Мотыльки. Ремейк.

Несколько месяцев пролетели незаметно. Бесконечные часы любви и поддержки. Никаких странных вещей не случалось, ничего пугающего. Хосок был этому безмерно рад, потому что это здорово его успокоило. Юнги с неделю назад положили в больницу, потому что дата с момента зачатия перевалила за девятый месяц — ребёнок вот-вот должен был появиться на свет, а роддом находится даже не в деревне, а в ближайшем городе. Больше трёх часов напряжённой езды. В один день ранним вечером Хосок из своего кабинета услышал трезвон телефона. Он работал над новой книгой, и уже четвертый час в закрытом кабинете увлечённо печатал текст. Чон отодвигает стул и, ступая босыми ногами по мягкому ковру, открывает дверь. После он тянется к трубке, принимая вызов. — Чон Хосок? — слышится нечёткий женский голос. — Да? — Ваш муж, Мин Юнги, был переведён в родовую палату. — Господи, — Хосок тихо шепчет, после чего оставляет трубку. Его сковала дрожь, потому что совсем скоро он увидит своих малышей. Альфа выключает свет в комнате и быстро обувается. Он ступает по сырому песку и земле — дождь льёт весь день — пока не садится в машину. Мужчина глядит на переднее сиденье рядом с собой. Там стоит собранная сумка для Юнги и малыша на время, что они будут в роддоме. Чон суёт ключ в зажигание и проворачивает. Ещё пару минут уходит на прогревание и вот машина несётся по тихому лесу. Хосок вспоминает, как они уже однажды неслись так по глуши, когда у Юнги были ложные схватки. Проходят почти четыре часа. Чон наконец подъезжает к небольшому зданию роддома. Хосок расстёгивает ремень безопасности и судорожно вылезает из машины. Альфа попадает внутрь помещения с приятной мятной отделкой. На стенах висят милые фотографии новорождённых малышей и памятки для родителей. Мужчина подходит сначала к стойке регистрации, чтобы спросить о своём муже. Девушка за ней уверяет, что всё хорошо и называет номер родовой палаты. Чон вздыхает, блуждая по коридорам. Нужный кабинет находится недалеко, но слышать крики, доносящиеся оттуда, просто невыносимо. Альфа изучает плакаты на стенах, на которых написаны советы по уходу за новорождёнными. Час, второй, третий. Чон уже успел прочитать все памятки по десять раз. Он ходит из стороны в сторону, сонный, но поспать даже не пытается. Альфа всё хочет открыть дверь родовой, чтобы хоть глазком заглянуть, понять, что всё хорошо, однако снующие туда-сюда медсёстры, словно гарпии, следят за неприкосновенностью помещения. На часах пробивает полночь. Воздух застывает в горле альфы, когда через пару секунд он слышит плач малыша из комнаты напротив. Он вскакивает со скамейки и становится прямо возле двери, ждёт, когда оттуда выйдет хоть одна живая душа. Так и случается: спустя ещё пару минут выходит медбрат. — Чон Хосок, верно? — молоденький мужчина держит в руках карточку, а после кивка альфы работник продолжает, — Поздравляем, у вас мальчик: четыре двести, омега. Мы их ещё понаблюдаем, а через три дня можете забрать мужа и ребёнка. Пока его состояние в норме, — мужчина улыбается, уводя альфу от двери, — поезжайте домой. Хосок улыбается устало. Ему даже не дали посмотреть на Юнги и ребёнка. Медбрат всё тараторил что-то о том, что поздно уже, ребёнок на обследовании, а омега спит. *** Прошло ещё два дня. Без Юнги все эти дни было тоскливо до невозможности. И вот он наконец едет к своей любви. Ещё чуть-чуть и он встретится с сыном. В палату его пускают практически сразу. Она маленькая и рассчитана на двоих омег, однако