Я буду рядом.

POV Александр Мы въехали в промзону на слишком большой скорости. Колеса ударяли по выбоинам, машину бросало из стороны в сторону, а я сидел на заднем сиденье и смотрел вперед так, будто мог взглядом заставить дорогу стать короче. Слева тянулись ржавые ангары. Справа — полуразвалившиеся склады, бетонные заборы, проржавевшие ворота, куча строительного мусора. Все это место выглядело ужасно. Как будто сюда приезжали только те, кому уже некуда было идти. И именно здесь сейчас были Катя и Кира. Катя — моя женщина. Она ждёт ребёнка. Моего. Кира — моя сестра. От этих двух мыслей меня выворачивало изнутри. Я не мог сидеть спокойно. Не мог ждать. Не мог думать трезво. В голове билась одна фраза: только бы успеть. Рома был за рулем. Его лицо стало каменным, пальцы побелели на руле. Обычно он умел держать себя в руках, даже когда вокруг все летело к черту. Но сейчас я видел — он тоже на пределе. Рядом с ним сидел Никита. Он постоянно оглядывался назад, проверял телефон, кому-то звонил, сбрасывал, снова набирал. — Еще раз попробуй, — сказал я хрипло. — Да я пытаюсь, — огрызнулся он, но тут же выдохнул. — Не берет никто. Ни Катя, ни Кира. Рома резко свернул между двумя бетонными блоками. — Они там, — сказал он. — Машина Павла у здания. Я наклонился вперед и увидел ее. Черный автомобиль стоял у недостроенного многоэтажного корпуса. Здание поднималось вверх серым скелетом: пустые этажи, провалы вместо окон, торчащая арматура, обломанные края плит. И на самом верху что-то двигалось. Сначала я не понял. Потом увидел силуэты. Люди. Несколько фигур на открытом этаже. У меня внутри все сжалось так, что стало трудно дышать. — Там они, — сказал я. Рома ударил по тормозам еще до того, как машина полностью остановилась. Мы выскочили почти одновременно. Лосев вышел последним.Он не суетился. Не кричал. Не задавал лишних вопросов. Просто посмотрел вверх, туда, где находился Павел Олегович, и его лицо стало таким, что я понял: для него это уже не только спасение Кати и Киры. Это было личное. Очень личное. — Я наверх, — сказал Лосев. Рома резко повернулся к нему: — Один? — Я знаю, куда идти. — Олег, там Павел и охрана. Лосев посмотрел на него холодно. — Вот именно. Он даже не стал объяснять. Просто двинулся к входу в здание быстрым, тяжелым шагом человека, который слишком долго ждал этого момента. Я хотел остановить его, но не смог. Потому что в тот же миг сверху донесся крик Киры. Ее голос я узнал сразу. Он был такой острый, такой отчаянный, что меня будто ударили под ребра. — Андрей! Я поднял голову. И увидел. На верхнем этаже, у самого края, стоял Андрей Жданов. А рядом с ним была Катя. Нет. Не рядом. Он держал ее. Прижимал к себе одной рукой, почти у самого обрыва, где не было ни стены, ни ограждения. Только пустота за их спинами. Я не помню, как сделал первые несколько шагов вперед. Кажется, я побежал. Кажется, Рома схватил меня за плечо и остановил, потому что мы были внизу, а они — слишком высоко. Бежать туда было невозможно быстро. До них нельзя было дотянуться. Нельзя было закрыть Катю собой. Нельзя было вырвать ее из его рук. И вот это бессилие меня убивало. — Андрей! — первым закричал Рома. Но голос сорвался в пустом пространстве. Никита уже вытащил из машины громкоговоритель. Не знаю, откуда он там взялся. Наверное, Рома заранее подумал. Рома всегда думал на шаг вперед. Я — нет. Я в тот момент вообще не думал. Я только смотрел на Катю. Она была такая маленькая на этой высоте. Моя Катя. Живая. Испуганная. В его руках. И я ничего не мог сделать. Рома выхватил громкоговоритель. — Андрей! — его голос ударил по промзоне, усиленный динамиком. — Это Роман! Слышишь меня?! Наверху Андрей дернулся. Значит, слышал. — Андрей, не делай этого! Пожалуйста, не делай глупостей! Отойди от края! Я стоял рядом, но меня будто не было в собственном теле. Руки онемели. Сердце и вовсе перестало биться как будто бы. Я смотрел на Катю и пытался поймать хотя бы ее взгляд, хотя знал, что она не может увидеть меня с такой высоты. Кира была там же. Я различал ее фигуру чуть дальше от края. Она сидела на стуле. Сидела странно. Неподвижно. И через несколько секунд я понял почему. Ее связали. Мою Киру. Девчонку, которая всегда пыталась держаться сильной, даже когда ей было страшно. Которая могла спорить, злиться, кусаться словами, но внутри оставалась самой живой из всех нас. Я почувствовал такую ярость, что на секунду мир стал красным. — Павел, тварь… — выдохнул Никита. Я даже не понял, сказал это он или я. Рома продолжал говорить: — Андрей, послушай меня! Отойди от края! Не надо ничего доказывать! Никому! Ни ему, ни себе! Наверху Павел Олегович стоял чуть в стороне. Даже снизу было видно, как он держится. Прямо. Холодно. Почти равнодушно. Будто это не его сын стоит у края. Будто это не Катя у него в руках. Будто Кира не привязана к стулу. Будто все происходящее просто нелепый казус. И тогда я впервые по-настоящему понял, почему Лосев пошел наверх. Если бы я оказался рядом с Павлом Олеговичем в этот момент, я бы, наверное, тоже захотел посмотреть ему в глаза. И не только посмотреть. — Дай мне, — сказал я Роме. Он не сразу понял. — Что? — Громкоговоритель дай. Рома посмотрел на меня. В его глазах был страх. Настоящий. Без маски. Без привычной уверенности. Но я же не дурак, чтобы усугублять ситуацию. — Саша… — Дай. Он передал мне громкоговоритель. Я сжал его так сильно, что пластик хрустнул под пальцами. Горло пересохло. Я хотел крикнуть, но первые слова застряли. Потому что если я сейчас скажу что-то не то — Андрей может шагнуть назад. Если скажу слишком резко — он сорвется. Если слишком мягко — не услышит. А Катя стояла у края. Моя Катя. И я обязан был подобрать правильные слова. Обязан. — Андрей! — крикнул я. — Это Воропаев! Ветер ударил в лицо, но голос ушел вверх. Я увидел, как Андрей снова вздрогнул. Он слышал. — Андрей, я знаю, ты слышишь! Не делай этого! Только не сейчас! У меня дрожали руки. Я держал громкоговоритель обеими ладонями, как будто это была единственная нитка между мной и Катей. — Ты думаешь, что это выход? Нет! Это не выход, Андрей! Это просто еще одна смерть! Еще одна сломанная жизнь! Ты сам только что сказал — их и так было слишком много! Я не знаю, откуда взялись эти слова. Наверное, из страха. Из любви. Из понимания, что Катя сейчас стоит на краю чужого безумия, и мне нельзя сорваться первым. Рома стоял рядом. Никита чуть позади. Он уже кому-то звонил, кричал в трубку адрес, требовал скорую, полицию, спасателей — всех сразу. Его голос тоже дрожал, но он держался. А я говорил наверх. Говорил Андрею, хотя хотел говорить Кате. Хотел сказать ей: держись. Хотел сказать: я здесь. Хотел сказать: я люблю тебя, черт возьми, только держись. Но не мог. Потому что каждое мое слово должно было быть для него. — Если ты хочешь ответить за то, что сделал, живи! — крикнул я. — Слышишь? Живи и говори правду! Живи и помоги вытащить тех, кого еще можно вытащить! Живым ты можешь остановить Павла Олеговича. Мертвым — только подаришь ему тишину! На секунду мне показалось, что это сработало. Андрей замер. Он не двигался. Катя тоже. Я видел, как она что-то говорит ему. Не слышал слов, но видел, как она повернула к нему лицо. Видел, как умоляла. Видел, как держалась за его руку. И меня разрывало от этого. Потому что это я должен был быть рядом с ней. Я должен был держать ее руку. И это не про тупую ревность.Просто я должен был заслонить ее от всего этого. А вместо этого стоял внизу с громкоговорителем и просил другого мужчину не убивать мою женщину. Ничего более унизительного, страшного и бессильного я в жизни не испытывал. — Андрей! — снова крикнул я. — Ты не обязан умирать, чтобы доказать, что раскаиваешься! Раскаяние — это не прыгнуть вниз! Раскаяние — это остаться и выдержать последствия! Рома подхватил: — Андрей! Сделай шаг вперед! Я закричал вместе с ним: — Один шаг! Просто один шаг от края! В этот момент наверху что-то изменилось. Не сразу. Не резко. Но я почувствовал. Как иногда чувствуешь беду за секунду до того, как она происходит. Андрей стал другим. Он чуть повернулся к Кате. Сказал ей что-то. Очень тихо. Так тихо, что даже ветер не донес до нас ни звука. Катя резко дернулась. И тогда я понял… Нет. Нет, нет, нет. — Андрей! — заорал я уже не в громкоговоритель, а всем телом. — НЕ НАДО! Рома тоже закричал. Никита выругался так, что голос сорвался. Наверху Кира рванулась на стуле, и ее крик пролетел через всю промзону: — АНДРЕЙ! Павел Олегович бросился вперед. Слишком поздно. Я видел это. Я видел все. Как Андрей сделал шаг назад. Как Катя попыталась вырваться. Как ее рука метнулась в сторону, будто она пыталась ухватиться за воздух. Как их силуэты вдруг потеряли опору. И исчезли за краем. На долю секунды в мире не стало звука. Вообще. Я видел только пустой край здания. То место, где они только что были. И не мог понять, почему их больше нет. Мозг отказывался принимать. Нет. Так не бывает. Сейчас они появятся. Сейчас окажется, что Андрей удержался. Что Катя зацепилась. Что это просто ошибка, кошмар, что угодно. Но потом Рома издал звук, который я никогда не забуду. Не крик даже. Что-то звериное. Рваное. — Катя! И я побежал. Мы все побежали. Я не помню, как преодолел расстояние до здания. Не помню, как перепрыгивал через куски арматуры, битое стекло, ямы, бетонные блоки. Не помню, как Никита орал в телефон: — Они упали! Быстрее! Быстрее, мать вашу! Я слышал только собственное сердце. Оно не билось — оно ломалось. Каждый удар был мыслью: не успел. не удержал. не спас. не спас. не спас. Я первым увидел их. Они лежали на бетонной площадке у основания здания, среди пыли и мелкого щебня. Андрей — чуть в стороне, неестественно неподвижный. Катя — рядом. Моя Катя. Я подбежал к ней и