You are more beautiful than these stars.

Утро оказалось особенно тяжёлым — и не для мира, а исключительно для Саске. Всё вокруг будто сговорилось напоминать ему о собственном состоянии: влажный воздух давил на грудную клетку, голова была полна мыслей, от которых не было спасения, а воспоминания беспощадно резали изнутри. Всё казалось густым, вязким, и даже утренний свет не приносил облегчения. Учиха не знал, что делать дальше. Не представлял себе следующего шага. Это чувство было чужим — невыносимым. Он стоял на маленьком, дешёвом балконе своей съёмной квартиры, безмолвно куря уже, наверное, третью сигарету. Утреннее курение стало привычкой. Механическим действием. Единственное, чего не хватало до безумия, — Наруто. Его запаха. Его дыхания. Его чаепитий на рассвете, когда он молча садился рядом с чашкой свежего чая в руках и просто… был. Там, в этих моментах, было что-то особенное. Что-то тёплое, настоящее. Что-то, что больше никто никогда не мог ему дать. В этих мелочах была вся полнота жизни. С ним — даже молчание было смыслом. Сейчас же — тишина была пустотой. Он резко выдыхает дым и швыряет окурок вниз. Всё к чёрту.

***

Киба несколько ночей подряд не мог сомкнуть глаз. Что-то мешало. Точнее — кто-то. Он не понимал, что именно происходило. Ощущение было такое, будто из памяти вырвали пласт его жизни. Никак не уловить, кого именно он потерял — но тело помнило. Сердце скучало. Он помнил, как с кем-то играл в приставку. Помнил искренний смех — до боли в животе. Помнил, как кто-то на прощание сказал: «Извини», — и исчез. Только вот чьё было это лицо — стерлось. Без права на восстановление. Киба корил себя за то, что не может вспомнить. Это ощущалось не просто как потеря — как кража. Будто из него вырвали нечто важное. Он не мог даже обсудить это толком: каждый в классе будто чувствовал то же самое. Необъяснимую пустоту. Но никто не знал, что они потеряли. Сегодня должна была прийти Сакура. Они недавно поругались, и хоть причина была пустяковой, Киба чувствовал раздражение, вину и одновременно странную грусть, не связанную с ней. Он будто расстроен не ссорой, а чем-то намного большим. Раздался стук в дверь. Он не сразу отреагировал, но, услышав его снова, машинально улыбнулся. На пороге стояла Сакура — чуть нахмуренная, немного всё ещё обиженная, но пришедшая. Потому что любовь, несмотря на ссоры, всё ещё жива. А, может, потому что им обоим не хватало чего-то одного и того же. Того, чьё имя не вспоминается. —Привет, зайка… прости меня ещё раз, — Киба мягко берёт Сакуру за руки, глядя в её лицо с раскаянием. Она немного мнётся, но в её взгляде постепенно тает обида. —Всё нормально, — улыбается Харуно, легко касаясь его губ уголком своих, — уже всё хорошо. Киба чуть выдыхает с облегчением, но что-то внутри не даёт покоя. Как только девушка проходит внутрь квартиры, он достаёт телефон и резко заходит в свой инстаграм. Пальцы дрожат. Он прокручивает ленту. Пусто. Почти всё стерто. Осталась лишь одна фотография — с Сакурой. А те, где был он… пропали. Будто никогда и не существовали. —Знаешь… — глухо выдыхает он, — мне кажется, мы все вместе кого-то забыли. Сакура настораживается. В её глазах вспыхивает тревога.

***

Мальчики, лет тринадцати, идут к речке, болтая и смеясь, но сворачивают куда-то в сторону, куда глаза глядят. Им весело. Беззаботно. Они бросаются травой, валяются на земле, жуют чипсы. —Н… я устал, чёрт возьми, — Киба помнит, как тот парень поскользнулся и грохнулся в траву, а он смеялся до слёз. —Да ну тебя, не смешно! — голос будто искажённый, словно проигранный с плёнки, старой и рваной. Неясный, но такой знакомый. Такой близкий. Киба вспоминает, как тогда достал телефон и, поражённый тем, как красиво свет падал на лицо друга, сделал снимок. Запечатлел тот момент, как нечто особенное.