Юнги пока один. Он сладко спит на кушетке, одна его рука под подушкой, а вторая на бортике пластиковой кроватки, где лежит их сын. Альфа ставит сумку с вещами на выписку рядом с постелью. Садится перед Юнги и аккуратно касается щеки мужа, убирая волосы с глаз. Мин от этого приоткрывает глаза, сразу же цепляясь за руку альфы. — Хосок-и, — Юнги убирает ладонь с бортика и присаживается на кровати. — Я ждал тебя, — он зевает и вытягивается, его кости громко хрустят. — Смотри на своё чадо, — омега улыбается, — Не бойся, возьми его на руки. Хосок поднимает малыша на руки. Он во сне немного сопит и двигает маленькими губами. Альфа гладит малыша по щеке, греет его в своих руках и не может не радоваться. Это же его маленькое солнышко, появившееся от любимого омеги. Самый родной. — Наконец-то домой. И всё у нас будет хорошо, — Юнги поднимает глаза, полные звёзд, в небо. Но их небо всё ещё скованно потолками. — Да, конечно. Теперь у нас новая жизнь, она не может быть плохой, — Хосок опускает ребёнка в бокс и подаёт мужу одежду. — Теперь нас трое. — Четверо, милый. Ты, я, ребёнок и мой рыхлый живот с растяжками, — смеётся Юнги. — За новую жизнь. — Ты, кстати, уже дал имя сыну? — альфа помогает мужу переодеться из больничного халата в свою одежду. Они ни разу не обсуждали имя, которое хотели бы дать малышу. Всё как-то времени не было. — Без тебя не смог. Но, знаешь, я думал над этим. Как тебе Чон Ёнбок? Хосока бросает в пот. Это имя достаточно милое, и Хоби оно нравится, но предчувствие какое-то странное. Он не хочет связывать это со своими тараканами. Поэтому альфа просто обнимает мужа, соглашаясь с тем, что это имя подходит малышу. Юнги, складывая свои руки на его лопатках, лишь ухмыляется. — Я пойду заполню бумажки, а то врач второй день ворчит о том, что малыш безымянным ходит. Ты пока собери Ёнбок-и, ладно? — Юнги встаёт с кушетки, и, похлопывая мужа по плечу, выходит из палаты. Хосок вздыхает, вытаскивая из сумки пелёнку и конверт для новорождённых. Он, вообще-то надеялся, что Юнги хотя бы покажет ему, как это всё делать, а не бросит его один на один с неизвестным. Если конверт ещё был на пуговицах, то этот кусок несчастной ткани пугал его. Альфа рыскает по ящикам тумб и находит небольшую книжку-памятку. На первой же странице указано как правильно кормить грудью и пеленать. — Хорошо, это, вроде как, не сложно, — альфа вертит в руках ткань, пока не находит идеальный ромб. Он стелит ткань на пеленальный столик и переносит туда малыша. Рядом Хосок кидает инструкции. Справа-налево, снизу-вверх… И ребёнок уже в коконе пелёнки. И вроде не туго и не жарко. Потом он укладывает ребёнка в конверт и застёгивает пуговицы. Этот конверт Юнги штопал сам поздними вечерами. Он конфетно-мятный с голубыми оборками и рюшами по бокам, его пуговички крупные и в форме прелестных сердечек. Хосок подходит обратно к кровати и забирает оттуда сумку. Альфа закидывает её на плечо и обеими руками берёт их солнышко. — Пойдём сейчас к папе, ага? Хосок уже наклоняется, чтобы локтем дёрнуть ручку двери, как вдруг замечает в мусорном ведре нечто знакомое. Обугленный листок, подобный страницам из дневника маленького Чонгуки. Альфа, правда, хочет проигнорировать его, но любопытство прямо-таки прёт и прёт. Он аккуратно присаживается на корточки и одной рукой поднимает свёрток, после сразу же возвращает её на спинку Ёнбока. Альфа двумя пальцами разворачивает страницу. Но там не только текст… В эту бумажку был завёрнут… Браслет? Хосок