рухнул на колени так резко, что боль прострелила ноги, но я даже не почувствовал. — Катя, — выдохнул я. — Катенька… Она была жива. Я понял это не сразу. Сначала мне показалось, что она не дышит, и внутри меня все умерло. Но потом ее грудь едва заметно поднялась. Совсем слабо. Я наклонился ниже. — Катя, слышишь меня? Это я. Саша. Твой Сашка. Я здесь. Рома опустился рядом, но не лез вперед. Он смотрел на нее с таким ужасом, будто боялся даже моргнуть. Никита стоял над нами, белый как стена, с телефоном у уха. — Дышит? — спросил он. Я хотел ответить, но не смог. Я боялся сказать вслух что-нибудь неправильное. Боялся, что если произнесу «да», это окажется ложью. Боялся, что если произнесу «нет», мир закончится окончательно. Катя чуть пошевелила губами. Я наклонился еще ниже. — Тихо, тихо, не говори. Не надо. Скорая едет. Слышишь? Ты только держись. Пожалуйста, держись. Ее ресницы дрогнули. Она открыла глаза. Не полностью. Едва-едва. Но открыла. И посмотрела на меня. В тот момент я перестал быть Александром Воропаевым. Перестал быть человеком, который привык решать, давить, добиваться, держаться. Во мне не осталось ничего, кроме животного ужаса и любви. — Катя, — прошептал я. — Я здесь. Я с тобой. Смотри на меня. Она будто пыталась сфокусироваться. Губы дрогнули. И вдруг она улыбнулась. Слабо. Почти незаметно. Но я увидел. Эта улыбка добила меня сильнее, чем падение. Потому что в ней было столько доверия, столько облегчения, будто она хотела сказать: ты пришел. А я пришел поздно. Слишком поздно. — Не улыбайся, — выдохнул я, хотя сам не понимал, что говорю. — Не надо, Катя. Просто дыши. Слышишь? Дыши. Она попыталась что-то сказать. И в этот момент из уголка ее рта пошла кровь. Тонкая темная струйка. Она скользнула по подбородку, и я почувствовал, как меня будто разрубили изнутри. — Нет, нет, нет… — я зажал дрожащей рукой воздух рядом с ее лицом, не зная, можно ли касаться, можно ли двигать, можно ли хоть что-то. — Катя, пожалуйста. Только не закрывай глаза. Рома сорвался: — Где скорая?! — Едут! — крикнул Никита в трубку. — Да быстрее вы! Быстрее! Я осторожно коснулся Катиных пальцев. Они были холодные. Слишком холодные. Я накрыл их своей ладонью, будто мог передать ей тепло, жизнь, все, что у меня было. Забрать ее боль себе. Забрать этот момент. Переписать его. — Ты слышишь меня? — говорил я. — Катя, я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. Только держись. Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не после всего. Я тебя не отпускаю. Ее взгляд снова поплыл. Улыбка исчезла. Глаза начали закрываться. — Нет, — я почти закричал. — Нет, Катя! Смотри на меня! Она не смотрела. Ее пальцы в моей руке чуть дрогнули. А потом расслабились. — Катя! Я не помню, кто схватил меня за плечо. Кажется, Рома. Он что-то говорил, пытался удержать меня, не дать трясти ее, не дать сделать хуже. Но я уже не слышал. Я видел только ее лицо. Кровь у губ. Закрытые глаза. И свою ладонь, в которой только что были ее пальцы. Где-то рядом выли сирены. Кто-то бежал к нам. Кто-то кричал наверху — возможно, Кира, возможно, Павел Олегович, возможно, Лосев. Но для меня весь мир сузился до Кати. До ее слабого дыхания. До этой тонкой границы между «еще жива» и «я потерял ее». И я, стоя на коленях в пыли, впервые в жизни молился. Не красиво. Не правильно. Без слов. Просто всем, что во мне осталось: только пусть живет. Пусть живет. Пусть живет. Сирены сначала были где-то далеко. Потом стали ближе. Потом — оглушительно близко. Они резали воздух, били по вискам, смешивались с моим дыханием, с Роминым хриплым голосом, с Никитой, который все еще орал кому-то в телефон, хотя уже не было смысла… скорая приехала. Я стоял на коленях рядом с Катей и держал ее холодные пальцы. Не сжимал сильно. Боялся сломать. Боялся навредить. Боялся вообще дотронуться, потому что в тот момент мне казалось: любое мое движение может стать последним для нее. — Отойдите! — крикнул врач. — Мужчина, отойдите от пострадавшей! Я не сразу понял, что это мне. Я смотрел только на Катю. На ее закрытые глаза. На кровь у губ. На эту страшную неподвижность, которая не имела права быть в ней. Катя всегда была живой. Даже когда молчала. Даже когда злилась. Даже когда боялась. В ней всегда что-то светилось. А сейчас она лежала на сером бетоне, маленькая, бледная, разбитая падением, и я не мог принять, что это происходит на самом деле. Рома присел рядом и взял меня за плечо. — Саша, дай им работать. — Я не могу, — сказал я. Не знаю, услышал ли он. Голос у меня был чужой. — Саша, — уже жестче сказал Никита. — Отпусти руку. Им надо ее осмотреть. Я посмотрел на него. Он был белый, как мел. Глаза красные. Челюсть сжата так, что на скулах ходили желваки. Но он держался. За меня держался. За Киру, которой пока еще не было рядом. За всех нас. Я медленно разжал пальцы. Катина рука выскользнула из моей ладони, и мне показалось, что я предаю ее. — Осторожно, — сказал один из фельдшеров. — Шейный воротник. Давление. Пульс проверяйте. Вторая бригада уже работала возле Андрея. Я заставил себя повернуть голову. Жданов лежал чуть в стороне. Без сознания. Лицо в пыли, одежда разорвана, тело вывернуто неестественно, но он дышал. Я видел, как врач склонился над ним, быстро и четко отдавая команды. — Пульс есть. Слабый, но есть. Сознания нет. Множественные переломы. Готовьте носилки, фиксируем. Андрей был жив. Эта мысль ударила странно. Я не почувствовал облегчения. Не почувствовал злости. Не почувствовал даже ненависти. Только пустоту. Он был жив. Катя тоже была жива. Но если бы он не потащил ее за собой, она бы сейчас не лежала здесь. И все равно я понимал: если бы она не упала на него, если бы его тело не приняло часть удара на себя, все могло закончиться сразу. От этой мысли меня вывернуло изнутри. Спас и убил одновременно. Господи, как такое вообще возможно? — Она дышит? — спросил я, но мой голос сорвался. Врач возле Кати не посмотрел на меня. — Дышит. Слабое дыхание. Давление падает. Женщина-фельдшер разрезала ткань на Кате, быстро проверяла живот, ребра, зрачки. Ее лицо стало напряженным. — Внутреннее кровотечение возможно. Наружное тоже. Быстро готовим. Потом она подняла глаза на старшего врача. Они переглянулись. Очень коротко. Но я увидел. Я увидел этот взгляд. — Что? — спросил я. — Что такое? Никто не ответил. — Что с ней?! Врач резко сказал: — Мужчина, отойдите на два шага. Нам нужно место. — Скажите, что с ней! Рома снова схватил меня за плечи. — Саша, пожалуйста. — Нет! — я дернулся. — Я должен знать! Фельдшер, та самая женщина, на секунду посмотрела на меня. В ее взгляде не было жестокости. Только усталость и необходимость говорить правду там, где правда ломает людей. — У нее сильное кровотечение, — сказала она тихо. — Есть признаки прервавшейся беременности. Я не сразу понял слова. Они будто прозвучали на другом языке. Прервавшейся беременности. Беременности. Ребенка. Я посмотрел на Катю. На ее бледное лицо. На кровь. На руки врачей, которые пытались удержать ее здесь, в этом мире. — Нет, — сказал я. Никто не ответил. — Нет, — повторил я уже громче. — Нет, вы ошиблись. Фельдшер отвернулась и продолжила работать. А я остался стоять, будто мне только что выбили сердце из груди. Ребенок. Наш ребенок. Катя носила под сердцем жизнь, а я даже не успел защитить, не успел положить ладонь ей на живот и сказать, что все будет хорошо. Ничего не успел. Меня качнуло. Никита подхватил меня за локоть. — Саша, держись. — Я посмотрел на него, но не видел. — Она была беременна, — сказал я. Никита закрыл глаза. Рома рядом выдохнул так, будто его ударили. — Саша… — Я знал, — прошептал я. — Я знал и не смог обезопасить их. И вот тогда меня по-настоящему накрыло. Не криком. Не слезами. Не истерикой. Тишиной внутри. Я перестал чувствовать землю под ногами. Врачи действовали быстро. Катю аккуратно фиксировали, подкладывали щит, надевали воротник, проверяли дыхание, ставили катетер. Кто-то говорил про давление, кто-то — про сатурацию, кто-то требовал готовить кислород. А я стоял рядом и молился Впервые не как человек, который вспоминает Бога от страха. А как тот, у кого больше ничего нет. Я шептал, сбиваясь, почти беззвучно: — Отче наш, Иже еси на небесех… да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое… да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… Хлеб наш насущный даждь нам днесь… и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим… и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго… Слова путались. Я забывал строки, возвращался, повторял. — Господи, только не ее. Господи, забери что угодно, только не ее. Накажи меня, сломай меня, но оставь Катю. Пожалуйста. Пожалуйста. Рома стоял слева. Он положил ладонь мне на спину. Ничего не говорил. И это было правильно. Потому что слов не существовало. Никита стоял справа, все еще держа телефон в руке, но уже не звонил. Он смотрел на Катю так, будто пытался силой взгляда удержать ее дыхание. — Она выкарабкается, — сказал он. Я понял, что он говорит не потому, что уверен. А потому что мне надо было это услышать. — Она сильная, Саша. Слышишь? Катя сильная. Я кивнул. Но внутри меня кто-то шептал: сильные тоже умирают. В этот момент врач дал команду: — Перекладываем. Очень аккуратно. На счет три. Раз… два… Он не успел сказать «три». Монитор, который успели подключить к Кате, резко запищал. Не так, как раньше. По-другому. Пронзительно. Ровно. Страшно. Фельдшер бросилась к ней. — Пульса нет! Мир обрушился. — Что значит нет? — выдохнул я. Никита схватил меня обеими руками. — Саша, стой! Я рванулся к Кате. — Катя! Рома встал передо мной, удерживая за грудь. — Не мешай им! Саша, не мешай! — Она умирает! — Поэтому не мешай! Врачи уже работали. Один начал компрессии грудной клетки. Четко. Ритмично. Без пауз. Другой готовил мешок для вентиляции. Женщина-фельдшер открыла ампулу, что-то быстро набрала в шприц. — Адреналин готов. Контроль ритма. Продолжаем. Я смотрел, как чужие руки давят на грудь моей Кати, и сходил с ума. Каждое нажатие отдавалось во мне. Каждое движение казалось одновременно спасением и насилием. — Катя! — закричал я. — Катя, слышишь меня?! Вернись! Пожалуйста, вернись! — Держите его! — резко бросил врач. Рома и Никита держали. Я не знаю, откуда во мне взялась сила, но они оба едва удерживали меня. — Саша! — Рома говорил мне прямо в лицо. — Смотри на меня! Они делают все, что нужно! — Я должен быть рядом! — Ты рядом! Ты здесь! Но если ты сейчас сорвешься, ты ей не поможешь! Я ненавидел его за эти слова. И был благодарен. Потому что он был прав. Я упал на колени прямо там, в пыли, в нескольких метрах от Кати, и снова начал молиться. Уже громче. Уже не стесняясь никого. