Невысказанное

      Тимофей Холодов в тот день покидал здание школы в самом удручённом настроении. Небо, словно сочувствуя ему, окрасилось в серый, затянулось рыхлыми тучами и понемногу капало дождиком на поверхность людской планеты. А он на небосвод лишь злился.       Парень шёл по улице, дороги почти не разбирая и поворачивая по отточенной схеме в нужные стороны, чтобы достичь автобусной остановки. Это была его прихоть, его собственная, – автобус. Родители, как один, скептически поджали губу и подняли брови, едва услышав о таком желании, однако решили не разбираться в данностях и позволили сыну плевать на статус – только бы они этого срама не видели. Зная об их отношении к подобным вещам, он бы никогда не признался, если бы однажды мать не проведала водителя Витю, который третий месяц работает на парня лишь по выходным и нарадоваться не может на своего "доброго барина".       Тим, вынужденно припустив, залетел в общественный транспорт, забился в самый дальний угол у окна и отдышался. На улице было холодно, а здесь – жарко, ещё людей так много. Невольно вспомнилось то, что случилось после биологии… Едва прозвенел долгожданный звонок и все вскочили с мест, в его сторону, сопровождаемая писклявым воплем "Тим, лови!" полетела использованная тетрадь и угодила за шкаф. Холодов оглянулся. На него, не скрывая наивного заливистого смеха и оправдательно разводя руками, глазел Панкратов – восемнадцатилетний младенец, коего Альфач присвоил себе, как только тот пришёл новеньким в их тогда ещё разношёрстный класс. Это была лёгкая, но полезная добыча.       Как доставали тетрадь, лучше опустить. Скажем одно: за перемену едва успели, так что наш герой влетел в кабинет английского через минуту после звонка, ощутив на себе уничтожающий взор Людмилы Сергеевны. Ему не прощали вольностей в этой школе.       Юноша вышел из автобуса и сразу за первым домом свернул в узенький переулок, ведший к его улице. Была ещё широкая дорога, но он не любил её за шум, за грязь, за болтающихся туда-сюда людей и за кричащие рекламы модных магазинов. Обогнул старый облезлый шлагбаум, зачем-то поставленный на заднем дворе супермаркета, и пересёк заставленную до отказа парковку. Там скрылся в подземном переходе и спустя полминуты очутился на противоположной стороне улицы, где, буквально в двух шагах от перехода, возвышался его дом. Милый дом. С выставкой мерседесов под окнами, с вежливым консьержем, с чистыми полами и исправной сигнализацией. Странный, но милый дом.       В квартире никого не было ещё с утра, когда оба родителя – впопыхах и с деревянными лицами, как всегда, – покинули парковку, каждый на своей машине. Тим забросил рюкзак под стол и приземлился на кухне, предварительно поставив чайник кипятиться. Гнетущая тишина в квартире обладала странным свойством: порой она представлялась сущим отдохновением, святым и незыблемым, дарующим силу и спокойствие под её мягким крылом, а порой – как сейчас – она скрупулёзно глядела внутрь глазами кровопийцы и грязного издевателя. Она не спрашивала, хочешь ты подчиняться или нет – она затягивала за волосы в свои тихие сети. И даже если тебе приходило в голову сбежать, на воле ты ничего, кроме неё, больше никогда не хотел. Это было её последнее, самое главное оружие.       В тишине этой было больше, чем просто молчание. Тим точно знал это, порою слышал. Это были слова. Разные слова – бранные и возвышенные, простые и запутанные, едкие и утешительные – все почти такие же, какие мы ежедневно слышим отовсюду. Но было в них существенное отличие, делающее их не похожими на наши: люди ими не разговаривали. Истреблённый язык. Забытый язык. Немой язык.       Тим не мог притворяться – он не понимал его, однако слышал постоянно, каждый раз, что проводил часы в полном одиночестве у домашнего очага, что запирался в комнате и глядел в никуда, что оседал на своей тахте и страстно желал… желал услышать его вновь. И слова возвращались. Он не понимал их, но они и без того были слишком красивы, а он – слишком ценитель. К тому же, в чём он был уверен: они понимали его.       Парень воодушевлялся, когда слышал эти слова. Сразу чувствовал себя там, где должен быть, и таким, каким является (по крайней мере, он в это верил). Глаза раскрывались по-новому, с груди спадали тиски, ноги оставались босыми, и время длилось бесконечно. Для маленького счастья ему этого хватало. Он всегда, как мальчишка, ждал окончания учебного дня, чтобы прибежать домой и остаться одному в своей тишине, чтобы никто и ни за что не смог его забрать оттуда, и даже вечное отсутствие рядом родителей с годами перестало расстраивать юношу, тогда как присутствие – выводило из себя. Им в тишине не было места.       