Мотыльки. Ремейк.

Намджун подходит к книжному шкафу и ищет там что-то. Хосок замечает, как одну ладонь мужчина положил на плечо дочери, ласково поглаживая. Этот человек действительно не кажется плохим. Но, вспоминая ситуацию с Чонхвой, её бледное лицо, спутанные волосы и отвратительный смрад, Хоби чувствует некоторое отвращение к этому человеку. Наконец, Намджун вытягивает толстую квадратную книгу. Она на вид старая и потрёпанная, у неё потёртый корешок и содранная обшивка, а в центре из разноцветных маленьких камешков выложена подпись. «Чонгуки». — Это личный дневник моего сколько-то там прадеда. — Трижды, — подсказывает Чанджу, прикрывая ладошкой рот, чтобы громко не засмеяться. — Верно, — Намджун берёт свой стул и ставит его возле неспокойного Чона. — Из него один старый говнюк вырывал вам страницы. Намджун открывает старую книжку, у которой запылилась даже внутренняя прокладка. На форзаце приклеен маленький кармашек из бумаги, в котором всё ещё лежит грязное перо. Ким перелистывает страницу. Уже заметно, что отсюда аккуратно вырезаны жёлтые страницы. — Кто? — переспрашивает Хосок. — Я понимаю, — Намджун тяжело вздыхает, пытаясь свести свою нарастающую злость на нет. — История будет более целостной, если я расскажу вам всё с самого начала, так? Намджун растягивает губы в улыбке. Он прикрывает глаза, вновь глотая алкоголь. Альфа настраивается на тяжёлый для себя разговор, и это видно отовсюду, откуда не посмотри. Джун причмокивает губами и закидывает ногу на ногу. — Я долгое время работал под руководством Хвитэка, а затем и под его сыном — Джейно. И он решил завладеть дневником, что принадлежит мне и моей семье. А твоя шав… омега встала на сторону Джейно, перечеркнув нашу многолетнюю дружбу. Мы поссорились и около года боролись за наследие моего деда. И, наконец, оно у меня. — Вы знали моего Юнги? — Хосок поджимает губы и отводит взгляд. Пазл у него в голове складывается очень медленно. Но он не понимает, причём тут его муж. — О, его знали все в нашей лаборатории, — Намджун так мерзотно глазами улыбается, что от ширины падает его маска доброго папочки. Хоби некомфортно рядом с таким мужчиной. Хосок сжимается весь, переводит взгляд на Чанджу, которая выглядит не менее жутко со своей коронной улыбкой. Она смотрит так пристально, но в глазах её распускаются цветы. Лучшее, что может сделать Хосок здесь и сейчас — это опустить глазки в пол, словно щенок. — Можете взять дневник и детально изучить, — Джун приподнимает уголок губ, вновь меняясь на глазах. Этот человек имеет целый шкаф масок и реакций. Ким Намджун был бы отличным психотерапевтом. — Я… Был бы признателен, — Хоби заинтересованно поднимает заплаканные глаза в желании побыстрее смыться отсюда. — Пока не разберётесь во всём, не принимайте ничего из рук мужа, — по-отечески напоминает Ким. — Чанджу, милая, будь добра, дай гостю нормальную обувь и проведи его до дома. Лес нынче опасный. Чанджу кивает, вскакивая со своего кресла. Её шелковистые чёрные волосы смешно прыгают за ней, словно из желе. Она хватает мужчину за руку, выводя в коридор, учтиво спрашивает размер ноги и подаёт отцовские берцы. Хосок крепче перехватывает дневник направляясь на выход. Девушка берёт в руки керосиновую лампу, что отдаёт ярким жёлтым светом, и освещает тёмный лес. Лучи лампы скачут по коре деревьев как забавные зайчики, от одного к другому. В проходах между деревьев почти узко, но девушка легко проходит сквозь них, точно зная, куда двигаться. Чанджу вкладывает свою руку в ладонь Хосока, сжимая как можно крепче. Она отводит руку назад, приказывая следовать чётко за ней. Хосок идёт точь-в-точь по следам девушки, уворачиваясь от веток деревьев. — Чанджу, а ты… Помнишь свою маму? — вспоминая о Чонхве, спрашивает Хоби. Он чувствует, как девушка неосознанно сильнее сжимает его руку. — Не-а, и порой я забываю даже отца. Я почти весь год в Сеуле, в закрытой школе для омег. Папа не приезжает, и иногда забывает забрать меня на лето, — голос Джу становится картинно грустным, а после весёлым. И Хосока пугает это. — Но я всё равно его люблю! Чанджу останавливается перед дверью их дома. Хосок глубоко вздыхает и толкает дверь. Надо бы всё-таки научиться закрывать её на ночь. Хосок оборачивается в последний раз на новую знакомую и улыбается ей. Ким дарит улыбку в ответ, но почему-то от неё становится неуютно. — Не спишите переезжать, Мистер Чон. Присмотритесь к мужу, — Чанджу кивает, прежде чем развернуться и уйти, не попрощавшись. Чанджу возвращается домой, найдя своё место у кровати отца. Намджун ворчит постоянно, маты не сдерживая. Он действительно, до сих пор, очень сильно обижен на Юнги. Намджун это тот человек, который буквально вырастил омегу, когда, будучи беспризорником с нулём знаний, Ги пришёл на полузаконное производство. А Юнги оставил слишком грубую рану на отцовском сердце Джуна. Намджун не понимает, почему Ги выбрал крыло Джейно, а не Намджуново. Ему казалось, что очевидно безопаснее с ним и справедливее. Но Юнги оказался просто маленькой сукой. Намджун спит неспокойно, даже Чанджу, сидящая рядом, не помогает успокоится. Чёрт бы побрал этого Джейно.