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй ее. Помилуй рабу Твою Екатерину. Не оставь ее. Не дай ей уйти. Пресвятая Богородица, спаси ее, укрой ее, помоги ей… Господи, я прошу Тебя, я умоляю Тебя… Голос ломался. Я не знал, правильно ли молюсь. Не знал, имею ли право просить, после всего, что делал в жизни. Но просил. Не за себя. За нее. — Разряд готовить? — спросил кто-то из бригады. — Ритм проверяем. Компрессии не прекращать. Писк монитора бил в череп. Я зажал уши, но все равно слышал. Этот звук был концом света. И вдруг сверху раздались выстрелы. Один. Пауза. Второй. Промзона замерла. Даже врачи на долю секунды подняли головы, но тут же вернулись к Кате. Для них сейчас существовала только она. Для меня — тоже. Я даже на какой-то миг совершенно забыл, что там всё ещё находится моя сестра. Но Рома резко посмотрел на здание. — Лосев, — сказал он. Никита побледнел еще сильнее. — Кира… Я обернулся. Из темного проема недостроенного здания выбежала Кира. Она бежала неровно, спотыкаясь, будто ноги ее не слушались. Волосы растрепаны, лицо мокрое от слез, запястья красные от веревок. Она увидела нас, увидела врачей, увидела Катю на земле — и ее лицо исказилось так, что я понял: если бы Никита не бросился ей навстречу, она бы рухнула. — Кира! — крикнул он. Она не остановилась. — Катя! Андрей! Она рванулась к ним, но Никита перехватил ее, прижал к себе. — Не подходи, им надо работать. — Отпусти! — она забилась в его руках. — Там Андрей! Там Катя! — Кира, нельзя! Позади нее из здания медленно вышла Вика. Я сначала даже не узнал ее. Она шла как человек, который чудом выбрался из могилы. Бледная, с пустыми глазами, держась рукой за стену. На ее лице не было привычной ухоженной маски, не было злости, не было истерики. Только ужас. Позже я узнаю, что ее тоже хотели убрать как помеху. Тогда я просто увидел еще одного живого человека, которого этот день почти перемолол нас всех. Кира плакала в руках Никиты. — Лосев сказал мне уходить, — выдохнула она. — Он развязал меня и сказал: «Беги вниз. Не оглядывайся». Охранник… охранник скрылся. Я не знаю куда. А потом… потом я услышала выстрелы. Она посмотрела вверх. Туда, где остались Павел Олегович и Лосев. Два выстрела. Поочередно. И тишина после них была страшнее любого крика. Рома сделал шаг к зданию, но остановился. Потому что рядом с нами все еще умирала Катя. — Есть ритм? — спросила фельдшер. — Продолжаем. Еще цикл. Я снова повернулся к Кате. — Катенька, — прошептал я. — Ну же. Ну же, родная. Дыши. Кира услышала писк монитора и закрыла рот рукой. — Что с ней? — спросила она у Никиты. — Что с Катей? Никита не ответил. Он только крепче прижал ее к себе. Она посмотрела на меня. И все поняла. — Нет, — прошептала Кира. — Нет, только не Катя. Врачи работали, как один механизм. Компрессии. Воздух. Препарат. Проверка ритма. Снова компрессии. Я уже не чувствовал времени. Мне казалось, прошло несколько часов. И одновременно — одна секунда. В какой-то момент Рома опустился рядом со мной на корточки. — Саша, слушай меня, — сказал он тихо. — Она борется. Ты слышишь? Она борется. — Я потерял ребенка, Рома, — сказал я. Он замолчал. Я не смотрел на него. — Даже не успел защитить. Не успел полноценно обрадоваться. Не успел… Рома сжал мое плечо. — Сейчас главное — Катя. — Я знаю. — Держись за это. Я кивнул. Но внутри меня уже была дыра, в которую проваливалось все. Наш ребенок. Катя. Будущее, которого могло не быть. — Есть пульс! — вдруг крикнула фельдшер. Я поднял голову так резко, что потемнело в глазах. — Что? — Пульс появился. Слабый, но есть. Быстро грузим. Давление поддерживать. Кислород. Поехали! Я не сразу поверил. Мне показалось, что я придумал это. — Она жива? — спросил я. Врач посмотрел на меня коротко. — Жива. Состояние крайне тяжелое. Едем немедленно. Я закрыл лицо руками. Не заплакал. Нет. Это было не похоже на слезы. Это было похоже на то, как человек после долгого удушья делает первый вдох и понимает, что воздух все еще существует. — Спасибо, — прошептал я. — Господи, спасибо… Катю наконец аккуратно переложили на носилки. Я шел рядом, пока врач не остановил меня. — Вы родственник? — Я с ней, — сказал я. — Я еду с ней. Он посмотрел на меня, хотел что-то возразить, но, видимо, увидел мое лицо. — Хорошо. Быстро. Рядом вторую бригаду готовили к перевозке Андрея. — Этот тоже тяжелый, — сказал фельдшер. — Без сознания. Переломы, возможная травма позвоночника, внутренние повреждения. Везем в травму. Рома посмотрел на Андрея. Потом на меня. — Я поеду с ним, — сказал он. — Кто-то должен быть рядом. Я кивнул. У меня не было сил спорить. Кира вытерла слезы рукавом и вдруг сказала: — Я поеду с Сашей. Никита резко повернулся к ней. — Кира… — Я поеду с ним, — повторила она. Голос дрожал, но решение было твердым. — Катя любимая женщина моего брата. А Саша мой брат. Я должна быть рядом. Хотя бы сейчас. Я посмотрел на нее. Она была сама на грани. После всего, что пережила, после связанных рук, после крика, после падения Андрея и Кати, после выстрелов наверху. Но она все равно думала не о себе. — Кира, не надо, — сказал я тихо. — Тебе тоже нужна помощь. — Потом, — ответила она. — Сейчас я с тобой. Я хочу наконец перестать быть эгоистичной сукой и просто побыть рядом с тобой, как это делал всегда ты. Никита сжал ее ладони. — Тогда я поеду следом. В больницу. За вами. Я буду рядом, слышишь? И дождусь, что скажут о Кате. Кира кивнула и прижалась к нему на секунду. Только на секунду. Потом отпустила. Рома уже шел к другой скорой, туда, где лежал Андрей. Перед тем как сесть, он обернулся. — Саша! Я посмотрел на него. — Она выживет, — сказал он. Он сказал это так, будто передавал мне последнюю опору. — Да, — ответил я. — Выживет. Потому что другого варианта я не принимал. Катю закатили в машину. Я забрался следом. Кира села рядом, прижав руки к груди, будто пыталась удержать себя от распада. Двери скорой захлопнулись. Внутри пахло лекарствами, металлом, кровью и страхом. Врач склонился над Катей, проверяя показатели. Фельдшер держала капельницу. Монитор снова пищал, но теперь не ровной страшной линией, а живым, прерывистым ритмом. Слабым, но живым. Я смотрел на Катю и шептал: — Я здесь. Я с тобой. Ты слышишь? Я больше никуда не уйду. Только держись. Пожалуйста, держись. Скорая сорвалась с места. А я держался за край носилок и продолжал молиться уже про себя. Скорая неслась так, будто от ее скорости зависело все. Хотя так и было. Каждый поворот бросал меня в сторону. Металлические ящики дребезжали, где-то стучал фиксатор, фельдшер одной рукой держалась за поручень, другой контролировала капельницу. Врач почти не отрывал глаз от монитора и Катиного лица. А я сидел рядом с носилками и смотрел на ее грудь. Поднимается. Опускается. Снова поднимается. Слабо. Едва заметно. Но поднимается. Я цеплялся за это движение, как за единственное доказательство, что мир еще не рухнул до конца. Кира сидела напротив. Она обхватила себя руками, вся дрожала, но молчала. Только губы беззвучно шевелились. Кажется, она тоже молилась. Или просто повторяла Катину фамилию, имя, что-то свое, бессмысленное и спасительное. Я наклонился ближе к Кате. — Родная, слышишь? — сказал я тихо. — Мы едем. Еще немного. Ты только держись. Пожалуйста. Я рядом. Ее лицо было почти прозрачным. Бледная кожа, закрытые веки, кровь, которую фельдшер уже вытерла с губ, но я все равно видел ее там. Видел даже там, где ее уже не было. Врач коротко бросил: — Давление? — Падает, — ответила фельдшер. — Сатурация нестабильная. — Инфузию быстрее. Кислород держим. Он говорил спокойно. Слишком спокойно. И от этого становилось страшнее. Потому что я понимал: если врач не позволяет себе паниковать, значит, паниковать уже поздно. Значит, сейчас нужна только работа. Быстрая, точная, холодная. Я не был холодным. Я разваливался на части. — Доктор, — сказал я. — Она ведь доедет? Он не ответил сразу. Это молчание стало для меня отдельным приговором. — Мы делаем все возможное, — сказал он наконец. Я ненавидел эту фразу. В ней не было обещания. В ней не было спасения. Только граница человеческих сил. Кира резко подняла голову. — Нет, вы должны ее довезти, — сказала она. Голос у нее сорвался. — Пожалуйста. Она должна жить. Фельдшер посмотрела на нее мягче, чем на меня. — Мы стараемся. Скорая снова резко повернула. Меня кинуло вперед, я ухватился за край носилок. В этот момент Катя чуть дернулась. Совсем немного. Но я сразу увидел. — Катя? — я подался к ней. — Катя, ты слышишь меня? Монитор пискнул чаще. Потом сбился. Один сигнал. Второй. Третий — длиннее. Врач резко повернулся к экрану. — Что по ритму? Фельдшер уже была рядом. — Пульс нитевидный… Подождите… Я не понимал слов, но понимал лица. Их лица изменились. Собранность стала жестче. Тишина стала острее. — Нет, — прошептал я. — Нет, нет, нет… Монитор