толкает обе двери от себя, пока они громко не стукаются о стену. Глаза Чона расширяются, он прикладывает руки ко рту в удивлении. Его маленький беременный Юнги сидит привязанный к стулу, на котором ещё вчера вечером пил чай. В его рот сунут ласкут ткани. Хосок видит на его руках синяки, а его щёки мокры от слёз. «Что здесь происходит?» — задаётся вопросом альфа. Наконец он переводит взгляд на мужчин в комнате. Самый ближний к нему, тот, что в строгом костюме, реагирует на появление гостя быстрее всех и достаёт пистолет, опасно положив палец на курок. Однако он направляет его на Юнги. — Хоть на сантиметр дёрнешься, и я выстрелю ему в живот. Он явно знает на что давить, сукин сын. Мужчина кивает, указывая на Чона. Те альфы, что явно повыше и посильнее самого Хосока, принимают сигнал и скручивают его руки, толкая в спину и прижимая к полу. Нога давит на спину, а рука — на щеку. Неприятно, но больнее смотреть на заплаканного Юнги. Хосок зажмуривается в страхе. Опасно играть в героя. — Что вы делаете? Отпустите его! — умоляет Хосок, но не двигается. Пистолет всё ещё направлен на Юнги. — Ну, блядь! Чего ты возишься?! — твёрдым тоном говорит мужчина в костюме женщине, которая мельтешит около Мина. — Господин Квон, сэр, извините, сэр, мне не удобно колоть в поясницу, тут спинка стула и одежда, сэр… — Ничего, достанешь! Колоть уколы — много ума не надо! Да ты даже этого и не можешь нормально сделать. Девушка ускоряется. Она задирает ночную кофту сквозь прорези стула. Девушка дрожащими руками проходится спиртовой салфеткой по пояснице, а после втыкает иглу с креплением для шприца. Она втыкает в незамысловатое устройство первый шприц без иглы с прозрачной жидкостью, которую она быстро вливает внутрь, за ней следует шприц с синим веществом. Хосок не рыпается и от волнения за своего омегу и даже глаз открыть не может, словно права не имеет смотреть на боль любимого. Он пускает слезу, мысленно тысячу раз извиняется перед Юнги. — Всё, уходим, — тот мужчина первым отворяет двери и скрывается из их дома. За ним судорожно бежит девушка со своим чемоданчиком. Последними ретируются те двое альф, что держали Хосока. Хосоку тяжело встать. Но, как только твёрдо стоит на земле, бежит к любимому. Он садится на колени перед стулом и первым делом развязывает тряпку на лице омеги. Мин в этот момент заливается горькими слезами ещё сильнее, наверное, он сдерживал их всю процедуру. Чон обхватывает руками побледневшее лицо омеги и смахивает тяжёлые слёзы. — Юнни, извини меня, я такой дурак, — Хосок дрожащими руками развязывает верёвки на руках и ногах. — Кто это? Что они с тобой делали? — Я не знаю, Сок-и, я не… — губы Юнги дрожат, он жмуриться от боли, что сковывает его мышцы. Мужчина дрожащими руками обнимает шею своего альфы, всхлипывая ему в плечо. Хосок обхватывает своими руками талию омеги, поглаживая нежно, пока всхлипы не затихают. Юнги лишь подрагивает, а после громко шмыгает. Он отрывается от любимого, чтобы прошептать: — Хосок, я хочу побыть один, ладно? — Юнги быстрыми шагами покидает комнату, утирая слёзы. Хосок порывается за мужем, как взгляд падает на бумажку под стулом. Хоби наклоняется вниз и подбирает подгоревший мятый лист. *** 4 декабря 1815 год. Сегодня наш особняк сгорел. Матушка до последнего думала, что холодный снег, что окутывал землю, спасёт от пожара, но этого не случилось. Минхо-хён вытащил меня и маму из пожара, но сам не успел спастись. Он хотел помочь Ликси-хёну выбраться из-под придавившего его стола, но на него упала горящая балка, прямо на лицо. У Минхо-хёна загорелись его свекольные волосы и кожа, я чувствовал ужасный запах горящей плоти, слышал крики прислуги и ржание лошадей. Мама, укутанная в свою шубку из красивых пушистиков, смотрела на наш дом. Я не видел в её глазах никаких эмоций. Она даже не плакала. Я бы плакал, если бы потерял такой красивый дом. Но я всё-таки заплакал, попозже, потому что потерял Минхо-хёна и Ликси-хёна. Я жалел, что так и не отдал Ликси-хёну тот браслетик. Я думаю, ему бы он понравился. Но теперь это единственное, что осталось мне от них, кроме воспоминаний. Минхо-хён так и не свозил меня к отелю. Мы собирались сегодня. Я видел из окна, как Хо-хёни мыл и гладил лошадь, вешал на неё сумку с картой и лёгким перекусом. Наверное, он после этого собирался подняться ко мне и позвать с собой. Но он не успел. Мама говорит, что мы теперь нищие и бесполезные букашки. Я только сейчас понял, что папеньки рядом нет. Неужели он остался внутри? Я буду скучать. Я не знаю, куда мама меня ведёт. Но мы уже долго-долго идём через лес. Он правда волшебный. Листья сейчас