Невысказанное

      Очередной пасмурный учебный день близился к концу, и очередной последний урок досиживал Тим в предвкушении свободы. Настроение сегодня было чуть лучше, чем неделю назад, когда случился пожар в доме напротив и сновидения наполняла лютая дрянь. За весь день Альфач не просил списать совсем, как не просил и вчера, и позавчера… Привыкшего к разочарованиям Тимку это настораживало, однако он твёрдо решил наслаждаться минутной передышкой в стокилометровом забеге, ведь Ник – при том условии, что это действительно он – просто так никого не прощает и ничего не оставляет безнаказанным. А уж подумать, что Царёв послушался своего оппонента и уважил его труд, было бы глупостью; максимум – он мог до сих пор пребывать в шоке. Но это вряд ли.       Едва задребезжал звонок, Холодов на автомате прекратил писать предложение и стал сволакивать своё надлежащее в рюкзак, игнорируя бесконечную речь престарелой преподавательницы права, которая, кажется, и не заметила, что вслед за одним учеником в движение пришёл весь класс, ни капельки её не слушая. Когда учительница осознала окончание урока и весь класс проталкивался к двери, вываливаясь по одному из узкого проёма, Тимку окликнул кто-то сзади, так что он даже не успел понять, кто именно, и обернулся. То была Даша, остановившаяся у первой парты и задумчиво перебирающая свисающий из выреза толстовки наушник. Парень подошёл ближе и нахмурился. Девушка покраснела.       – Что? – не понял он.       – Тим, ты… домой сейчас? – замялась неформалка и исподлобья взглянула в его светлое лицо.       – Ну да, а что?       – А проект? Ты разве не будешь его делать?       – Какой про..? Ах, да…       Он вспомнил. Три дня назад Анна Викторовна, учитель русского и литературы, в наказание за феерически проваленный тест по "Мастеру и Маргарите" назначила классу разбиться по группам и сотворить за две недели гигантскую работу по упомянутому роману, с презентацией, исследованием и всем прочим в подобном роде. Темы разобрали по жеребьёвке. Им со Стрижовой досталась… "Внутренний конфликт и двойственность персонажей романа" – да, кажется, так. А он что? А он забыл. Он даже не подумал.       – Так что, Тим? – тихо молвила соседка, переминаясь с ноги на ногу. Как-то на неё не похоже, но Холодов не хотел об этом думать, даже видеть подобного не хотел. Впрочем, как и оставаться делать проект. Здесь. Сейчас. С ней.       – Знаешь, я немного устал сегодня, – попытался улыбнуться он, но вышло, разумеется, плохо. – Давай в другой раз? Время есть…       – В какой другой раз, чувак? – Меж нетронутых карандашом чёрных бровей обозначилась морщинка. Девушка говорила с ним так же, как и всегда, по-приятельски, однако в последней фразе послышалась злость вместо обычного равнодушного недовольства, словно он в чём-нибудь перед ней серьёзно провинился. – Времени уже не шибко много… Не успеем – нас просто уроют! Тогда попрошу, чтоб тебя закапывали в первую очередь! Так тебе и надо: мало того, что лежать и мёрзнуть, так меня ещё сверху скинут. Не надейся, не отвертишься!       Парень не выдержал и добродушно рассмеялся. Даша, что была ниже его на полголовы, укоризненно посмотрела снизу и надула губки, совсем без помады, искусанные и растрескавшиеся.       – Тебе бы ржать только, – протянула она, скрестив руки на груди и омрачившись. – А двойку не в шутку поставят.       – Ой, ну ладно. – Холодов перевёл дыхание и пожал плечами. – Извини. Да не переживай ты так, всё успеем! Ещё после работы время останется. Даш? Слышишь?       