вдруг издал ровный, непрерывный звук. Тот самый. Я уже слышал его там, в промзоне. И думал, что второй раз человек не может пережить такой звук. Оказалось — может. Только внутри при этом умирает что-то еще. — Остановка! — резко сказал врач. — Начинаем реанимацию. Освободить место! Фельдшер оттолкнула крепление, быстро убрала лишнее с носилок. — Мужчина, назад! Я не двигался. Я смотрел на Катю. На ее лицо. На ее неподвижную грудь. — Назад! — повторил врач уже жестче. Кира вскочила, схватила меня за руку. — Саша! — Нет… — Саша, дай им! Она тянула меня к себе, а я не мог оторваться от носилок. Я будто знал: если отойду хоть на шаг, Катя уйдет окончательно. — Я должен быть рядом, — выдохнул я. — Ты рядом! — Кира плакала, но держала меня. — Ты рядом, только не мешай им! Врач начал компрессии прямо в движущейся машине. Раз. Два. Три. Его ладони ритмично давили на Катину грудь. Фельдшер подключила мешок, подала кислород. — Вентиляция пошла. — Адреналин готовь. — Готовлю. Я слышал каждое слово как сквозь воду. Остановка. Реанимация. Адреналин. Ритм. Компрессии. Это не могло быть про Катю. Она ведь только захотела жить… Это всё… Не про мою Катю. Не про женщину, которая утром еще могла улыбаться, спорить, смотреть на меня так, будто видит насквозь. Не про ту, чьи волосы я целовал. Чьи руки держал. Чей голос знал лучше собственного. — Катя! — сорвался я. — Катя, вернись! Врач даже не повернулся. — Не кричите под руку! Но я уже не контролировал себя. — Слышишь меня?! Ты обещала! Ты должна была жить! Катя! Кира обняла меня сзади, вцепилась пальцами в мою куртку. — Саша, пожалуйста… пожалуйста, держись… Она сама еле стояла. Но держала меня. И я вдруг понял, что если сейчас сорвусь, если начну мешать, если полезу к врачам, то предам Катю еще раз. Я заставил себя отступить. На полшага. На один. Уперся спиной в стенку скорой, схватился за поручень и начал молиться. Сначала беззвучно. Потом вслух. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас… Господи, не забирай ее… Не забирай, прошу Тебя… Голос ломался. Я с трудом попадал в слова. — Пресвятая Богородица, спаси ее. Укрой ее. Заступись за нее. Она добрая, слышишь? Она лучше меня. Она лучше всех нас. Ей нельзя уходить. Нельзя… Компрессии продолжались. Врач считал под нос. Фельдшер следила за монитором. — Адреналин введен. — Продолжаем. Готовьте дефибриллятор, посмотрим ритм. Слово «дефибриллятор» ударило по мне так, что у меня подкосились ноги. Кира ахнула. — Что это значит? Я не смог ответить. Фельдшер быстро закрепила электроды. Врач на секунду остановился, посмотрел на монитор. — Ритм есть, шоковый. Заряд. Аппарат начал набирать заряд с коротким нарастающим писком. Я никогда не слышал ничего страшнее. Даже крик Киры наверху. Даже звук падения, которого почти не было. Даже сирены. — Все отошли! — приказал врач. — Не касаться пациента! Фельдшер подняла руки. Я сам не заметил, что снова потянулся к Кате. Кира дернула меня назад. — Саша! — Разряд! Катю дернуло на носилках. Коротко. Страшно. Неестественно. Я зажмурился, но слишком поздно — все равно увидел. — Проверка ритма, — сказал врач. Секунда. Две. Три. Монитор снова пищал неровно, хаотично. — Пульса нет. Продолжаем компрессии. И все началось снова. Давление ладоней на грудь. Кислород. Команды. Шум дороги. Дрожание машины. Кира рядом всхлипывала, повторяя: — Катя, пожалуйста… Катенька, ну пожалуйста… Я сполз по стенке вниз. Прямо на пол скорой. Мне было все равно. Я смотрел на ее лицо между движениями врача и понимал, что это самый страшный момент моей жизни. Не когда я увидел ее у края. Не когда она упала. Не когда узнал про ребенка. А сейчас. Потому что сейчас она уходила у меня на глазах, и я видел, как ее буквально тянут обратно. Руками. Лекарствами. Током. Молитвой. Моей любовью, которой оказалось недостаточно, чтобы защитить ее раньше. — Господи, — шептал я. — Если нужен кто-то вместо нее — возьми меня. Слышишь? Возьми меня. Только оставь ее. Я не торгуюсь, я прошу. Я умоляю. Я все отдам. Все. Я вдруг вспомнил ее улыбку там, на бетоне. Слабую. Короткую. Перед тем как она потеряла сознание. Она улыбнулась мне, будто я действительно успел. Будто для нее было важно только то, что я рядом. А я сидел сейчас на полу скорой и не мог сделать ничего, кроме как смотреть, как ее сердце снова остановилось. — Еще цикл, — сказал врач. — Готовим второй разряд. — Заряд идет. Я поднялся, держась за поручень. Ноги не слушались. — Доктор… — Молчите, — резко сказал он, не зло, а потому что не было времени. — Просто молчите и дайте нам работать. Я замолчал. Кира сжала мою руку. Так сильно, что стало больно. Я был благодарен за эту боль. Она доказывала, что я еще здесь, не сошел с ума окончательно. — Все отошли! Снова этот писк. Снова ожидание. Снова команда: — Разряд! Катю снова дернуло. Кира закрыла лицо ладонью и тихо вскрикнула. Я не закрыл глаза. Не имел права. Если Катя проходила через это, я должен был смотреть. Должен был быть с ней хотя бы так. — Ритм? — спросил врач. Фельдшер смотрела на монитор. Секунда тянулась бесконечно. Потом еще одна. Я слышал, как где-то впереди водитель кричит в рацию: — Тяжелая! Реанимация в пути! Готовьте операционную! Врач наклонился к Кате, проверил пульс. Ничего не сказал. И это молчание убивало. — Ну же, — прошептала Кира. — Ну же… Я перестал дышать. Фельдшер вдруг сказала: — Есть комплексы. Врач снова проверил. — Пульс появился. Слабый. Очень слабый. Поддерживаем. Быстрее в стационар. Я не сразу понял. Я боялся понять неправильно. — Она жива? — спросил я. Врач наконец посмотрел на меня. Лицо у него было напряженное, уставшее, мокрое от пота. — Пока да. Пока. Это слово вошло в меня ножом. Но рядом с ним было другое. Да. Она жива. Я закрыл рот рукой, потому что из груди вырвался звук, похожий на рыдание. Кира обняла меня сбоку и сама заплакала уже открыто, не сдерживаясь. — Жива, — повторила она. — Саша, она жива. Я кивнул. Не потому что был спокоен. А потому что если бы не кивнул, то развалился бы прямо там, у ее ног. Я снова приблизился настолько, насколько позволили врачи. — Катя, — сказал я тихо. — Ты молодец. Ты слышишь? Ты вернулась. Еще немного. Еще чуть-чуть. Я с тобой. Монитор пищал. Неровно. Слабо. Но пищал. И этот звук, который еще минуту назад был для меня символом ужаса, теперь стал единственной музыкой, которую я хотел слышать. Скорая летела к больнице. Врач продолжал отдавать команды. Фельдшер вводила препараты, держала кислород, проверяла давление. Кира не отпускала мою руку. А я смотрел на Катю и повторял про себя, уже почти без сил: — Дыши, родная. Дыши. Только дыши. Я здесь. Я не отпущу. Я больше никогда тебя не отпущу. Скорая влетела на территорию больницы так резко, что меня бросило вперед. Я ударился плечом о металлическую стенку, но даже не почувствовал боли. Все мое тело давно перестало принадлежать мне. Я был только глазами, которые смотрели на Катю. Только слухом, который ловил писк монитора. Только страхом, который не отпускал ни на секунду. — Приехали! — крикнул водитель. Двери распахнулись. Внутрь ударил холодный больничный свет, чужие голоса, запах асфальта, лекарств и мокрого воздуха. — Женщина, тяжелая травма после падения с высоты, остановка в пути, восстановлен ритм! — быстро докладывал врач, пока носилки выкатывали из машины. — Давление нестабильное, подозрение на внутреннее кровотечение, прервавшаяся беременность, готовьте операционную и реанимацию! Эти слова снова ударили. Прервавшаяся беременность. Я будто каждый раз слышал их впервые. Каждый раз они проходили через меня насквозь. Кира выбралась из скорой следом за мной. Она пошатнулась, но я успел подхватить ее за локоть. Ее лицо было серым, губы дрожали, глаза смотрели только на Катю. — Быстрее! — крикнул кто-то из врачей. Носилки покатили к приемному отделению. Я пошел рядом. Почти побежал. Не отрываясь ни на шаг. Катя лежала неподвижно. На лице кислородная маска. Вены в руках опутаны трубками. Волосы сбились у висков. Кожа бледная до синевы. Я смотрел на нее и не мог совместить в голове две реальности. Вот она — моя Катя. Та самая, которая смеялась. Злилась. Могла смотреть так, что я чувствовал себя мальчишкой. Могла молчать, но этим молчанием говорить больше, чем другие словами. И вот она же — на носилках, между жизнью и смертью, окруженная врачами, которые каждую секунду боролись за ее сердце. — Катя, я здесь, — говорил я на ходу. — Слышишь? Я рядом. Ты не одна. Не знаю, слышала ли она. Но я должен был говорить. Если замолчу — сойду с ума. Нас провели через автоматические двери. Потом по коридору. Белые стены, лампы, люди в халатах, каталка впереди, быстрые шаги, команды. Все слилось. Я видел только ее руку, свисающую сбоку носилок. Мне хотелось взять ее пальцы. Но я боялся помешать. — В реанимационный блок! — приказал врач. — Родственники остаются здесь. — Я с ней, — сказал я. Врач даже не остановился. — Нельзя. — Я должен быть с ней. — Сюда нельзя! Перед нами появились широкие двери. Катю завезли внутрь. Я успел сделать еще один шаг, но медсестра резко встала передо мной. — Сюда нельзя, — повторила она уже тише, но твердо. — Ждите здесь. И двери захлопнулись. Прямо перед моим лицом. Я остался смотреть на гладкую поверхность, за которой исчезла Катя. За этой дверью решалось все. Будет ли она жить. Увидит ли меня снова. Услышит ли, что я люблю ее. Я стоял перед дверью и не мог пошевелиться. Кира рядом закрыла лицо руками. — Саша… — прошептала она. Я не ответил. Потому что если бы открыл рот, то закричал бы. Никита приехал через несколько минут. Я даже не заметил, как он вошел в коридор. Просто в какой-то момент он оказался рядом и обнял Киру так крепко, будто только сейчас по-настоящему поверил, что она жива. — Кира, Господи… — выдохнул он ей в волосы. — Ты цела? Ты точно цела? Она кивнула, но сразу заплакала. — Катю увезли туда, — сказала она, показывая на двери. — Нас не пустили. Никита посмотрел на меня. — Саша? Я не мог говорить. Он понял. Подошел и положил руку мне на плечо. — Она в больнице. Теперь за нее борются врачи. — Она уже два раза умирала у меня на глазах, — сказал я. Голос получился ровный. Слишком ровный. Будто говорил не я. Никита замолчал. Кира подняла на меня глаза, полные ужаса. — В скорой… — она сглотнула. — Во второй раз я думала, что мы ее потеряли. Я закрыл глаза. Передо мной тут же вспыхнуло: ровный писк монитора, руки врача на Катиной груди, команда «разряд», ее тело на носилках, мое собственное бессилие.