окутаны синим снегом, который словно мерцает под светом луны и керосиновой лампы. Я хотел потрогать эти чудесные кристалики, но мама сказала, что у меня замёрзнут ручки. Весь оставшийся путь я смотрел на полную луну в синем небе. Скоро встретимся, дорогой дневничок. Твой Чонгуки. *** Хосок бегло дочитывает страницу до конца. Его озаряет: это странички из дневника маленького Чонгуки. Но сейчас нет на это времени. Совсем нет. Он аккуратно складывает страницу пополам и суёт в карман. Чон очень надеется, что Юнни в их спальне. Хоби почти взлетает вверх по лестнице и открывает дверь их спальни. И выдыхает. Юнги здесь, стоит у окна и вдыхает свежий лесной воздух. — Любовь моя, как ты? Юнги оборачивается и нежно так улыбается. Его щёки снова красные и здоровые, а глаза блестят. — Юнни, поехали в больницу. Что они тебе вкололи? — Хосок, что случилось? — Юнги выгибает бровь, причудливо улыбаясь. Он игриво складывает руки на шее мужа. — Какая ещё больница? Какие уколы? Что со мной вообще может быть не так? Я только проснулся, Хосок-а. Между прочим, я хотел немного понежиться в твоих объятиях, — Юнги дует губы. — Но как… В смысле… Там, внизу, ты был привязан к стулу, а ещё тебе в поясницу что-то вкололи, а ещё эти ужасные чёрные синяки на руках… Юнги хмурится. Он убирает руки с его плеч и прижимает ладонь ко лбу. Хосок аккуратно хватает её и целует запястье. Возможно, омега не хочет вспоминать весь этот ужас. — Хосок-и, ты заболел? — Юнги подворачивает рукава на ночнушке и показывает свои руки. Его локти, запястья, предплечья абсолютно чистые. Такие же нежные, здорово-покрасневшие и с россыпью родинок. После Мин поворачивается задом и чуть приподнимает кофту. Поясница тоже идеально чистая, ни следа от толстой иголки. Но Хосок же чётко помнит все события. И окна у них на первом этаже всё ещё завешаны… — Видишь? Тебе просто что-то приснилось, милый, — Юнги чуть приподнимается и ласково чмокает мужа в губы. — Переоденься и спускайся вниз, я сделаю чаю. Юнги ещё раз целует супруга и выходит из комнаты. Сумасшедший денёк. Хосок уже дважды видит, что с Юнги твориться странное, но омега дважды утверждает обратное. Ладно бы, если бы это был лишь шок, но Ги чист, как монашка. Альфа переодевается быстро, ступая вниз. Юнги там готовит завтрак, напевая какую-то странную мелодию, услышанную по радио. На лице Сока не может не расцвести улыбка. Он обращает внимания на аккуратно убранные шторы. Теперь сквозь окна может пробиться свет. Альфа боязно заходит в свой кабинет, не может отойти от ужаса, что там происходил пару минут назад. Но всё чисто идеально, прибрано аккуратно. Хосок садится за свой рабочий стол, трогает пальцами рычажки печатной машинки. Нужно закончить книгу, но он явно не в настроении для любовных романов. Чон открывает ящик шкафа и, нежно пригладив, складывает туда страницу из дневника, после чего запирает на ключ. Надо бы и от этого зала найти ключи, чтобы запирать от греха подальше. В дверях появляется голова омеги, после чего он сам заходит внутрь. Юнги опирается попой о стол, глядя на супруга сверху вниз. — Что такое? — Хосок гладит мужа по ноге. — Ничего, просто пришёл сказать, что завтрак готов, — Юнги улыбается вновь, и Хосок готов заплакать от такого омеги. — А ещё напомнить о том, что ты обещал дать мне почитать твои черновики. Хосок не сдерживает ответную улыбку, пока рыскает в ящиках. Он находит четыре страницы машинописного текста, и Юнги уже тянет к нему свои пальчики, пока Хоби не одёргивает собственную руку. — Сначала завтрак, маленький. *** Юнги снова устраивается в объятиях мужа после завтрака (между его ног, если быть точнее), надевая очки для чтения. Хосок устраивает свой подбородок на плече омеги, а руками обнимает круглый живот. Юнги внимательно вчитывается в каждую букву, увлечённо складывая в голове сюжет. Хосок сзади него тоже пробегается глазами по тексту, выявляя сюжетные ошибки или просто неудачные предложения. — Они такие влюблённые, — вздыхает Ги, обращаясь то ли к мужу, то ли к помятым листам. — Ой, а что это? Между его пальцев оказывается совсем иной лист, жёлтый, мятый. И написан он от руки. У Хосока мурашки по спине пробегают, когда он узнаёт раскидистый почерк Чонгука. Альфа вырывает страницу из рук омеги, пока тот не успел прочитать то, что ему не следует. — Милый, это уж очень ранний черновик, — оправдывается Хосок на удивлённый вздох любимого. Юнги хихикает, переворачиваясь на бок в объятиях супруга. Он целует того в щёку, громко так. — Мне ты можешь доверить любой черновик, — шепчет Ги, однако вырвать страницу из рук альфы не пытается. Не хочет и ладно.