Она встряхнула головой и снова сдвинула брови. Задумалась. Юноша вопросительно посмотрел на приятельницу и сказал, предчувствуя неладное:       – Ты что-то недоговариваешь. Не знаю что, но проекта это явно не касается.       – М-м… Ну да, ты прав. – Девушка заправила за ухо непослушную красную прядку, не переставая всем своим видом выдавать странное, не свойственное ей волнение. – Вообще, это ерунда. Так, просто интересно стало – ничего такого, не подумай. Ты звонил Леське, да?       – Олесе? – удивился Тим, несколько озадаченный подобной постановкой вопроса. – А зачем мне это?       – Не знаю. Она говорила, что звонил. Предлагал это… снова…       – Бывает, – усмехнулся Холодов. – Может, ей хотелось тебя позлить? Она всегда была немного странной. Но… зачем тебе это знать?       Даша прищурилась и посмотрела на него оценивающе.       – Да так, незачем. Просто ты ж Леську знаешь: как наврёт чего-нибудь, так стой и падай. Вот я и решила, что она опять за старое. Достала, вот честно. Ну ладно… Я пойду? Соберёмся в другой раз, если хочешь. Пока.       Не дав ему ничего ответить, девушка собрала в охапку свою сумку, с ярким логотипом какой-то метал-группы, и ретировалась из кабинета. Тим в недоумении остался, потом, вспомнив, что он здесь не один (учительница никуда за время беседы не растворилась, хотя не мешало бы, приличия ради), также вылетел пулей. Несмотря на то, что школу покидал он с облегчением, большинство мыслей было совсем об ином. Всё-таки соседка по парте утаила что-то; всё-таки нечто в голове унесла, чтобы никогда впредь не сказать.       С Олесей Тим познакомился в прошлом году почти спонтанно. Всё началось с того, что парню было дьявольски скучно и мерзко: одиночество тиранило, гадости снились – никакой привычки ещё и в помине не было, лишь тягость и непонимание. И он захотел найти девушку, припомнив к месту пословицу об утопающем и соломинке. Никогда он прежде так не поступал и поэтому некоторое время терпел сокрушительные неудачи с девчонками из параллели, с факультатива по английскому, даже из собственного класса. На помощь внезапно пришла Даша: свела приятеля с Лесей – миловидной улыбчивой блондинкой, что ходила вместе с ней на курсы по гитаре.       Никогда прежде он так не поступал и никогда так не ошибался. Отношения завязались положительно, однако быстро закончились, были глупыми и пустыми. А ведь парень даже допускал мысль, будто Леся ему очень нравится… Всё было. Всё испарилось, как не было совсем.       Известно, что Даша испортила отношения с Лесей после того случая. Разругалась у всех на виду, обматерила за милую душу и сгоряча пообещала что-то страшное, после чего с гордо поднятой головой покинула здание внешкольной активности, так и оставив Олесю и её излюбленную свиту пылать от гнева внутри компании. Потом, правда, поплатилась важным для себя предметом: через несколько дней нашла гитару всю изуродованную, разбитую, искалеченную. Тим пытался сунуть ей денег, крайне смущённый и ошарашенный случившимся, но Даша поначалу отнекивалась и отругивалась, а потом и вовсе убежала, скрывшись со злорадным смехом в женском туалете. Как она впоследствии заявила, "это её однокурсница и её отношения – вправе рвать их когда пожелает и зачем пожелает, а его это не касается". Он подумал и решил уступить.       А сейчас… Зачем бы ей спрашивать о Лесе? Что блондинка могла сказать, что так взволновало неформалку? Так или иначе, ответить более-менее вразумительно юноше удалось. Как, впрочем, и скрыть тот факт, что бывшей девушке он на днях звонил.