Но тишина не всегда была рада принять своего друга – как и в тот день. Иногда тишина беспощадна.       Выпив чаю на кухне и съев яблоко, Холодов, как обычно, удалился в свою комнату, но теперь в самых смешанных чувствах: день его вымотал. Каждый шаг босыми ногами по полу отдавался в голове смутными шумами и колючим чужеродным смехом, каждый шаг резал холодом ноги, так что Тим не придумал ничего иного, кроме как изменить обыкновению и надеть затыканные под кровать тёплые домашние тапки. Потом вовсе залез на тахту и замотался в толстый мягкий плед. И всё равно что-то неясное не отступало. Оно прозвучало резким голосом Даши, неодобрительно посматривающей на сгорбленную персону соседа по парте…       Они стояли где-то на траве и глядели через низенький деревянный забор.       – У этого козла есть будущее, – усмехнулась она, и гримаса искривила накрашенные фиолетовым цветом полные губы. – Видишь, да?       Он перевёл взгляд туда, куда указывала бледная рука. Центр небольшой ровной площадки, с кое-где подъеденной летней зеленью. Вокруг этого места ходили причудливые животные, волосатые и похожие на людей, но слишком мелкие. Они подбирали с земли скользкие грязные кусочки мяса и жадно запихивали себе в рот, но многие из них охотнее смотрели в центр круга. Там происходило нечто, при взгляде на кое Тим всем телом содрогнулся и со дна его организма подкатило лютое отвращение в виде тошноты – настолько мерзко, даже если не приглядываться. Там происходило изнасилование.       Самое большое из странных существ, чёрное и уродливое, ростом примерно со среднюю гориллу, вонзалось сзади в какое-то голое беспомощное тельце, подозрительно напоминающее настоящего человека. Тельце было изранено и побито, голова безвольно болталась на шее из стороны в сторону, а изо рта лилась тёмная кровь. Тельце пыталось опереться на локти, но под натиском они соскальзывали с травы, пропитанной изливающейся жижей.       – Этот наверняка уже не живой, – констатировала девушка, пожимая плечами на страшную сцену. – Или скоро сдохнет. Они не живут долго.       – Тебе… не жалко его? – смог выдавить парень, силясь не глядеть в центр.       – А за что его жалеть? – вскинула брови Даша. – Да и вообще, я не претендовала на него, чтобы что-то к нему чувствовать. Пускай трахаются, раз им надо.       – Эм-м, понятно… – нахмурился Тим и, глубоко вздохнув, задал вопрос, который его чрезвычайно интересовал с первой секунды, как он увидел мерзкую сцену: – А кто он такой?       – Что, этот чувак снизу?       – Да, он.       – Вообще... хрен его знает, – поморщившись, ответила девушка. – Этот козёл их вечно откуда-то притаскивает и имеет почём зря. Чаще всего одним разом ограничивается, а потом их на свалку скидывают. Их не ждёт другая судьба. Но может быть, что это один из этих мелких, рыженьких. – Она безразлично кивнула на существ, подбирающих мясо. – Шерсть ободрали, по бокам настучали – и в дело. Они вообще все скандальные и бесполезные. Так им и надо.       Тим нервно сглотнул и вновь посмотрел на дикое действо, пытаясь увидеть такую же прозаичную картину, которую описала знакомая. Однако увидел ровно противоположное, по-прежнему тошнотворное – такое, что не хочется видеть; что притягивает к себе взор дьявольским, предательским образом, так что бежать становится некуда. Но он убежал – опустил голову и вперил взгляд в собственные руки. Они обещали быть лучшим зрелищем, пока Даша и Тим не уйдут отсюда.       Парень внезапно открыл глаза и огляделся в собственной комнате, словно был там впервые. На стенах, оклеенных светло-кофейными обоями, лежала тяжёлая тень, отчего они казались серыми и размытыми. Стоящий в дальнем углу письменный стол с погасшим компьютером утонул в тени. В окно щедро барабанил дождь и стекал по законам гравитации, так что стекло напоминало сплошную водяную стену, что постоянно движется вниз и никогда не прекращается. В комнате никого не было. Тим облегчённо выдохнул: приснилось.       Тишина любила, когда он спал. Это лучший способ показывать то, что наяву скрыто от глаз человеческих.       