***

Руки дрожат. Грудь сжимается от странного давления. Что это было? Что это за воспоминание? Он не может вспомнить лица. Не может вспомнить имени. Только ощущение. Ощущение чего-то важного. Его внезапно обнимают со спины. Он дёргается, но тут же узнаёт в прикосновении — Сакуру. И только тогда впервые за долгое время делает вдох полной грудью, вырываясь из замершего внутри напряжения. —Всё в порядке? — Сакура, стоя на коленях перед ним, осторожно берёт его лицо в ладони, глядя прямо в его затуманенные, растерянные глаза. —Я не могу вспомнить, Сакура… не могу… — выдыхает он с болью. Харуно тяжело глотает. Внутри неё поднимается точно такое же чувство. Она ведь тоже это замечала. Школьные сцены, которые раньше были теплее. Как будто на последней парте кто-то сидел. Не Киба один. Кто-то, чьё присутствие делало всё ярче. Кто-то, чье отсутствие теперь причиняет необъяснимую тревогу. Кто-то, без кого стало… пусто. Они сидят вместе. Сдаются. Признают: что-то происходит. Что-то они оба потеряли. Это не выдумка. Это не болезнь. Это — реальность, которую кто-то пытался стереть. Но чувства не сотрут. Ни за что.

***

Утро было тёплым, солнечным — но только не для парня, проснувшегося в чужой, хоть и знакомой квартире. Он не помнил, кто он. Не знал, откуда взялся, и действительно ли та жизнь, которую ему выдали как его собственную, принадлежит ему. Родители — вроде бы его, а вроде бы и нет. Они не вызывали у него ничего, кроме пустоты и странного внутреннего недоверия. Его девушка — внешне приятная, добрая, будто бы любящая — оставляла внутри только холод. Она казалась чужой. Совсем чужой. Менма чувствовал: до автокатастрофы он был другим человеком. Не помнил, а именно чувствовал. Интуиция, глухой голос внутри, как будто кто-то извне шептал: «Не верь. Ни им, ни себе. Всё не так.» И он слушал. Потому что по-другому — никак. Он не чувствовал себя Менмой. Не ощущал родства с этим именем, лицом в зеркале, собственной реальностью. Резкий звонок телефона прорезал комнату. Он вздрогнул и раздражённо потянулся за мобильником. —Доброе утро, Менма! — весёлый голос его девушки Мики, как всегда, звенел чересчур звонко. Слишком бодро. Слишком нарочито. Он поморщился, закатив глаза. —Доброе, — процедил он с оттенком сарказма, выдохнув усталость. —Я почти подхожу! Как обычно — твой любимый эспрессо и булочка с маком? — судя по звукам, она стояла в пекарне у дома, торопливо набирая заказ. —Ага, — коротко ответил он и тут же сбросил вызов. Он терпеть не мог этот кофе. И булочки с маком — тоже. С какой стати они стали «любимыми»? Как и всё остальное, что люди утверждали о нём — не складывалось. Всё, что его окружало, будто было склеено из чужих воспоминаний. Он был как бумажная фигурка, втиснутая в чужую жизнь. И больше всего его угнетало то, что никто этого не замечает. Он будто застрял в постановке, где роли разыграны без него, а он — статист. Он провёл рукой по лицу. Странное ощущение — он был уверен, что когда-то любил читать. С кем-то. Было такое тепло в этом воспоминании — хотя оно и казалось призрачным, распадающимся. Почти сном. Стук в дверь разнёсся неожиданно, резко возвращая его в реальность. Менма нехотя поднялся с дивана и подошёл к двери. За ней стояла Мика — сначала он увидел только её руки с кофе и пакетом в белой бумаге. Всё по расписанию. Всё как «должно». Он натянуто улыбнулся и, не своим голосом, пригласил её войти. —Ох, как же я устала. Эти репетиторы — просто ужас, — Мика заходит на кухню с таким видом, будто она здесь хозяйка. Сразу включает свою привычную программу: моет посуду, целует Менму в щёку, начинает рассказывать о школе. Всё словно по сценарию. Никаких отклонений. Как только речь заходит о прошлом Менмы — о его жизни до аварии — она сразу теряется. Пару заученных фраз, и затем уставшее: — Сегодня был тяжёлый день. Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз. А потом — всё по кругу: фильмы, уроки, какие-то невнятные разговоры. Но Менма чувствует, что раньше было по-другому. Он помнил, как обсуждал литературу — настоящую, сложную — не с Микой. Помнил разговоры о звёздах, о строении Вселенной. Физика — ему было интересно. А Мика… Мика терпеть не могла литературу, постоянно жаловалась на препода и с трудом решала самые простые задачи. Он не чувствовал с ней связи. Ему было скучно. Она казалась неправильно вставленной деталью в его жизнь. — Менма, пойдём уже, тебя все заждались, — Мика улыбается, надевая кроссовки в прихожей. Он смотрит на неё и молча кивает. Пока он лежал в больнице, из близких с ним общались только она и «родители» — по телефону. И теперь, когда он идёт обратно в школу, его охватывает тревога. Потому что он не знает, чего ждать.