***

      Парень вошёл в идеально пустую, тихую квартиру и сразу опустился на кресло перед монитором: усталость сковывала, и с ней не хотелось бороться. Включил новостную ленту. Сейчас же выключил. Ничего не хотелось, даже спать. В бесцельном брожении по сети пролетел один час, второй, начинался третий. Тяжело плакало серое небо за окном и навзрыд завывал ветер – ему приходилось слушать эти стенания, чтобы не сгинуть со скуки, перелистывая в сотый раз страничку друга своего врага, которую парень зачем-то откопал в пучине социальной сети. Уходить оттуда было некуда.       Горький холодный чай ртутными каплями перекатывался по языку, но оставался незамеченным. Пальцы долбили по клавиатуре, не выводя ни одной буквы. Свет за окном темнел. Дождь кропал с прежней слабой силой. Небо дрожало. Звук таял.       Сквозь череду ударов капель о карниз было ясно слышно, как скрипнули пружины матраса. Тим вздрогнул – никак не ожидал подобных звуков в привычной родной тишине – и обернулся… На его кровати с ногами сидела девушка и пристально всматривалась чёрными глазами в фигуру молодого человека. Перебирала подол белого простого платья белыми пальчиками. Белые длинные волосы спадали на худое лицо, с острыми точёными скулами и тёмными тонкими губами. Девушка выглядела совершенной инопланетянкой.       – Эм-м… Вы кто?       Холодов почувствовал, как болезненно ёкнуло сердце и участилось дыхание – от неожиданности, конечно. Никто не ожидает в пустой квартире внезапно увидеть чужого человека, пусть и на первый взгляд довольно безобидного. Девушка ему не ответила, только слегка наклонила голову и на мгновение прищурилась, но взгляда не отвела. Всё ещё нервничая, он встал с кресла и медленно подошёл к кровати. Присел рядом. Она совсем не противилась. Даже не сменила позы, и не моргнула ни разу. Ровное спокойное дыхание не выдавало ни единого признака волнения, что ещё более озадачило хозяина комнаты. Он всмотрелся в её лицо. Она – в его. И он вспомнил…       Несколько дней назад, буквально на этих выходных, Тим согласился посидеть за столом с родителями. Обычно он этого не любил: во время подобных мероприятий все трое молчали, как задушенные рыбы, буравили друг друга тяжкими взглядами и лица присутствующих отливали всеми оттенками нужды и блевоты; взаимное издевательство продолжалось ровно до тех пор, пока не опустеет последняя тарелка и последняя капля не будет проглочена. Лишь тогда все одновременно вставали и так же молча, подобно скорбным теням, уплывали в свои покои. Отвратительно. Но, дабы время от времени сохранять перед самими собою вид приличной семьи, приходилось идти на подобные жертвы, хотя это не нравилось никому из присутствующих.       В тот день Тим, как обычно, пожалел, что дал согласие на совместный обед, и сожаление его сохранялось до конца трапезы. Однако случилось то, ради чего стоило покидать свой уютный уголок: между родителями завязался разговор. Говорили они о чём-то неинтересном. Оба бесстрастно информировали друг друга о планах на ближайшее будущее, в основном рабочих или касающихся левых персон, имена которых сын слышал впервые в жизни. В числе прочего Тим уяснил тот факт, что у отца, оказывается, есть родной брат, а у этого брата – семнадцатилетняя дочь, что сейчас проживает с матерью в другом городе и думает над тем, чтобы приехать в гости к дяде. "Наивная душа, – подумал юноша с сочувствием. – Думает, наверное, что ей здесь обрадуются. Если здесь даже друг другу не рады…" Он был заинтригован, ведь никогда не знал о существовании кузины-ровесницы, и с каким-то особенным интересом ждал её появления.       А сейчас… Очевидно, вот и она. Не так он представлял себе двоюродную сестру: ожидал предстать перед обыкновенной "современной девушкой", наподобие Олеси или подружек Альфача, а обнаружил абсолютно невообразимое существо. Как будто и не земное совсем. Эти резкие черты лица, мраморная бледность, огромные чёрные глаза – она ни на кого не была похожа. Разве что, может, на свою мать, но парень её не знал.       