Придя в себя после недоброго сна, он скинул плед, с усилием поднялся с кровати и, сделав несколько шагов на тусклый свет, остановился перед окном. Отодвинул шторку. Там нельзя было разглядеть ничего из-за дымчатого пара. Дело, наверное, в сплошном ливне?.. Мутный взгляд, сперва обратившийся к последнему этажу дома напротив, всё снижался, снижался… Пропустил мелькнувший меж деревьев красный опель соседей, зацепился за прохожего с красным зонтом, наткнулся на огромное красное пятно – пожарную машину… Ответ снова пришёл не сразу. Вот он, этот "дымчатый пар": кто-то горит.       Тим с удивлением отметил это и ещё несколько минут не вполне мог переварить. Пожар, настоящий пожар виделся настолько неестественным событием после тревожного сна… Таким картонным, декоративным он выглядел. Так нелепо окно дымилось. Так нелепо толпились люди внизу. Так нелепо выносят чьё-то крохотное обгоревшее тело.       Взгляд юноши остановился на фотографии, что в простой безыскусной рамке стояла здесь же, на краю подоконника, – словно отодвинутая от света и нарочно спрятанная, чтобы никто и ни за что её не увидел, тем более сам хозяин комнаты. Солнечный день, пляж, Ницца. На безлюдном побережье – два старика: он одет как капитан, в белый мундир, а она – в тёмно-синее пышное платье по старинному фасону, с маленькой соломенной шляпкой, слегка скошенной набок. Оба они слились в танце и были сфотографированы в тот самый момент, когда лица обоих озаряла счастливая улыбка и смотрели они друг на друга поистине влюблёнными глазами, каких у молодожёнов-то никогда не бывает.       То была их золотая свадьба, три года назад. Самое лучшее фото старики подарили любимому внуку. А вскоре умерли в один день. Прожить долгую достойную жизнь – и погибнуть в пожаре! Глупо, ведь загорелось даже не в их квартире.       Как мог Тим не отодвинуть это фото на край подоконника? Как мог он позволить себе ежедневно натыкаться на него взглядом, едва вставая с постели (ведь вставал он по старой привычке со стороны окна)? Как он мог держаться и не закрывать пылающего лица ладонями, когда видел своих стариков?.. В тот день он был с ними. В фотоальбоме остались те снимки, где они втроём. И он, глядя на них, был таким же счастливым, влюблённым в жизнь и беспечным. Один из этих снимков парень поставить у окна не решился, иначе в один прекрасный день он просто сорвался бы, и ему было бы плевать на гордость и какое-то "парни не плачут".       Дедушка с бабушкой были единственными людьми в этом мире, которых он любил; хотя время от времени он стыдился громкого слова "единственные", потому что хорошо воспитан. Но пустыми словами конформиста не убьёшь ни любовь, ни ненависть. Двое самых любимых людей ушли, а остались лишь эти фото, дедова гитара, на которой внук даже играть не умел, чёрное хищное одиночество и непристойное ничто – и он сломался. И, конечно, остался язвительный почтенный историк, который при каждом удобном случае тыкал своим знакомством с дедом Холодова и, кажется, прожить без этого спокойно не мог. За одно это обыкновение Тимка его ненавидел. И тоже стыдился. Учитель ведь...       Юноша любовался своими стариками каждый раз, когда позволял себе показать в тишине слабость – она этого не прощала, но поделом. Любовался долго, вспоминал много и всегда, если чувствовал, что близок к точке невозврата, переворачивал рамку фотографией вниз. Так пришлось сделать и сейчас. Он обещал себе не ломаться. Обещал быть сильным. Говорил, что будет меньше думать и больше делать. Он обещал это в тишине! Значит, должен исполнить. Ведь даже ненавистный историк, в отличие от него, всегда выполняет свои обещания и про деда упоминает исправно, а он не может не упоминать. Почему воля так слаба, когда к ней отчаянно взываешь?..       Внезапно, услышав резкий звук, Тим испуганно обернулся. Скрипнула дверь и приоткрылась. Ветер не мог подуть: форточка заперта. Он мог поклясться, что кого-то видел секунду назад подле двери – краем глаза, можно было списать на тень из окна. Но дело в том, что "тень" была белая. Абсолютно, как снег. Как так?..       Тревожно выдохнув, парень решил обвинить расшатанные нервы и отвратительное сновидение: оно испортило и так неважный день. Условившись, что никакой белой тени в дверях не видел и вовсе к окну не подходил, он прошёл через комнату и удалился по коридору на кухню, так и оставив на холодном подоконнике перевёрнутую фотографией вниз простую безыскусную рамку.