***

Менма сидел за последней партой и чувствовал себя чужим. Ни угроз, ни насмешек, все, казалось, были искренне рады его возвращению. Но это не делало ситуацию лучше. Всё в этом месте вызывало у него смутное отторжение. Класс казался декорацией, лица одноклассников — масками. Это не были его друзья. Это не было его прошлое. Не его реальность. Он не знал, какая именно у него была жизнь до аварии — но точно знал, что не эта. Где-то была другая. Теплее. Роднее. Он хотел туда. Хотел домой. Настоящий дом. Первым уроком была астрономия. И странно — но при упоминании темы внутри что-то щёлкнуло. Как будто пробежал ток, оставив приятный след. — Сакору, рада снова вас видеть, — учительница улыбается. — Давайте проверим вашу память. Прошу к доске. Менма встаёт, не испытывая страха. Ни волнения, ни растерянности. Только спокойствие — как будто он уже знает, что скажет. Как будто уже был здесь. Только с кем-то другим рядом. –Что мне рассказать? – Менма смотрит на учительницу с лёгкой, даже немного странной улыбкой. – Всё, что пожелаете, – отвечает она, удивлённо подняв брови. – Взрыв сверхновой сопровождается выделением колоссального количества энергии, – начинает он спокойно, и его голос звучит уверенно, будто читает с подсказки, которая встроена в память. – В первые десять секунд после вспышки сверхновая производит больше энергии, чем Солнце за десять миллиардов лет. В этот короткий промежуток она становится ярче всей галактики, в которой вспыхнула. Класс замер. Менма сам едва ли понимает, откуда знает это. Слова будто идут не от него, а из глубины, оттуда, где прячется кто-то другой. Или, может быть, настоящий он. – Потрясающе… Может, ещё что-нибудь? – учительница искренне поражена. Она явно не ожидала такого от парня, недавно вернувшегося из больницы. Менма на мгновение задумывается и продолжает: – Самый крупный ударный бассейн в Солнечной системе — это Калорис на Меркурии. Его диаметр – тысяча пятьсот пятьдесят километров. Столкновение было таким мощным, что ударная волна прошла сквозь всю планету и изменила её облик. Он возвращается на место. И замечает, как Мика что-то нервно проверяет в телефоне. Пальцы дрожат, взгляд скачет между экраном и окном. Менма чувствует внутри странную отстранённость. От неё. От всего этого.

***

Саске уже несколько дней не выходит из квартиры. Он будто заперт не только в бетонных стенах, но и в собственной голове. Болезнь обострилась. Мысли путаются, тело дрожит. Он с трудом сосредотачивается на настоящем. Из-за страха, что в любой момент вторая личность может взять верх, он спрятал все острые предметы. Но вот беда — теперь и сам не помнит, где они. Рядом — таблетки и стакан воды. Но принимать их — не значит спасаться. Просто ещё одна пауза между приступами. Он сидит на кровати, неподвижно уставившись в пустую стену. Будто видит за ней кого-то. Будто слышит то, чего нет. Мысли людей за окнами проникают в его сознание. Чужие эмоции давят. Всё слишком громко. Всё слишком остро. Всё — слишком. Он встаёт. Медленно. Бездумно. Идёт к кухне. Разбить тарелку — это легко. Один резкий осколок — и будет тишина. Но — щелчок. Мысль. Образ. Голос. Прикосновение. Поцелуй. “Не забывай меня.” “Наруто Узумаки.” Мгновение — и всё затихает. Голоса исчезают. Стены больше не дышат. Тишина становится настоящей. Он садится обратно. Закрывает глаза. Даже когда его нет рядом — Наруто всё равно здесь. Он всё ещё держит его за руку. Саске выходит на балкон и только тогда замечает — сигареты закончились. И вроде бы мог бы просто спуститься до ближайшего магазина, но вдруг возникает вопрос: а хватит ли у него сил пройти мимо этих людей? Мимо их лиц, мимо взглядов, мимо жизней? Он смотрит вниз. Там всё идёт своим чередом. Кто-то смеётся по телефону, кто-то несёт пакеты, кто-то просто идёт с опущенной головой. У каждого — свои тревоги, страхи, своя боль. Разные миры в одном городе. Разные смыслы. И вдруг Саске понимает: он примет любую реальность. Абсолютно любую. Кроме одной — той, в которой нет Наруто. Он не может существовать без него. Без этого света, без этой стабильности, без его голоса. Без Наруто всё теряет смысл. Он чувствует себя прозрачным, забытым, ненужным. И самое страшное — одиноким. Не просто физически один, а по-настоящему — в пустоте. Он не может поверить, что Наруто мог быть всего лишь иллюзией. Нет. Он будет ждать. Сколько угодно. Хоть вечность. Пока не узнает, что тот — жив. Что он существует. Что он помнит. Что он тоже ищет его. Потому что только Наруто принимал его таким, какой он есть. С болью. С надломами. С пустотой. Только Узумаки остался. Только он видел настоящего Саске и не отвернулся. Только он был рядом, когда никто не смог бы. Он — единственный, кому Саске доверял. Единственный, рядом с кем было не страшно. Возможно, потому что не слышал его мыслей. А может быть… просто потому что это был именно он. Саске возвращается в комнату. Садится за стол. Достаёт чистый лист бумаги. И начинает писать:

