Глава 15.
27 мая 2022 г., 13:49
Мысли Менмы устроили против него игру без правил. Уже две недели он не покидал пределы квартиры, погружаясь в фрагменты чужих голосов, в отрывки воспоминаний о прогулках, чьей-то уютной кухне, панике в чьих-то объятиях — не своих, но до боли знакомых. Это разрушало. Не просто тревожило — ломало его психику по кускам, раз за разом. Ему казалось, что он сходит с ума.
Мозг рисовал ложные сцены, подсовывал чужие эмоции, тянул в неизвестность.
А Мика… Она будто испарилась. После того злополучного урока литературы она изменилась: больше ни звонков, ни прежней нежности — лишь нервозность, пустые взгляды и ощущение, что что-то вышло из-под контроля. Менма не знал, придумывает ли это сам, но ему уже всё равно. Он чувствовал, что нащупал ниточку. Что-то важное начало возвращаться. И он не может остановиться. Не может снова раствориться среди фальшивых улыбок и картонных диалогов. Он — не часть этой жизни. Всё вокруг — не его. Это выдуманный сценарий, чей-то мир. Игра. Лабиринт. Но Менма найдёт выход, чего бы это ни стоило.
На кухне стоял запах сигарет — резкий, неприятный, въедливый. Он купил их, когда стало невыносимо. Думал, станет легче. Не стало. Лишь на пару секунд в голове воцарялась тишина. А потом чувства возвращались — сильнее, беспощаднее. Особенно по ночам. Особенно во сне. Там был он. Тот, кто не был Микой. Тот, кто был по-настоящему важен. Кто-то, кого его разум, его тело, его сердце — отказываются забыть. Кто-то, чьё прикосновение выжгло след в его жизни. Менма не знал, чем заслужил такую потерю, такую ложь — но точно знал одно: он больше не хочет жить в этой фальши.
Он затянулся, снова и снова, но вкус казался мерзким. Он не умел курить. Да и внутри всплывало странное чувство — будто кто-то когда-то просил его об этом.
Просил: не трогай сигареты.
Заботливо, мягко. Почти сердито.
И всё чаще именно этот запах — табак, дым, гарь — стал пробуждать в нём ускользающие картины прошлого.
Кто имел право забрать его из той жизни?
Кто вырвал его из чьих-то рук?
Кто превратил его в куклу с чужим именем?
И кому под силу была такая ложь?
Ответов не было.
Как и подсказок.
Но что-то внутри шептало: ты уже близко.
***
«Стоять рядом с тобой под аркой, пока дождь льёт стеной, хлестко ударяя по асфальту. Я украдкой поглядываю в твою сторону: на то, как медленно ты втягиваешь дым сигареты, затем выдыхаешь с такой ленивой грацией, будто мир замер. На то, как зрачки расширяются каждый раз, когда наши взгляды встречаются, а в глазах загорается тихий блеск. На то, как желание поцеловать меня съедает тебя изнутри, но ты всё ещё думаешь, что «слишком рано». Я стою у самого края, высовываю ладонь в дождь. Она тут же покрывается холодными каплями. В небе сверкает молния — и ты резко отдёргиваешь меня назад, к себе, в тень арки. Прижимаешь. — Испугался? Я не отвечаю. Просто быстро нахожу твои губы — тёплые, живые — и целую. Легко, почти мимолётно. Но ты не выдерживаешь, тянешь меня к себе и возвращаешь поцелуй. Уже жадно, горячо, настойчиво. Ни осень, ни дождь, ни страх — больше ничего не имеет значения. Наконец-то».***
Саске просыпается каждые пять минут — всегда от одного и того же сна. В этом сне Наруто, почему-то, курит. Они стоят на крыше, неизвестной, но до боли знакомой. Эта локация манит, вызывает дрожь в груди — желание туда попасть не отпускает. Что-то в этом сне не даёт покоя уже неделю. Обычно Саске вообще не запоминает сны. Он уверен: они есть, но мозг их стирает. А этот — держит мёртвой хваткой. Может, это знак? Может, он всё ещё может чувствовать? Может, возвращается та способность — видеть дальше, чувствовать шаги вперёд? Если это правда — значит, пришло время. Пора двигаться. Пора найти ту крышу. Пора найти школу, людей, подсказки — что угодно, лишь бы приблизиться к Наруто. Саске уверен: всё это — дело рук Мадары. Этот безумец разделил их. Разрезал лезвием по живому. Он не простит. Ни за что. Он принесёт ему ту же боль, что пережили они с Наруто. Даже больше. Он вырвет у Мадары всё, что дорого. Без пощады. Больше всего злило другое. Что он не может смотреть