Тим немного улыбнулся, наблюдая за тем, как она не спускает с него глаз, продолжая тягостно молчать. Неужели такая стеснительная? Или, наоборот, слишком наглая? Странно… Вроде не производит ни то, ни другое впечатление.       – Ты моя сестра, да? – негромко спросил он. – Из Новгорода?       На тёмных, почти чёрных губах промелькнула лёгкая улыбка. Пришлось счесть её за положительный ответ: девушка оказалась даже слишком неразговорчивой. Или, может, он просто её не понимал? Или он сделал что-то не так? Кто знает, что для неё нормально…       – Ну, хорошо, – вздохнул парень, предчувствуя, что придётся набраться терпения, но нисколько не повышая голос. – А как тебя зовут?       На худом лице промелькнула тень беспокойства, а меж белёсых бровей возникла морщинка; девушка стала озираться в поисках чего-то, привстала, посмотрела на кровати… И всё – безмолвно. Наконец, так, по-видимому, и не найдя необходимый предмет, гостья остановила взгляд на руках брата. Пока тот ничего не понимал и оттого позволял ей делать всё, что сестра считала нужным, она взяла его руку (её собственные кисти были неестественно холодными, но прикосновение не казалось отталкивающим), положила между ними и повернула ладонью вверх – так, чтобы оба могли видеть, – и стала писать пальцем буквы.       – А… – читал он вслух вслед за тем, как тонкий длинный пальчик скользил по коже. – М… И, Н, А… Амина?       Она закивала, отпуская его руку и возвращая холодные запястья себе на колени. Он нахмурился. Он уже понимал, в чём дело, однако верить в это было сложно. Девушка перестала смотреть на него, повернулась боком и опустила голову, застыв в таком положении, словно тоненькая ледяная балерина, грустно, одиноко. Ему стало совестно.       – Прости, я не знал, – сказал он ещё тише. – Ты… не разговариваешь, да?       Амина два раза кивнула, так к нему и не повернувшись. Он устыдился. Хотя раньше Тиму приходилось слышать, будто немые с рождения привыкают к своему недугу и перестают болезненно воспринимать разговоры об этом, но сейчас Холодову показалось, что он задел чувства девушки. Ему захотелось чем-нибудь загладить свою вину, но вот чем – он не знал. Он никогда не бывал в таком положении.       Не придумав ничего лучше, парень поднялся с кровати, подошёл к столу, взял оттуда карандаш и стопочку листов А4, присел на пол напротив Амины и молча протянул ей эти вещи. Она приняла, недоверчиво поджав губу, и придвинулась ближе к краю постели. Он счёл это добрым знаком. Тогда девушка взяла карандаш и начала что-то быстро писать, каждую секунду кидая из-за листочка колкие взгляды в сторону брата. Наконец, надпись повернулась в его сторону…       – "Почему ты так смотришь на меня?"       Лицо Амины было очень серьёзным. Он неловко улыбнулся, потупился и запоздало удивился: таким красивым, изящным, до последнего понятным был почерк немой девушки, так что, казалось, всю свою неспособность разговаривать она восполняла в том, что пишет, чтобы единственная возможная для неё речь была чем-то исключительным и драгоценным. Это определённо не его шифрограммы, на которые досадовали все учителя от неспособности понять, что за текст он сунул им на проверку. Привычка к плохому почерку сложилась у Холодова ещё давно, когда Альфач начал варварские захваты домашних работ, с целью отвязаться от него под предлогом "не понимаешь – не списывай". Увы, Ник оказался экспертом в расшифровке. А вот привычка никуда не делась и до сих пор откликалась своему хозяину неприятностями в учёбе.       Амина ожидала ответа, всем видом давая это понять. Молодой человек вновь посмотрел на неё и смущённо произнёс:       – Ты красивая. Очень. Мне кажется… Мы нигде раньше не виделись?       