Я открыл глаза обратно. Лучше смотреть на дверь. На закрытую дверь, за которой еще был шанс. Телефон зазвонил внезапно. Я дернулся, будто от удара. На экране было имя Ромы. Я ответил сразу. — Где вы? — спросил он без приветствия. Голос был хриплый, сорванный. — В какую больницу ее привезли? Я назвал адрес. — Я еду, — сказал Рома. — Я сейчас буду. Я услышал в трубке шум дороги, чьи-то голоса, хлопок двери. — Рома, — сказал я. — Андрей? На другом конце повисла тишина. Такая, что я сразу понял: хорошего ответа не будет. — Я приеду и расскажу, — сказал он. — Рома. Он выдохнул. — Я скоро. Он отключился. Я опустил телефон. Кира смотрела на меня. — Что с Андреем? Я не ответил. Потому что не знал. И потому что уже боялся знать. Мы сели в коридоре. Вернее, Никита усадил Киру. Потом меня. Я сидел на пластиковом стуле и смотрел на свои руки. На них была засохшая кровь. Катины следы. Я смотрел на ладони и думал, что еще несколько часов назад они были просто руками. Руками человека, который привык что-то решать, подписывать, брать, удерживать. А теперь они были бесполезны. Я не смог ими удержать Катю. Не смог поймать, когда она падала. Не смог закрыть от удара. Не смог удержать нашего ребенка. Не смог даже остаться рядом, когда двери реанимации закрылись. Вся моя сила, весь мой характер, все мои деньги, связи, власть, гордость — все это оказалось мусором перед одной больничной дверью. Я молча сидел и понимал: если Катя не выйдет оттуда живой, меня тоже больше не будет. Формально — да. Я буду ходить, говорить, отвечать на вопросы. Но того человека, который жил до этого дня, уже не существует. Никита говорил по телефону. Тихо, коротко, отходя на несколько шагов. Я слышал обрывки: — Да, в больнице… — Нет, Кира со мной… — Катя в реанимации… — Вику осмотрели… легкое сотрясение… — Машу задержали… допрашивают… Имя Маши Тропинкиной резануло слух. Я поднял голову. — Что с Машей? Никита убрал телефон от уха и посмотрел на меня. — Ее задержали. Начали допрос. Похоже, она знает гораздо больше, чем говорила. Я кивнул. Не потому что мне было все равно. Просто сейчас в моей голове не помещалось больше боли. Там была только Катя. Через некоторое время Никита сел напротив нас и тихо сказал: — Мне только что подтвердили. Павел Олегович и Лосев мертвы. Кира вздрогнула. Я медленно повернул к нему голову. — Оба? — Да. Никита провел рукой по лицу. — Наверху нашли двоих. Кто в кого выстрелил первым — пока неизвестно. Следствие будет разбираться. Но… судя по всему, Лосев уже все знал. — Что знал? — спросила Кира. Никита посмотрел на нее, потом на меня. — Про схемы Павла. Про акции. Про то, как он пытался все зачистить. И, похоже, Лосев заранее подготовился. Я нахмурился. — В каком смысле? — Мне позвонил человек, связанный с нотариусом Лосева. Как только Катя поправится, ей необходимо явиться к нотариусу. Для вступления в права наследования. Я не сразу понял. — Катя? — Да, — Никита кивнул. — Лосев каким-то образом смог лишить Павла акций компании «Зималетто». Юридически там все сложно, но документы есть. И на случай своей смерти он распорядился передать этот пакет Катерине. Кира тихо выдохнула: — Катя даже не знает… — Она узнает, когда выживет, — сказал я. Все посмотрели на меня. Я сам услышал, как прозвучал мой голос. Не «если». Когда. Я не мог позволить себе другое слово. Если я скажу «если» — значит, предам ее. В этот момент в коридор вошла Вика. Ее сопровождала медсестра. На лице у Вики была повязка у виска, взгляд мутный, усталый. Она шла медленно, как человек после удара, после шока, после того, как на него обрушилось слишком много. — Вика отделалась легким сотрясением, — тихо сказал Никита. — Ее сейчас отправляют к Коле. Кстати, Коле уже сообщили. Он едет сюда, к Кате. Я посмотрел на Вику. Она остановилась на секунду, увидев нас. Глаза ее наполнились слезами. — Катя? — спросила она. Кира покачала головой. — Пока ничего. Вика закрыла рот рукой и отвернулась. Медсестра мягко увела ее дальше.Я проводил ее взглядом и вдруг почувствовал, как реальность расползается. Все, кто еще утром были разбросаны по своим жизням, теперь стекались сюда, в этот больничный коридор. Коля ехал. Рома ехал. Никита был здесь. Кира была здесь. Вика жива. Маша задержана. Павел и Лосев мертвы. А Катя — за дверью. Один человек за дверью держал на себе весь смысл происходящего. Я повернулся к Кире. Она сидела рядом с Никитой, уткнувшись взглядом в пол. Запястья у нее были красные, натертые веревками. На шее царапина. Волосы спутаны. Плечи дрожали. И меня вдруг накрыло еще одной волной вины. Не такой, как за Катю. Другой. Тихой, тяжелой. — Кира, — сказал я. Она подняла глаза. — Что? Я сглотнул. — Прости меня. Никита посмотрел на меня настороженно. Кира нахмурилась. — За что? — За то, что я не рванул наверх за тобой. Она замерла. Я продолжил, потому что должен был сказать это сейчас, пока еще мог: — Я видел, что ты там. Видел, что ты связана. Слышал, как ты кричала. А я остался внизу. Я говорил с Андреем. Я пытался удержать его. Но часть меня все равно должна была бежать к тебе. Должна была выбить двери, подняться, вытащить тебя оттуда. Я провел рукой по лицу. — Я не сделал этого. И не знаю, как с этим жить. Кира смотрела на меня долго. Потом медленно пересела ближе и взяла меня за руку. — Саша, если бы ты побежал наверх, Катя могла бы погибнуть еще раньше. Я закрыл глаза. — Я не спас и ее. — Ты пытался, — сказала она. — Ты говорил с ним. Ты держал его на этой нитке, сколько мог. — Недостаточно. — Это Андрей сделал шаг, — тихо сказала Кира. — Не ты. Я покачал головой. — Мне все равно кажется, что я должен был сделать больше. — Всем нам теперь так кажется. Она сжала мою руку. — Но я не обвиняю тебя. Слышишь? Никогда. Ты мой брат, Саша. У меня сжалось горло. Я не ожидал, что именно эти слова добьют меня. Кира вдруг поднялась. В коридоре уже стояли Никита, я, несколько врачей у поста, медсестра, которая тихо перебирала бумаги, и Рома, которого я не заметил сразу. Он приехал. Стоял у входа в коридор. Лицо у него было серым. Но Кира заговорила раньше, чем он успел что-то сказать. — Я хочу, чтобы вы все знали, — произнесла она дрожащим голосом. — Я никогда по-настоящему не обижалась на Катю за то, что Андрей бросил меня из-за нее. Никита тихо сказал: — Кира… — Нет, я должна. Она вытерла слезы ладонью. — Да, сначала я ненавидела ее. Желала ей всего самого плохого. Думала, что если бы ее не было, Андрей остался бы со мной. Что это она разрушила мою жизнь. Я была злая. Слепая. Глупая. Она посмотрела на закрытые двери реанимации. — А потом я привыкла к ней. Потом поняла, что она не враг. Потом… она стала моей подругой. Голос у Киры сорвался. — Она не виновата, что Андрей не умел любить честно. Не виновата, что мы все запутались. Не виновата, что Павел Олегович ломал людей как хотел. Она прижала ладони к груди. — Я не хочу терять ее. Не хочу. Я столько лет тратила силы на обиды, на ревность, на прошлое… А теперь понимаю, что мне нужен не тот Андрей, которого я придумала. Мне нужна Катя. Живая. Рядом. Чтобы я могла сказать ей это самой. Никита подошел и обнял ее. Кира уткнулась ему в плечо, но продолжала плакать почти беззвучно. Рома все еще стоял у входа. Я посмотрел на него. И понял, что он принес новость. Ту самую, которую не сказал по телефону. — Рома, — произнес я. Он медленно подошел ближе. — Андрей умер. Кира застыла. Никита крепче обнял ее. Я почувствовал, как все в коридоре будто стало тише. — Когда? — спросил я. Рома посмотрел в пол. — В машине скорой. Не доехали пару километров. Врачи пытались… но травмы были слишком тяжелые. Он умер, не приходя в сознание. Кира закрыла глаза. Слезы снова потекли по ее лицу. — Он… он ничего не сказал? Рома покачал головой. — Нет. Не приходил в себя. Он замолчал. Потом добавил очень тихо: — Только перед самой остановкой… у него из глаза скатилась одна слеза. Одна. Я не знаю, слышал ли он нас. Понимал ли. Но она была. Кира всхлипнула так, будто эта слеза принадлежала не Андрею, а ей. Я стоял неподвижно. Я должен был что-то почувствовать. Злость. Облегчение. Ненависть. Жалость. Но внутри был только холод. Андрей Жданов умер. Человек, который увел Катю к краю. Человек, который сорвался вместе с ней. Человек, который, возможно, в последнюю секунду понял, что сделал. Я не мог простить его. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я больше не мог и ненавидеть так, как ненавидел еще час назад. Мертвых ненавидеть тяжелее. Они уже не ответят. Не исправят. Не попросят прощения.Не вернут ребенка. Не вернут Катю прежней, если она выживет. Если. Я ударил себя этим словом и сразу мысленно исправил: когда. Когда она выживет. Я снова повернулся к дверям реанимации. Рома сел рядом со мной. Никита с Кирой — напротив. Мы все молчали. Иногда в коридоре проходили врачи. Иногда открывались и закрывались двери. Иногда звонили телефоны. Где-то плакал ребенок. Где-то спорили родственники другого пациента. Жизнь продолжалась нагло, спокойно, буднично. А я сидел перед дверью реанимации и считал секунды. Каждая секунда была пыткой. Я думал о Кате. О том, как она улыбнулась мне там, на бетоне. О том, как из ее рта пошла кровь. О том, как она дважды возвращалась. О том ребенке, которого мы потеряли, даже не успев стать для него родителями. Я не плакал. Слезы будто закончились. Или просто застряли так глубоко, что не могли выйти. Я только шептал беззвучно: — Катя, пожалуйста. Вернись. Я все тебе скажу. Все исправлю, что смогу. Буду рядом. Буду держать. Буду беречь. Только вернись. Двери реанимации оставались закрытыми. А я впервые в жизни понял, что ожидание может быть страшнее любого приговора.