в его глаза. Что не чувствует аромата морской волны от его волос. Что не может обнять. Сделать утренний чай. Прочитать стихи, написанные только для него. Заставить его решать задачи, ворчать, корчить рожицы — а потом смеяться. Он хотел бы поставить всё это на повтор. Каждый миг. Каждую деталь. Каждую чертову секунду. Звон старого телефона вывел Саске из потока мыслей. Та самая железка, которую передал ему Шисуи, и которую он уже не раз проверял на наличие слежки, снова загудела. На дисплее — незнакомый номер. Сердце мгновенно рвануло вверх, пульс застучал в висках. Организм среагировал на угрозу, хотя мозг ещё не понял, чего именно боится. Терять ему всё равно нечего, и потому он медленно подносит трубку к уху. — Саске Учиха? — голос на том конце дрожал. В нём смешались тревога, боль… и странная надежда. Словно только один человек мог ответить. Только он. — Допустим. Кто вы? — Саске облизывает пересохшие губы, хмуро глядя в серое небо. — Ахикиро Сугияма. Я близкий друг Шисуи. Он оставил мне инструкции… на случай, если с ним что-то случится. Я здесь, чтобы помочь тебе. Имя было новым, интонации — спокойными, даже слишком. Чужак звучал уравновешеннее самого Саске, хотя обстоятельства явно говорили об обратном. — И как ты собираешься это сделать? — Саске уже на балконе, зажигает сигарету. В груди — тревожное ожидание. Что-то надвигается. Что-то, чего он ждал с тех самых пор, как Шисуи погиб. Три недели пустоты и тишины — и вот оно. — Во-первых… Наруто жив. Слова прозвучали почти шёпотом. Ахикиро будто боялся, что кто-то услышит. Что само имя — как пароль, как вызов, как опасность. Сигарета выскальзывает из дрожащих пальцев и падает на бетон. Воздуха не хватает. Голова гудит, перед глазами всё плывёт. Он не чувствует ног. Пальцы дёргаются, грудная клетка будто сжата чьей-то гигантской рукой. — Что ты сейчас сказал? — Я сказал: он жив. И тогда мир снова обретает краски. Саске улыбается. Безумно. Искренне. Он не может сдержаться. Это счастье — грязное, мокрое от слёз, дёрганое, как у психа. Но оно настоящее. Он не выдумал. Он не бредил. Наруто есть. Живой. Настоящий. — Где он?! Скажи! Скажи, чёрт тебя дери, где он?! — голос срывается. Он не может ждать. Он не может слушать длинные речи, подготовку, паузы. Ему нужен Наруто. Прямо сейчас. Он не просто часть его — он всё. Вселенная, к которой Учиха принадлежит целиком. Он был создан для Наруто, а Наруто — для него. Луна и солнце. Свет и тьма. — Подожди. Саске… есть одно «но». Тишина в трубке, тяжёлое дыхание. Сугияма явно говорит это с трудом, будто каждое слово рвёт изнутри. — Какое ещё, блять, «но»?! — голос Саске хриплый, срывается на ярость. — Главное, что он жив. Всё остальное — неважно. Только скажи, что с ним?! Но где-то глубоко внутри он уже чувствует: это «но» может всё изменить. Даже больше, чем сама новость о том, что он жив. — Саске, он… он ничего не помнит. Живёт чужой жизнью. Мадара стёр ему память, полностью. Теперь Наруто живёт в выдуманном мире, в другом городе, с другой реальностью, которую ему подсовывают как настоящую, — голос Ахикиро звучал обыденно, но в нём звенела глубокая, почти осязаемая боль. Он говорил с трудом, словно каждый слог давался с раной в груди. Он сам потерял из-за этого близкого друга. Саске замер. Его взгляд потух. Всё внутри опустело. Только что вспыхнувшая искра надежды была почти задушена этой новостью. Радость от того, что Наруто жив, тут же утонула в чернильной тени безысходности. Всё, что они пережили, — всё осталось только в голове больного подростка, у которого диагноз и психика в карточке, а не в сердце. Теперь он просто очередной «псих», которому никто не поверит. Очередной сумасшедший, преследующий «нормального» парня с новой жизнью. Саске было больно дышать. Он хотел завыть от ярости. Разбить телефон. Прыгнуть с балкона. Сделать что угодно, лишь бы не слышать этого снова: «Он не помнит». Он не помнит запах их чая. Не помнит, как касался бинтов на его теле. Не помнит формулы, которые решал у него на коленях. Не помнит книг. Не помнит Саске. — Понятно… И как его теперь зовут? — голос