Он не соврал. Ему действительно так казалось. Неплохая память на лица, а тут ещё лицо такое необычное, запоминающееся, ни на чьё не похожее. Девушка стала сосредоточенно писать, улыбнувшись и прикусив кончик карандаша, словно оставляя на пишущем приборе свой след.       – "Мы часто были вместе дома у дедушки. Ты не помнишь меня?"       Её красивое лицо омрачилось, его – в ответ – тоже. Она знает дедушку… Она знает его самого… А разве он её знает? Ни в коем случае: такую, однажды увидев, он бы навсегда запомнил; а она пишет, будто они там "были вместе". Странное, необъяснимое впечатление производила на юношу новая знакомая сестра. Когда он задавал вопрос, то не врал и действительно считал, что видел её, но сейчас, когда она подтвердила и назвала даже место встречи, было так сложно поверить. Он видел и не видел. Он пребывал, может быть, в тумане, отчего не сохранил в памяти ни частички чудного облика, однако нечто осело гораздо глубже – на том уровне, где слова "память" не существует. Уже не существует – пустое оно. И сама память пустая.       – Нет, – покачал головой с сожалением парень, – я тебя совсем не помню. Извини.       Та – снова пишет.       – "А я тебя помню. Ты очень изменился, Тим. Но я сразу узнала".       – Правда? – поднял брови он, слегка напрягшись. Скорее всего, виновато то, что девушка назвала его по имени. А её имя он забыл… Неудобно. Впрочем, и о существовании её забыл как о таковом: ведь кто на днях ожидал "сестру-обычную-девушку", чтобы с ней "познакомиться", не он ли?       – М-да… Время идёт, все меняются. Может, поэтому я тебя не помню? Ты изменилась?       Амина тяжело и иронично взглянула на него, склонив голову, так что белые пряди занавешивали половину лица. На листке вновь появлялась изящная надпись.       – "Нет. Ты изменился, а я всегда такой была. Ничего, многие теряют память, когда становятся старше. Это нормально. Но очень обидно, правда".       Молодой человек внимательно посмотрел на неё. Опять стала грустной. И опять он почувствовал укол стыда, словно расстроил чувства какого-то невероятно близкого человека. Словно расстроил свои собственные чувства – и даже глубже, чем свои. Какого-то нежного, ранимого, беззащитного существа глубоко внутри себя, которое нельзя обижать ни за что и никогда, что бы ни случилось.       – Прости… Я обидел тебя?       – "Нестрашно. Ты меня видел, потому что я тебя видела".       Девушка бегло улыбнулась ему и похлопала ладошкой по матрасу рядом с собой. Предлагает сесть… Рядом… Неужели она была бы рада этому? Словно в подтверждение своего жеста, Амина украсила листок новой размашистой надписью:       – "Не бойся. Мы в детстве постоянно были и сидели вместе. Раньше ты не боялся".       Он решил послушаться, осторожно опустился подле девушки, будто стараясь не повредить её, как хрустальную статуэтку, и с любознательностью и благоговением заглянул в бездонные глаза: что увидит там? может, они ответят на его шаг? И правда, он не ошибся. Взгляд неземного существа стал мягче, благосклоннее – она как бы одобряла его действия.       – Когда ты приехала? – спросил он. Тишина, хотя и была абсолютно нормальной для них обоих, непривычно настораживала, и её хотелось разогнать.       Ответ заставил несколько озадачиться:       – "Я здесь очень давно. Ты просто меня не видел".       – Но как? – нахмурился парень в глубоком недопонимании. – Разве ты не…       Девушка посмотрела на него слишком серьёзно и приложила указательный палец к губам, прося о молчании. Опять смутил её, а ведь не хотел. Она, вероятно, не любит, когда он начинает много говорить – о чём бы разговор ни пошёл, сама поворачивает всё таким образом, чтобы он не отвечал многословно.       Что ж, её право. Её право сдерживать его, когда он как никогда желает разговора. Её право приглашать хозяина комнаты или не приглашать на его же собственную кровать. Её право говорить загадками. Её право выдерживать саму себя в данный момент.