***

Восемнадцать часов… Я раньше думал, что знаю, что такое долго. Долгий день. Долгая ночь. Долгий разговор. Долгое ожидание решения, сделки, ответа, прощения. Оказывается нет. Долго — это когда любимая женщина лежит за дверью реанимации, а ты не знаешь, дышит она сейчас или нет. Долго — это когда каждые шаги в коридоре заставляют тебя вскакивать. Долго — это когда врач выходит к чужим родственникам, а у тебя внутри все обрывается от одной мысли, что сейчас он может выйти и к тебе. Мы провели эти восемнадцать часов в коридоре. Сначала сидели молча. Потом кто-то пытался говорить. Потом снова молчали. Рома почти не отходил от окна. Он стоял, уткнувшись лбом в холодное стекло, и смотрел на двор больницы, где сменялись машины скорой помощи. Иногда он доставал телефон, смотрел на экран и убирал обратно. Кира спала у Никиты на плече — если это вообще можно было назвать сном. Она проваливалась на десять минут, вздрагивала, открывала глаза и первым делом смотрела на двери реанимации. Никита держал ее за руку все это время. Даже когда говорил по телефону. Даже когда медсестра принесла ему бумажный стаканчик с кофе. Даже когда он сам едва не засыпал сидя. Коля приехал ближе к утру. Он влетел в коридор бледный, растерянный, с глазами человека, которому по телефону сказали слишком мало и слишком страшно. — Где Катя? — спросил он сразу. Я поднялся. Сказать ему было почти невозможно. Но надо было. Мы рассказали ему коротко. Очень коротко. Только самое главное. Промзона. Павел Олегович. Кира. Андрей. Край здания. Падение. Скорая. Реанимация. Я не смог сказать про ребенка. Не тогда. Не в коридоре. Не Коле, который стоял передо мной и уже едва держался на ногах. Коля слушал молча. Только один раз перебил: — Она жива? — Да, — сказал я. — Жива. Он закрыл лицо руками и сел на ближайший стул. — Господи… После этого мы снова ждали. Часы на стене шли неправильно. Я был в этом уверен. Минутная стрелка двигалась слишком медленно. Иногда мне казалось, что она вообще стоит на месте. Я смотрел на нее, потом на двери, потом на свои руки. Кровь с рук я смыл еще ночью. Но ощущение не смылось. Мне все еще казалось, что Катина рука лежит в моей ладони. Холодная. Слабая. Ускользающая. Я боялся закрыть глаза. Стоило мне моргнуть чуть дольше обычного, и я снова видел, как она падает. Как исчезает за краем. Как улыбается мне на бетоне. Как из уголка ее рта идет кровь. Как в скорой ее тело дергается от разряда. Я не знал, сколько раз человек может пережить один и тот же ужас. Оказалось — бесконечно. Потом двери реанимации открылись. Мы все поднялись одновременно. Врач вышел медленно. Усталый, с серым лицом, в шапочке, с отпечатками маски на коже. Он снял перчатки, бросил их в контейнер и посмотрел на нас. Я не мог вдохнуть. — Екатерину удалось спасти, — сказал он. Я услышал эти слова. Но не сразу понял. Удалось спасти. Спасти. Катю удалось спасти. Кира всхлипнула и прижала ладони ко рту. Никита обнял ее. Коля опустился обратно на стул, будто ноги перестали держать. Рома отвернулся к стене и провел рукой по лицу. А я стоял. Просто стоял и смотрел на врача. — Она жива? — спросил я, хотя он уже сказал. — Жива, — подтвердил врач. — Состояние тяжелое, но на данный момент стабильное. На данный момент. Я уже ненавидел медицинские уточнения. Они давали надежду и тут же подрезали ей крылья. — Она очнется? — спросил я. Врач посмотрел на меня внимательнее. — Когда она очнется — неизвестно. Организм перенес тяжелую травму, кровопотерю, две остановки сердца. Сейчас главное, что нам удалось стабилизировать состояние. Дальше будем наблюдать. — Можно к ней? — Пока нет. Ее переведут из операционного блока под наблюдение. Позже, возможно, пустим одного человека ненадолго. Одного. Я сразу сказал: — Я останусь. Никто не спорил. Я повернулся к остальным. — Слушайте. Раз Катю переводят в палату и врачи говорят, что состояние стабильное… вам всем надо ехать домой. Кира резко подняла голову. — Нет. — Кира. — Я не уеду. — Ты еле держишься, — сказал я мягче. — Тебе нужно помыться, переодеться, обработать руки. Поспать хотя бы пару часов. Катя не проснется от того, что мы все рухнем здесь в коридоре. Она смотрела на меня упрямо, но глаза у нее были измученные. — Я должна быть рядом. — Ты была, — сказал я. — Все это время. И будешь. Но сейчас я останусь с ней. Никита тихо добавил: — Кир, поехали. Я привезу тебя обратно, как только скажешь. Она посмотрела на двери. — Если она очнется… — Я сразу позвоню, — пообещал я. — Сразу. Коля поднялся. — Я тоже останусь. — Коль, — сказал я. — Ты нужен ей живой, а не в обмороке под дверью. Езжай. Приди в себя. Потом вернешься. Тебя ждет Вика, обрадуй ее. Он хотел возразить, но не смог. Рома подошел ко мне. — Я могу остаться вместо тебя хотя бы на пару часов. Я покачал головой. — Нет. К тому же, тебя ждёт Юлианна, и ваша дочь. Ты нужен им. Он понял. Просто кивнул и сжал мое плечо. — Позвони, если что-то изменится. — Позвоню. Они уходили не сразу. Кира несколько раз оборачивалась. Потом вернулась, обняла меня крепко-крепко и прошептала: — Если она очнется, скажи ей, что я ее люблю. Только не так… не драматично. Просто скажи, что я рядом. — Скажу. — И сам держись. Я кивнул. Никита увел ее почти силой. Коля пошел следом, сутулясь, как старик. Рома задержался последним у поворота, посмотрел на меня и исчез за дверью коридора. И я остался один. Точнее, не один. Катя была где-то рядом. За стеной. За дверью. Под капельницами, аппаратами, проводами, в руках врачей. Но живая. Я повторял это как молитву. Через какое-то время меня пустили к ней. Я вошел в палату почти на цыпочках. Там было тихо. Не мертво тихо, как я боялся. А больнично тихо: ровный писк монитора, тихое шуршание аппарата, капли в системе, приглушенные шаги медсестры. Катя лежала на кровати. Такая бледная, что простыня рядом с ней казалась темнее. На лице кислородная маска. На руках катетеры. Волосы аккуратно убраны с лица. Под глазами тени. Губы пересохшие. Я подошел к ней и остановился. Все слова исчезли. Я столько часов думал, что скажу, когда увижу ее. Что попрошу прощения. Что признаюсь. Что расскажу, как боялся. Что скажу про любовь так, как никогда не говорил. А смог только прошептать: — Катя… Она не ответила. Конечно, не ответила. Я сел рядом на стул, осторожно взял ее руку. Совсем легко, чтобы не задеть трубки. Пальцы были теплые. Не горячие. Не сильные. Но теплые. Я наклонился и прижался губами к ее костяшкам. — Ты живая, — сказал я. — Спасибо тебе. Медсестра сделала вид, что не слышит. Я просидел так разрешенные десять минут. Потом еще пять, потому что никто не выгнал сразу. Потом меня все-таки попросили выйти. Я вышел. Но далеко не ушел. Сутки после этого слились в один длинный, мутный, бессонный день. Я не уезжал. Мне принесли кофе, но он остался нетронутым. Не лезет ничего. Кира звонила каждые два часа. Иногда чаще. Я отвечал каждый раз одно и то же: — Без изменений. Стабильно. Спит. Коля приезжал, сидел рядом, молчал, уходил за водой, возвращался. Он пытался держаться, но каждый раз, когда смотрел на дверь палаты, его лицо ломалось. Никита привозил Киру. Ее не всегда пускали, но она все равно приезжала. Садилась в коридоре и просто была рядом. Рома тоже появлялся. Молчал больше всех. Один раз сказал: — Я похоронами Андрея займусь. Марго узнала и спешно собрала свои вещи. Они с Женей уехали в Лондон. Только просила передать этот конверт Кате, когда она будет готова прочитать. Я кивнул. Сказать мне было нечего. Иногда врачи выходили и говорили: — Состояние без отрицательной динамики. Я научился цепляться даже за такие сухие фразы. Без отрицательной динамики — значит, не хуже. Не хуже — значит, шанс. Шанс — значит, Катя. На вторые сутки меня пустили к ней дольше. Я сидел рядом, не выпуская ее руку, и говорил. Не знаю, слышала ли она. Но говорил. — Кира приходила. Она велела передать, что любит тебя. Потом сказала, чтобы я не говорил это слишком драматично, но у нее не получилось. У нас вообще теперь у всех плохо получается без драматизма. Я попытался улыбнуться. Не вышло. — Коля был. Он держится. Плохо, но держится. Никита с Кирой рядом. Рома тоже. Я замолчал. Потом тихо добавил: — А я здесь. Я никуда не уйду. Монитор пищал ровно. Катя не двигалась. Я осторожно провел большим пальцем по ее ладони. — Ты знаешь, я все время думаю о том, что должен был сказать тебе раньше. Не тогда, когда ты лежала на бетоне. Не в скорой. Не под дверью реанимации. Раньше. Горло сжалось. — Я люблю тебя, Катя. Я не просто боюсь тебя потерять. Я без тебя… не понимаю, зачем все остальное. Ты стала той точкой, к которой я возвращаюсь. Даже когда веду себя как идиот. Даже когда молчу. Даже когда делаю вид, что могу все контролировать. Я опустил голову. — А я ничего не контролирую. Совсем ничего. Я только очень тебя люблю. Ее пальцы вдруг едва заметно дрогнули. Сначала я решил, что мне показалось. Я замер. — Катя? Еще одно движение. Слабое. Почти неуловимое. Но было. Я вскочил так резко, что стул отъехал назад. — Врача! — крикнул я. — Позовите врача! Медсестра появилась почти сразу. — Что случилось? — Она шевельнулась. Рука. Она… Медсестра