Учихи был на удивление ровным, почти чужим. Как будто боль не проникла под кожу, а просто стекла по нему каплями — оставив след, но не рану. — Менма Сакору, — ответил Ахикиро. В трубке послышался чей-то голос на фоне. Мужчина выругался сквозь зубы и тяжело выдохнул. — Прости, мне пора. Я ещё выйду на связь. До встречи. Гудки в телефоне. Саске не отнимает трубку от уха, словно всё ещё слышит слова, которые разрушили его изнутри. Он машинально кусает губу, сдерживая ком в горле. Всё тело дрожит. Но глаза смотрят вверх, в серое небо, будто надеясь найти там ответы. Надежды нет. Только пустота. Только пепел того, что было. Того, что забрали. Катастрофа. Настоящий, необратимый пиздец.***
Менма стоял в супермаркете перед полкой с крупами, как перед выбором судьбы. Он понятия не имел, как варить всё это. Еда, в целом, вызывала у него стресс. Он пробовал что-то готовить сам, но чаще всего получалось несъедобное. Мика изредка приносила еду, но он её не ел. Что-то в ней настораживало. Не еда, а… попытка контроля? Манипуляция? Он сам не знал. Просто не доверял. Не ей. Не никому. — Эй, помочь выбрать? — рядом раздался мужской голос. Менма обернулся. Парень выглядел чуть старше него, с уверенным, открытым лицом. Похоже, просто проходил мимо. — Было бы неплохо, — Менма улыбнулся. Его фирменная, солнечная улыбка — та, что согревала всех, кроме него самого. — Я Кабуто. А ты? Блондин оглядывает его с лёгким интересом. Очки, пепельные волосы, небрежно собранные в низкий хвост, рост чуть выше самого Менмы, одет просто, ничего вызывающего. Вполне обычный парень, делает вывод Сакору. — Менма. Приятно познакомиться. С Кабуто покупки прошли гораздо быстрее, чем если бы Менма делал это в одиночку. Тот легко поддерживал разговор, рассказывал, как долго жил за границей, недавно вернулся к родным. Делился историями о городе, в котором, по его словам, раньше никогда не видел таких, как Менма — светловолосых, с небесными глазами. Будто бы он из другого мира. И Менма, на секунду замерев, едва не подтвердил: возможно, так и есть. Но сдержался. Не время и не место казаться странным перед новым знакомым. В итоге — обменялись номерами. Вполне приятное знакомство. — Готовить-то хоть умеешь? — спросил Кабуто, когда они уже шли по узким, почти безлюдным улочкам. Казалось, он знал каждый закоулок. — Вообще не умею, — признался Менма без стеснения. Конечно, он не собирался просить помощи. Сварить кашу и нарезать салат — не высшая математика. Унижаться при первом встречном? Спасибо, нет. — Давай помогу? Мне всё равно делать нечего, — с лёгкой улыбкой предложил Кабуто, заглядывая в глаза блондину. — Ну… можно, — после паузы всё же соглашается тот.***
Салат стал отдельным квестом. Менма уверенно заявил, что справится сам, но, зайдя на кухню, Кабуто сразу понял — тут небезопасно даже чайник доверить. Поэтому вмешался. И было весело. Не наигранно, а действительно. Менма давно так искренне не смеялся. За ужином они продолжили разговор — делились интересами. Правда, блондину пришлось импровизировать. Он не помнил, что любил раньше. И это жгло изнутри — тихо, но невыносимо. — Ты как будто неискренне говоришь о книгах. Или мне показалось? — вдруг заметил Кабуто, внимательно наблюдая за ним. Менма чуть напрягся. Да, искры в глазах не было. Только лёгкая тень чего-то — как будто память пыталась пробиться, но исчезала, оставляя лишь холод и пустоту. Он плёл истории на ходу, играл, смеялся не от сердца, а потому что так было проще. Безопаснее. Кабуто это видел. И ему стало жаль. Не из жалости — из понимания. Этот парень был сломан. Не поцарапан, не ранен — сломан. Разбит на мелкие осколки чужой жизни, в которой он теперь вынужден существовать. Его душа — словно стекло, осыпающееся в никуда, раз за разом пронзая собственное сердце. Боль была здесь, всюду — в жестах, в мимике, в словах. Но Менма всё равно улыбался. Смотрел в глаза. Говорил. Сильный. Но нецелый. Живой. Но не свой. — Извини… я не помню, что мне нравилось. Слова падают, как ледяной дождь — резкий, промозглый, до костей. Кабуто будто окатило волной холода, сердце сжалось. Он