промаргивается и выходит из палаты, приземляясь на лавочку напротив. Браслетик на конском ворсе, туго сплетённом в жгутик. На него были нанизаны жухлые деревянные бусины. Голубая, розовая и бирюзовая краска на них облупилась и потемнела — уже была видна текстура старого дерева. Ещё он замечает пять железных квадратных бусин, которые образовывали имя: «Felix». — Хосок, чего завис? — Юнги наклоняется к его лицу. Альфа вздрагивает и быстро надевает браслет на свою руку, поднимая взгляд, — Ничего, поехали домой. *** Чон старший просыпается ночью. Кажется, он уже чувствует каждый шорох в их комнате. Он видит, как Юнги стоит у кроватки, медленно потрескивая своей баночкой с пуговицами. Кажется, этот размеренный звук успокаивает Ёнбоки. Наверное, это смотрелось бы жутко, словно старая ведьма трясёт бубном над головой новорождённого, если бы Хосок не знал, что Юнги в этот момент прелестно улыбается. Его брови скорее всего опущены вниз и Мин напевает про себя колыбельную. Альфа уверен в том, что малыш чувствует эту прелестную песнь, даже если она не произнесена. За эти пару дней после выписки он почувствовал, насколько сильная их окутывает связь. Как будто мальчик всё ещё связан с омегой пуповиной. — Уснул, — шепчет Юнги самому себе, а после целует сына в каждую щёчку. — Спи крепко, кроха. Юнги укладывает Ёнбока в кроватку, накрывая легчайшим хлопковым одеяльцем. Ночью близ леса прохладно. Мин подходит к окну и хватается за облупившуюся ручку форточки. Он приоткрывает её и лишь глотает воздух, словно он только что выплыл из воды. Омега так и оставляет её слегка приоткрытой и наконец подходит к кровати, садясь на неё. Он берёт ладонь альфы в свои обе и прислоняет её к своим сухим губам. Омега ничего не делает, просто, прикрыв глаза, дышит запахом родного тела. — Соскучился? — Невероятно, — Юнги даже не вздрагивает от неожиданности. — Мы с тобой так давно не лежали, просто обнимаясь. Он укладывается на хосокову руку, которую уже раскрыл и смущённо следует взглядом от смуглой шеи до губ и глаз. У Хосока они тёмные, пожирающие, но безмерно ласковые. У него в глазах костры пылают синим огнём, и Юнги действительно думает, что они способны осветить всю их жизнь. Альфа на секунду прикрывает губы, чтобы трепетно прикоснуться к губам мужа, омега осторожно отвечает на поцелуй. Юнги чувствует невероятный поток нежности, по его спине бегут мурашки и ресницы мелко дрожат. Хосок второй рукой крепко обхватывает омежью ладонь, будто хочет крепче связать их. Юнги продолжает двигать губами в такт своего сердца, а Хосок медленно отрывается от бархатных пухлых губ, нежно чмокая их. Омега всё ещё чувствует себя невероятно влюблённым и все его ощущения будто обострились. Он уверен: Хосок видит в его глазах тонны сердечек, что направлены только на него и их сына. Юнги расцепляет их пальцы и поворачивается спиной к мужу, аккуратно прислоняясь к его груди. Он чувствует тепло, которое от него исходит, и его сердце наполняется им. — Спокойной ночи, любовь моя, — омега всё ещё использует руку мужа вместо подушки, и ему совсем не стыдно. — Сладких снов, — Хосок второй рукой обнимает Юнги за складчатый живот и наконец-то этой ночью хорошо высыпается. Утром он просыпается от громкого стука. Приоткрытая форточка этой ночью раскрылась от порыва ветра и тарабанила о стену. Ёнбок пугается этого ужасного шума и заливается громким умоляющим плачем. Альфа скидывает с себя одеяло и крадётся к ребёнку. Он раскачивает колыбель с сыном и сотню, нет, тысячу