подошла к Кате, проверила зрачки, монитор, что-то быстро нажала на панели. — Екатерина? Вы меня слышите? Катя не открывала глаза. Но ресницы дрогнули. Медсестра сразу нажала кнопку вызова. Через минуту вокруг Кати уже было несколько человек. Меня мягко, но решительно оттеснили к стене. — Давление? — Поднимается. — Реакция зрачков есть. — Екатерина, если слышите меня, попробуйте открыть глаза. Я стоял у стены и боялся дышать. Боялся поверить. Боялся, что если поверю слишком рано, все исчезнет. Катя медленно, очень медленно открыла глаза. Не полностью. Потом взгляд поплыл по потолку, по лицам врачей, по лампе. Она была дезориентирована. Слабая. Испуганная. — Екатерина, вы в больнице, — спокойно сказал врач. — Вы в безопасности. Не пытайтесь двигаться. Просто моргните, если слышите меня. Катя моргнула. Я закрыл рот рукой. Господи. Она слышала. Она была здесь. — Хорошо, — сказал врач. — Очень хорошо. Боли сильные? Катя чуть нахмурилась. Ее губы шевельнулись, но звука почти не было. — Не говорите пока, — предупредил врач. — Экономьте силы. Она снова моргнула. Потом ее взгляд медленно сместился. Ко мне. Я стоял у стены, не решаясь подойти. Она смотрела на меня. Сначала будто не узнавала. Потом в ее глазах появилось что-то живое. Теплое. Такое родное, что я едва не рухнул прямо там. — Саша… — выдохнула она. Это был почти не голос. Шепот. Тень голоса. Но я услышал. — Я здесь, — сказал я сразу. — Катя, я здесь. Врач посмотрел на меня. — На минуту. Только спокойно. Никаких сильных эмоций. Спокойно. Я чуть не рассмеялся. Но подошел очень тихо. Опустился рядом, чтобы быть на уровне ее лица. Не взял руку сразу — посмотрел на врача. Он кивнул. Тогда я осторожно накрыл ее пальцы своей ладонью. — Привет, — сказал я. Глупее слова придумать было невозможно. Но Катя едва заметно улыбнулась. Слабо. Почти незаметно. И у меня внутри все треснуло от нежности и боли. — Не улыбайся, если больно, — прошептал я. Она попыталась вдохнуть глубже, но поморщилась. — Тихо, тихо. Не надо. Просто лежи. Я рядом. Катя смотрела на меня, будто боялась закрыть глаза. — Ты… приехал, — прошептала она. — Конечно. — Я знала… Ее голос был таким тихим, что я наклонился ближе. — Что ты знала? Она с трудом сглотнула. — Что ты… приедешь. Я закрыл глаза на секунду. Не выдержал. — Катя… — И спасешь, — едва слышно сказала она. Эти слова ударили больнее всего. Я спас… А я не спас ее от падения. Не спас от боли. Не спас нашего ребенка. Я сжал ее пальцы чуть крепче, но все равно осторожно. — Я приехал слишком поздно, — сказал я. — Прости меня. Она едва заметно покачала головой. Врач тут же предупредил: — Головой не двигать. Катя замерла. Потом снова посмотрела на меня. — Нет… — Катя, не надо говорить. — Надо, — прошептала она. Голос почти исчезал между вдохами. Я подался ближе, чтобы ей не приходилось напрягаться. — Я слушаю. Она долго собиралась с силами. Каждое слово давалось ей с трудом. — Я… не боялась… когда поняла… что ты там. У меня сжалось горло. — А я боялся так, как никогда в жизни. Она моргнула медленно. — Я люблю тебя. Три слова. Тихие. Слабые. Почти растворившиеся в шуме аппаратов. Но для меня они прозвучали громче всего, что я слышал в жизни. Я наклонился и осторожно поцеловал ее пальцы. — Я люблю тебя, Катя. Очень. Больше, чем умею сказать. Больше, чем заслуживаю. Она смотрела на меня устало, но спокойно. — Не уходи… — Не уйду. — Правда? — Правда, — сказал я. — Я здесь. И буду здесь столько, сколько нужно. Ее веки начали тяжелеть. Врач мягко вмешался: — Екатерине нужно отдыхать. Разговор закончим. Я кивнул, но не отпустил ее руку сразу. — Слышишь? Тебе надо поспать. Я буду рядом. Когда откроешь глаза — увидишь меня. Катя еле заметно сжала мои пальцы. Так слабо, что это почти нельзя было назвать движением. Но я почувствовал. — Саша… — Да? Она прошептала совсем тихо: — Я дома? Я не сразу понял. Потом понял. Для нее дом был не место. Не палата. Не квартира. Не стены. Я наклонился ближе. — Да, родная. Ты дома. Она выдохнула. И на этот раз, когда закрыла глаза, я не испугался так сильно. Потому что монитор продолжал ровно пищать. Потому что врач не бросился к ней. Потому что ее пальцы все еще были в моей руке. Врач что-то записывал, медсестра проверяла показатели, вокруг снова началось осторожное медицинское движение. А я сидел рядом и впервые за эти бесконечные сутки позволил себе заплакать. Тихо. Без рыданий. Просто слезы текли сами. Катя очнулась. Катя сказала, что любит меня. Катя была жива. И в этот момент мне казалось, что весь мир, каким бы страшным он ни был, все-таки оставил мне самое главное. Врач вернулся ближе к вечеру. Катя снова уснула после короткого разговора со мной. Не провалилась в страшную неподвижность, как раньше, а именно уснула — тяжело, глубоко, измученно. Я сидел рядом и держал ее за руку, боясь даже пошевелиться. Каждый ее вдох я считал. Монитор пищал ровно, но я все равно не доверял ему до конца. После двух остановок сердца я, кажется, вообще больше не мог доверять никаким звукам. Только ее теплым пальцам в моей ладони. Дверь тихо открылась. В палату вошел врач. Тот самый, который выходил к нам после реанимации. Усталый, спокойный, с лицом человека, который уже много раз говорил людям тяжелую правду и все равно не привык к этому. Он посмотрел на Катю, потом на меня. — Александр? Я поднялся. — Да. — Выйдем на минуту. Нужно поговорить о состоянии Екатерины. Я машинально сильнее сжал Катину руку. Она спала. Не слышала. И все равно мне показалось, что если я отпущу ее сейчас, то нарушу обещание. Врач заметил это и сказал мягче: — Это ненадолго. Она под наблюдением. Я осторожно положил ее руку на простыню, наклонился и тихо сказал: — Я сейчас вернусь. Катя не открыла глаза. Но я все равно ждал секунду, будто она могла ответить. Потом вышел за врачом в коридор. Дверь закрылась почти бесшумно. И в эту секунду меня снова накрыло. Я уже ненавидел больничные коридоры. Здесь всегда говорили самое страшное. Здесь человек узнавал, сколько в нем осталось сил. Или что сил больше нет, но стоять все равно надо. Врач остановился у окна. В руках у него была папка с результатами обследований. — Сразу скажу главное, — произнес он. — Екатерина жива. На данный момент угрозу, которая была в первые часы, мы сняли. Но травмы тяжелые. Я кивнул. — Говорите. Голос прозвучал тверже, чем я себя чувствовал. Внутри меня все сжалось в один тугой узел. — У нее переломы ребер, — начал врач. — Несколько. Повреждения болезненные, но при правильном наблюдении и лечении они срастутся. Есть перелом плеча. По плечу, скорее всего, потребуется еще одна операция. Я молчал. Старался запоминать каждое слово. Плечо. Ребра. Операция. — Самое серьезное, — продолжил врач, — перелом тазобедренного сустава. Травма тяжелая. Мы сделали все необходимое на первом этапе, но восстановление будет долгим. Очень долгим. Я почувствовал, как пальцы сами сжались в кулаки. — Насколько долгим? — Месяцы. Возможно, больше. Сначала постельный режим, потом осторожная вертикализация, потом реабилитация. Ей придется заново учиться ходить. Я смотрел на врача и не сразу осознал фразу. Заново учиться ходить. Катя. Моя Катя. Я медленно выдохнул. — Она сможет? Врач выдержал паузу. — Шансы хорошие. Но многое будет зависеть от организма, от послеоперационного периода, от реабилитации и от ее психологического состояния. Боль будет. Ограничения будут. Срывы тоже возможны. — Я найду лучших реабилитологов, — сказал я сразу. — Любых. Здесь, за границей, где угодно. Врач кивнул. — Это важно. Но не менее важно, чтобы рядом были люди, которые не будут торопить ее. Восстановление после таких травм — это не только медицина. Это терпение. Каждый день. Иногда шаг вперед, потом два назад. К этому нужно быть готовым. Я закрыл глаза на секунду. Шаг вперед. Два назад. Если нужно — я пройду с ней каждый миллиметр этого пути. — Я буду рядом, — сказал я. — Сколько потребуется. Врач посмотрел на меня внимательнее. И я понял, что он еще не сказал главное. — Есть еще один вопрос, — произнес он тише. — Екатерина потеряла беременность. Я отвернулся к окну. За стеклом темнело. Во дворе больницы зажглись фонари. Люди ходили, машины подъезжали, кто-то курил у входа, кто-то говорил по телефону. Мир продолжал жить. А у меня внутри снова открылось то место, которое я весь день пытался не трогать. Наш ребенок. Я все еще не знал, как думать об этом. — Я знаю, — сказал я. — Мне жаль. Я кивнул. Эти слова ничего не меняли. Но, наверное, врач должен был их сказать. — В дальнейшем, если Екатерина захочет родить… — он сделал паузу, подбирая слова. — Это будет сложно. Но возможно. Я резко повернулся к нему. — Возможно? — Да. Но потребуется очень тщательное наблюдение. Планирование беременности только после полного восстановления и разрешения профильных специалистов. Травма таза серьезная. Естественные роды ей теперь противопоказаны. Если беременность в будущем будет допустима, родоразрешение только оперативным путем, через кесарево сечение. Я слушал и чувствовал странную, почти болезненную смесь боли и надежды. Сложно. Но возможно. Это были не радостные слова. Но в них было будущее. А значит, Катя не закрыта в этом кошмаре навсегда. У нее еще может быть жизнь. Наша жизнь. Если она захочет. Если когда-нибудь вообще сможет спокойно говорить о ребенке, которого мы потеряли. Которого потеряла она… Во второй раз. — Она знает? — спросил я. Врач понял сразу. — О потере беременности? — Да. — Возможно, частично. В такие моменты пациенты многое слышат, даже если находятся в тяжелом состоянии. Но полноценно говорить с ней об этом нужно осторожно. Лучше не сейчас, если она сама не начнет. Я кивнул. — Я понял. — Ей сейчас нельзя сильных эмоциональных потрясений. Я почти усмехнулся. Нельзя. А