Я наконец сформулировал давнюю мысль о том, почему сейчас люди так часто несчастны — они строят у себя в голове некий образ себя, находясь в комфорте и не имея шанса это поставить под сомнение, а, значит, доказать. Но потом внезапно наступает конфликтная ситуация, где человек имеет шанс реализовать свою романтичность, самоотверженность, мужественность, честность, а в итоге получает себя истинного. И хорошо, если в конфликте человек ведёт себя так, как тот, кем он себя видит, а если нет? Сразу разочарование, страх, нежелание и нежалование себя. Я привык верить в то, что я достаточно неприхотлив и не привередлив, вроде фикуса, а сейчас, высчитывая по формуле раздражения объем горячей воды, который мне понадобится для мытья головы и тела, сейчас, когда мурашки от холода выступили даже зрачками на глазных яблоках, а жэк (или кто там управляет отключением воды) получил порцию максимального смирения, вместо какой-нибудь оригинальной организации, сейчас я подумал, что вся эта неприхотливость не истинна, раз у меня это вызывает такое раздражение. 355 дней ты считаешь себя равнодушным к таким вещам, а потом стоишь и чертыхаешься и мечтаешь о горячей воде, как вчера мечтал о самореализации и мире во всем мире. Голый, скукоженный и грязный, физически и морально. А такие качества на 10 дней в году как эта проклятая вода не отключаются. Кажется даже люди сами переходят в некую виртуальную реальность, и это не про компьютер.

Закрывая тетрадь с этим самим листок, он направляется за сигаретами.

***

Урок литературы. Менма чувствует себя будто воплощением Достоевского — потому что знает всё, о чём говорит учитель. Тема простая, почти лёгкая, и он с удивлением ловит себя на том, что отвечает на вопросы раньше, чем успевает осознать смысл сказанного. Эти знания не кажутся ему выученными. Они будто откуда-то внутри — из чужих разговоров, из прошлых вечеров на незнакомом диване. Они просто есть. Он не помнит, чтобы читал эти произведения. Но строки всплывают сами. Как и чужие слова. Как будто кто-то когда-то рассказывал ему это с особым блеском в глазах. Кто? Когда? Почему всё связано со школой: с литературой, астрономией, физикой, химией? Почему воспоминания не выходят за рамки этих предметов? Это не страшно, но это… странно. Менма не может вспомнить ни лица этого человека, ни голос, ни даже взгляд. Только ощущение. Только лёгкая, до боли родная тень в голове. Или это всего лишь парень из сна? Как вспомнить того, кого словно нарочно вырвали из твоей памяти? Как найти правду, когда весь мир вокруг делает всё, чтобы она не всплыла? – Менма, вы только недавно вернулись и уже не слушаете меня. Вам что, не интересно, кто такой Шекспир? – голос учителя резок, взгляд — требовательный. Но блондин уже не слышит его. Он больше не может сидеть и ждать. Он должен искать. Иначе сойдёт с ума. – Всех героинь шекспировских трагедий я вижу в вас, – говорит он тихо, с лёгкой ироничной улыбкой, встаёт и выходит из класса, не оборачиваясь. Он не видит, как учитель растерянно хмурится, а Мика тревожно сжимает мобильник в руках. Что бы ни происходило — Менма точно чувствует: всё это не то. И где-то есть тот, кто знает, как это исправить.