раз шепчет, что отец всегда будет рядом, защитит его от всех невзгод и страхов. Он очень хочет пройти с сыном все его этапы взросления. Хосок понимает, что будет расти вместе с ним, только как родитель. Юнги ещё крепко спит. Почему бы не устроить ему сюрприз? Хосок меняет пижаму на домашнюю одежду — жёлтая футболка со странными надписями и шорты ниже колена. Поверх этого он надевает голубую эластичную ткань слинга и кладёт туда сына поперёк. Малыш тут в безопасности, близ тела папы и со всех сторон окружённый мягкой тканью. Альфа тихо выходит из комнаты и спускается вниз по лестнице на кухню. Спустя несколько недель ремонта она приобрела божеский вид. Это больше не убогая комнатёнка с едва работающим холодильником, без плиты и мойки. Здесь появился большой двухкамерный холодильник ярко-красного цвета, что выглядел очень футуристично. Сама кухня была по большей части деревянная с элементами бирюзового оттенка. Он присутствовал буквально по всей кухне: на дверцах ящичков, на полках и даже на стенах. Ближе к двери был установлен круглый стол с тремя стульями с красными подушечками. Прямо над ним висела треугольная люстра, что давала холодный белый свет. Когда она включалась, само помещение почти блестело. Газовая плита была очень компактная и имела всего две конфорки с железными решётками. Прямо возле неё, кстати, висели две пары роликов, бережно отмытых от грязи. Юнги любил мелкие детали и любил эти цветастые ролики, так что решил подвесить их тут, как элемент декора. Хосок подходит к стойке и опирается на неё кулаками, думая, что приготовить. Сэндвичи с различными начинками подошли бы идеально, омега сейчас на послеродовой диете. Ему всё ещё нельзя кофеин, спиртное, много жирного и пряного. Альфа достаёт хлеб для тостов и суёт его в тостер. Не особо жирно, но сытно. Для начинки он просто пожарит пару яиц без масла с сыром, а в качестве питья предложит молоко и ещё дольки фруктов. Да, это звучит неплохо. Ёнбоки у него на груди во время приготовления пищи всё также сопел. Юнги говорил о том, что новорождённые как котята — спят большую часть времени. Малыш действительно был до боли пофигистичным: кричал только чтобы его покормили, да от громких звуков, но даже на грязные подгузники не реагировал. Юнги уже пообещал им сумасшедшую жизнь сразу после первой улыбки. Тогда ребёнок окрепнет, полноценно сможет видеть и начнёт проявлять первое любопытство. Хосок улыбается своим мыслям и расставляет тарелки с сэндвичами, фруктами, и стаканом молока на складной столик, аккуратно подхватывая его за ручки. Теперь он идёт в сотню раз осторожнее из-за малыша и хрупкой посуды в руках. Уже в комнате он ставит столик ножками по разные стороны от мужа, будит его небольшой щекоткой и поцелуями в щёки. Юнги открывает глаза и сразу же вздрагивает от неожиданности. — Ох божечки, я испугался, — омега присаживается на постели. — Это так мило с твоей стороны. Спасибо. — С добрым утром. Ёнбоки тоже помогал мне, да, малыш? — альфа тихо смеётся, садясь в ноги уминающего еду мужа. — А ты подгузник-то ему поменял, прежде чем засунуть в чистый слинг? — Юнги ухмыляется, запивая улыбку молоком. — О, кстати, что у тебя на руке? Хосок видит, что взгляд омеги падает на его правую руку. Как раз на неё надет браслет с больницы, который он так и не снял. — А, это? Да так, тут в коробке нашёл, — альфа резко встаёт и пятится к пеленальному столику, чтобы поменять и так чистый подгузник, отвернувшись от мужа. — Не обращай внимания. Завтракай.