как сказать сердцу, что ему нельзя? Как сказать женщине, которая падала с высоты, дважды умирала и потеряла ребенка, что ей теперь нельзя потрясений? — Александр, — врач произнес мое имя тверже, — ей нужен покой. Но я вижу, что она реагирует на вас. Это хорошо. Ваше присутствие может помочь. Сегодня я разрешу вам остаться в палате на ночь. Я поднял взгляд. — Правда? — Да. Но с условиями. Не тревожить, не поднимать тяжелых тем, если она устает. Звать персонал при любом ухудшении. И если она заснет — пусть спит. — Конечно. — И еще. Вам самому тоже нужно держаться. Вы сейчас на адреналине и страхе. Так долго нельзя. Я хотел ответить, что со мной все нормально. Но понял, что это будет слишком очевидная ложь. — Я выдержу, — сказал я. Врач закрыл папку. — Ей понадобится не герой. Ей понадобится человек, который останется после того, как все перестанут бегать и спасать. Когда начнутся будни, боль, упражнения, бессонные ночи и злость от бессилия. Я посмотрел на дверь Катиной палаты. — Я останусь. И впервые за эти сутки сказал это не как обещание ей. А как приговор себе. Я больше не имел права быть слабее ее боли. Когда я вернулся, Катя уже не спала. Глаза у нее были приоткрыты. Уставшие, мутные от лекарств, но живые. Она повернула взгляд на дверь, как только я вошел. — Саша… Голос был едва слышный. Я сразу подошел. — Я здесь. Не волнуйся. Сел рядом, осторожно взял ее руку. — Врач… говорил? — прошептала она. Я замер. — Немного. Она смотрела на меня внимательно. Насколько могла. — Скажи. — Катя, тебе сейчас нужно отдыхать. — Скажи, — повторила она. Тихо. Но упрямо. И я вдруг увидел в ней прежнюю Катю. Ту, которая могла быть почти без сил, но все равно требовала правды. Не из гордости. Из внутреннего права знать, что происходит с ее жизнью. Я наклонился ближе. — У тебя переломы ребер. Сломано плечо. Понадобится еще одна операция. И тяжелый перелом тазобедренного сустава. Она закрыла глаза. На секунду я испугался, что сказал слишком много. Но она тихо спросила: — Ходить? Я сжал ее пальцы. — Будешь. Ее губы дрогнули. — Правда? — Да. Но это будет долго. Реабилитация. Врачи говорят, придется заново учиться. Катя молчала. Я видел, как она принимает это. Не сразу. Не полностью. Как будто слова падают внутрь нее и там причиняют новую боль. — Заново, — прошептала она. — Я буду с тобой. Она открыла глаза. — Каждый день? — Каждый. — Даже если… я буду злиться? — Особенно если будешь злиться. Она почти улыбнулась, но сразу поморщилась от боли. — Не смеши. — Не буду. — Врешь. — Немного. Она слабо выдохнула. Почти смех. Почти жизнь. Я наклонился и осторожно поцеловал ее руку, туда, где не было катетеров и синяков. Некоторое время мы молчали. За окном темнело окончательно. В палате горел мягкий ночной свет. Аппараты работали ровно. Где-то в коридоре прошли шаги медсестры. Я думал, что Катя уснула. Но она вдруг сказала: — Я знаю. Я поднял голову. — Что? Она смотрела в потолок. Глаза блестели. — Про ребенка. Воздух исчез. Я не смог вдохнуть. — Катя… — Я знала, — прошептала она. — Не сразу. Но… там, когда врачи… когда в скорой… я слышала кусками. Я осторожно сел ближе. — Тебе не нужно сейчас об этом говорить. — Нужно. По ее щеке медленно скатилась слеза. Я хотел стереть ее, но боялся сделать больно. Потом все-таки осторожно коснулся пальцами ее кожи. — Прости меня, — сказал я. Катя едва заметно нахмурилась. — За что? — За то, что не уберег. Тебя. Его. Нас. Она долго смотрела на меня. Потом едва слышно произнесла: — Не надо. — Катя… — Не бери… все на себя. Я опустил голову. Но она чуть сжала мои пальцы. Совсем слабо. Почти незаметно. — Посмотри. Я посмотрел. — Если так получилось… значит, так было надо, — сказала она тихо. Эти слова больно прошли через меня. — Ты правда так думаешь? Она закрыла глаза. — Я не знаю… как иначе выдержать. Вот тогда я понял. Это была не холодная покорность. Не равнодушие. Не попытка обесценить потерю. Это был ее способ не умереть от этой боли прямо сейчас. Найти хотя бы одну мысль, на которую можно опереться, пока внутри все разорвано. — Мы будем помнить, — сказал я. — Если ты захочешь. Ее губы задрожали. — Захочу. — И будем молчать, если захочешь. — Иногда. — Как скажешь. Она повернула глаза ко мне. — Ты плакал? Я попытался усмехнуться. — Нет. Катя смотрела. Слабая, бледная, едва живая — и все равно видела меня насквозь. — Врешь. — Плакал, — признался я. — Из-за меня? — Из-за тебя. Из-за ребенка. Из-за того, что чуть не потерял все. Она молчала. Потом прошептала: — Я тоже боялась. Я наклонился ближе. — Там? На краю? Катя прикрыла глаза. — Да. Сначала… я думала только о том, как страшно. Потом… о Кире. Потом о тебе. Я сжал зубы. — Не вспоминай. — Я должна. — Не сейчас. Она открыла глаза. — Сейчас. Пока помню. Я замолчал. Катя говорила очень медленно. Каждое слово давалось ей тяжело, с паузами, с болью. — Когда Андрей держал меня… я поняла, что не хочу умирать. Совсем. Не красиво, не героически… никак. Я хотела жить. Я кивнул, не в силах говорить. — Я хотела… проснуться утром. Увидеть тебя. Поругаться с тобой из-за глупости. Выпить кофе. Пойти куда-нибудь. Просто… жить. Ее глаза снова наполнились слезами. — Я так сильно захотела жить, Саша. — Ты будешь жить, — сказал я. — Слышишь? Будешь. Она едва заметно кивнула. — И я поняла… что люблю жизнь. Не потому что она легкая. А потому что… в ней есть ты. У меня перехватило горло. — Катя… — Ты помог мне стать такой, — прошептала она. — Какая я сейчас. Я невольно усмехнулся сквозь боль. — Разбитой, в больничной палате? Она посмотрела на меня почти строго. — Живой. Я замолчал. Она была права. После всего, через что прошла, она лежала передо мной не сломанная. Раненая. Измученная. Но живая. И, может быть, сильнее всех нас. — Раньше я много боялась, — продолжила Катя. — Быть не такой. Быть лишней. Быть выбранной не до конца. Быть слабой. А сейчас… я просто хочу дальше. — Дальше? — Да. Она с трудом вдохнула. Я сразу встревожился. — Больно? — Терпимо. — Позвать врача? — Нет. Слушай. — Слушаю. Катя смотрела на меня так серьезно, будто собиралась сказать что-то очень важное. — Я хочу за тебя замуж. Я застыл. Если бы в этот момент перестал пищать монитор, я бы, наверное, не сразу понял. Все внутри меня остановилось само. — Что? Она едва заметно улыбнулась. — Не заставляй… повторять. Сил мало. Я наклонился ближе. — Катя, ты сейчас под лекарствами. После операции. После всего… — Я в сознании. — Я знаю, но… — Саша. Я замолчал. Она смотрела прямо на меня. — Я хочу за тебя замуж. Не потому что страшно. Не потому что ты рядом в больнице. А потому что там, на краю… я поняла. Если выживу, больше не хочу откладывать жизнь. Я почувствовал, как глаза жжет. — Ты уверена? — Очень. — Даже зная, что впереди боль, реабилитация, операции, моя невыносимая забота и, возможно, худший характер в мире? — У меня тоже… не подарок. — Это правда. Она слабо моргнула, будто хотела рассмеяться. — Так что? Я осторожно поднял ее руку к губам. — Катя, я хотел сам спросить. — Потом спросишь… красиво. — Обязательно. — С кольцом? — С самым лучшим. — Не слишком большим, — прошептала она. — Я не елка. Я выдохнул что-то похожее на смех и одновременно на рыдание. — Договорились. Она смотрела на меня сонно, но упрямо. — А сейчас? Я понял. Ей нужен был ответ. Не потом. Не когда врачи разрешат. Не когда она сможет ходить. Не когда боль уйдет. Сейчас. Я наклонился совсем близко, чтобы она слышала без усилий. — Да, Катя. Я женюсь на тебе. Хоть завтра. Хоть в этой палате. Хоть где угодно. Я хочу быть твоим мужем. Хочу просыпаться рядом с тобой, спорить с тобой, носить тебя на руках, когда нельзя будет ходить, и учиться вместе с тобой заново всему. По ее лицу снова скатилась слеза. Но теперь в ней было не только горе. — Носить на руках… нельзя, — прошептала она. — Врач заругает. — Тогда буду катить кресло. — Медленно. — Как прикажете, Екатерина. — И не командовать. — Это сложнее. — Учись. Я поцеловал ее пальцы. — Буду. Она устало закрыла глаза. Я испугался. — Катя? — Я просто… устала. — Спи. Я рядом. — Не уйдешь? — Нет. — Даже ночью? — Мне разрешили остаться. Она чуть расслабилась. — Хорошо. Я поправил край одеяла, хотя оно и так лежало ровно. Просто мне нужно было сделать хоть что-то заботливое, хоть что-то простое. — Саша… — Да, родная? — Скажи Кире… что я ее слышала. Я наклонился ближе. — Когда? — Там. Наверху. И потом… не знаю. Может, снилось. Но слышала. — Скажу. — И Коле… Она замолчала, собираясь с силами. — Скажи, что я живая. — Он знает. Но я скажу еще раз. — А ты… — Что я? Она открыла глаза на секунду. — Не вини себя. Я не ответил. Не смог. Катя поняла. — Потом поговорим, — прошептала она. — Потом. — У нас будет потом? Я сжал ее руку. — У нас будет очень много «потом». Она чуть улыбнулась. — Хорошо. И уснула. Я сидел рядом всю ночь. За окном темнота постепенно стала серой. Потом в палату просочился слабый утренний свет. Медсестры заходили, проверяли капельницы, смотрели показатели, что-то записывали. Врач приходил дважды. Катя почти не просыпалась, только иногда морщилась от боли, и я сразу звал персонал. Я не спал. Не мог. Да и не хотел. Я смотрел на нее и думал о том, что впереди у нас не будет легкой жизни. Будет операция на плечо. Будет боль в ребрах. Будет тяжелая реабилитация. Будет день, когда она впервые попробует встать и, возможно, заплачет от бессилия. Будет страх новой беременности, если она когда-нибудь решится. Будут врачи, ограничения, осторожность, шрамы.Будет память о ребенке, которого мы потеряли. Но еще будет утро.Будет ее рука в моей руке. Я останусь. Не героем. Просто мужчиной, который любит ее достаточно, чтобы пройти рядом весь путь. Даже если этот путь начнется с одного маленького шага, которому ей придется учиться заново.