не испытывал жалости в обычном понимании. Но желание помочь появилось искренне. Этот парень точно заслуживает больше, чем имеет сейчас. Хотя бы человеческого тепла и общения — настоящего. — Совсем ничего? Тишина. Глухая, неприятная. Давящая. Глаза Менмы метались по строчкам книги, открытой на столе, как будто в них можно найти ответ. Или себя. — Немного… Точнее, достаточно, — наконец почти прошептал он, голос дрогнул, с лёгкой хрипотцой. Он будто сорвался с обрыва, но всё ещё цеплялся за выступ. Был сломлен. Был потерян. Просто искал хоть что-то. Хоть кого-то, кто бы слушал. Кто не назвал бы его теории бредом. Кто поверил бы, что он не пустой. Минут через десять Менма резко поднялся, будто его подбросило изнутри. Начал что-то искать — и нашёл. Пачку красного Marlboro. Он их ненавидел. Искренне. Но и любил до боли. Запах этих сигарет был ему пугающе знаком. До дрожи. Он влюбился когда-то. В кого-то, кто держал их в руке чаще, чем других людей. Потому что он помнит — как коснулся случайно чьей-то руки. Сухой, иссечённой, до ужаса холодной… до безумия одинокой. Через пару минут сигарета уже была зажжена и сжата зубами. Горечь табака проскользнула в лёгкие, обожгла горло. Слюна выступила чаще, дыхание стало глубже. Глаза прикрылись — почти в наслаждении. Будто это был не дым, а воздух из прошлого. Воздух любви. Воздух боли. Кабуто застыл. Он просто сидел и смотрел. Ни слова. Ни движения. Будто диван стал частью его тела. А Менма? Менма обернулся. Медленно. Вдохнул дым и посмотрел прямо в глаза. Теперь его не прочитать. Его нельзя понять по выражению лица, по взгляду, по интонации. Всё — замок. Теперь тот, кто остался на месте — Кабуто. Тот, кто видит насквозь — только Менма. — Я помню одного человека, — тихо произносит блондин, делая глубокую затяжку, прежде чем отвернуться к окну. Он не хочет это признавать вслух. Не хочет признавать, что помнит всё до мельчайших деталей — каждое прикосновение, каждое слово, каждый миг. Но… — Я помню всё, что связано с ним. Это был парень. Я уверен. Помню, как он читал мне книги. Помню его шрамы — каждый, что успел рассмотреть. Помню, какие у него были волосы — как ощущались на коже его локоны. Помню его дешёвую кровать. Помню, что он болел… серьёзно болел. И… он — единственный, кто остался со мной в памяти после… после, скажем так, «аварии». Хотя… если честно, я уверен, что аварии не было, — он замолкает на секунду, вдыхая горький дым, словно он мог унести ком, застрявший в горле. А потом поворачивается к Кабуто, и в его взгляде теперь нет защиты. Только правда. — Я помню всё. Даже больше, чем, наверное, нужно. Кроме самого главного. Я не помню его лица. Не помню имени. Не помню цвет его глаз, в который, возможно, влюбился. Я ненавижу это. Я ненавижу себя за это. Молчание, что наступает после, не гробовое — оно смертельное. Оно будто стирает звук из пространства. Они оба сидят, как будто слова ушли из их мира. Как будто ни один звук больше не имеет значения. Кабуто смотрит на него, и внутри что-то смещается. Этот парень… он заслуживает не просто поддержки, не просто друга — он заслуживает мира. Любви. Человечности. И Кабуто даёт себе молчаливое обещание — он поможет. Не из жалости. Просто потому что когда-то он сам любил — так же искренне, так же отчаянно, как сейчас любит этот потерянный парень. — Менма… — произносит Кабуто его имя почти шёпотом. Но теперь всё становится ясным, как никогда. Он вовсе не Менма. Его затащили в чужую жизнь, в чужое имя. Он как актёр, застрявший в пьесе без сценария, где каждый зритель — враг. Мир — подделка. Везде ложь, в каждом взгляде — ловушка. Никто не слышит, никто не верит. Кроме Кабуто. Блондин тяжело вздыхает и, наконец, позволяет себе шаг вперёд. Позволяет себе упасть в чужие объятия — как в тёплую гавань. Он плачет. Тихо, сдержанно, будто слёзы — табу, будто даже это у него отняли. А Кабуто просто гладит его по волосам с запахом соли и морского ветра, понимая — этот хрупкий, дрожащий комочек принадлежит не ему. Его сердце уже давно выбрало другого. Это тот, которого блондин не забыл даже после амнезии.