***

Хосок снимает намджуновы берцы и наконец может вздохнуть спокойно. Его сваливает с ног слабость во всём теле, переходящая в боль. Чон хватается за перила и следует по ним на второй этаж. Веки почти нависают, но Хосок плетётся в ванну в первую очередь, чтобы хотя бы постоять под напором горячей воды. После альфа возвращается в их спальню. Глаза почти привыкли к темноте, и он может различить очертания предметов. Хоби кидает дневник под кровать. Ноги подкашиваются от усталости, которая накрыла его столь стремительно. Но несмотря на это, будто желая напитаться любовью сына — он подходит к кроватке. Ёнбок всё ещё мирно спит, раскидав ручки и ножки. Хосок кладёт свою дрожащую руку на большой тёплый живот малыша. Ёнбоки крепко спит и глубоко дышит. Вверх-вниз. Широкая по-отечески улыбка озаряет лицо мужчины. Он наклоняется над кроваткой и целует сына в пухлую щёку. Чон возвращается к мужу в постель, крепко обнимая его горячее тело со спины. — Хосок-и, хм? Ты куда-то уходил? — сонно спрашивает омега, прижимаясь к телу мужа. — Я спускался воды попить, спи спокойно, — Чон аккуратно целует мужчину в макушку. — Люблю тебя, луна моя. Юнги улыбается в темноте и, поворачивая голову, легонько целует прямо в губы. — И я тебя, солнце, — омега говорит медленно и устало, потом отворачивается, и сразу засыпает. Хосок позволяет себе отпустить эту ночь и наконец расслабиться. Так тепло на душе. Чон чувствует себя под защитой всей той любви, которую источают Юнги и Ёнбок.

***

— Просыпайтесь, господин Чон! — сквозь сон слышит Хосок. Это Юнги проснулся ни свет ни заря. — Юнги-я, такая рань! — смеётся мужчина, потягиваясь на кровати. — И что с того, любимый? Юнги ложится рядом, широко улыбаясь. Мин прикасается губами к губам мужа, утягивая того в поцелуй. Хосок хватается за мягкое бедро мужа. Омега заливисто смеётся, раскидывая руки по кровати. Хосок ложиться рядом, опираясь на собственную руку. Юнги перестаёт смеяться, забираясь под руку мужа. Мин зависает на пару минут, а потом радостно вскрикивает: — Гляди! Феликс пошёл! — Юнги скатывается с кровати и подходит к едва ходящему сыну. Ёнбоки ходит кругами по кроватке, удерживаясь за деревянные перила. Малыш заливисто смеётся и хлопает в ладоши. Хосок подходит к Юнги сзади, так глупо глядя на своего ребёнка. Малыш внезапно не удерживается и падает на попку в памперсе, продолжая заливаться смехом. Мин вытаскивает сына из кроватки и целует в щёку, покачивая бёдрами. Хосок только сейчас понимает, как Юнги назвал сына минуту назад. «Феликс». По спине бегут мурашки. Чон вспоминает о дневнике, что передал Намджун. Нужно найти силы прочитать его полностью. — Юнни, идите завтракать. Мне нужно кое-что сделать, я скоро спущусь. — Хосок нежно подталкивает в спину мужа и целует обоих, закрывая дверь на замок. Он садится на колени и достаёт блокнот из-под кровати. Альфа присаживается на матрас и перелистывает твёрдую книгу. Хосок внимательно читает каждое слово, вникая в самую суть написанного. На последних исписанных страницах описаны эксперименты, чтобы воссоздать человеческую жизнь. Чонгук к девятнадцати годам совсем сошёл с ума. Альфа хотел воскресить своих слуг, погибших в пожаре, чувствуя огромную вину. Хосока начало тошнить от всех мерзких описаний забальзамированных трупов. Но это цветочки по сравнению с тем, что альфа прочитал в следующем абзаце: «Ликси-хён сказал мне, чтобы я называл его Ёнбоком. Он сказал, что не хочет называться именем, под которым его закопали в сырую землю». У Хосока расширяются глаза. Ёнбок и Феликс из девятнадцатого века один и тот же человек. Юнги назвал их сына Ёнбоком, а после обозвал Феликсом. Эта маленькая сука всё знала?