окурок сигареты жжёт пальцы

солнце билось в щель тёмной тюли, освещая плывущую пыль. нежные лучи играли на белых стенах, порой задевая бледные лица любовников. раннее утро встретило его жаром согретой телами постели, от которого всё тело зудело. её светлые локоны раскидало по всей подушке, пока она сама сопела в сгиб локтя, спасаясь от обжигающей жары полной хладнокровностью. его возлюбленная — это словосочетание до сих пор доводило юру до дрожи — казалось, переносила высокие температуры без проблем, пока он задыхался в этой духоте. юра сел, и зеркало отразило шею, цветущую слабыми кровавыми метками, и обнаженный пресс с небольшими кубиками. бледное лицо, скрытое длинными кудрями, покрывалось пятнами румян. по привычке схватив телефон — время не превышало и полудня, с чего стояло такое пекло? — юра застыл. в запросах горели едкие комментарии и фото. тысяча фото одного и того же: чертового поцелуя у барной стойки с миловидной юной девушкой, имя которой он давно позабыл. мари? лина? мелани, точно. страх сковал глотку в нежной удушке. мелани не ждала ответа. даже не спрашивала. я не распространяла это фото.

09:12

прости, но она заслуживает лучшего

09:17

юра зажмурился до рези в глазах, почувствовав тупую режущую боль где-то в грудной клетке. измену ему не простят. только не она. «история не должна повториться» — повторял он себе вновь и вновь. пиона она не любит. розы — клише. ромашки? по-детски. он вышел покурить на душный балкон на кухне. сигареты стали навязчивой привычкой, когда, казалось, не хватало воздуха, вместе с глотком никотина он успокаивал нервы. затяжка. стук сердца. затяжка.

вновь и вновь.

звонок. — ты видел? — коротко и ясно, но в тревожных словах нервоз и искреннее сопереживание. — да, — щемит сердце, но он виноват. только он один. — как она? — без уточнений. точно не мелани. — спит. белые тюльпаны, привезённые курьером три минуты назад, он поставил в вазу. она точно не простит ему измену, но можно ли оттянуть разочарование, блестящее в светлых глазах, невыносимее для него её горьких слез? было бы лучше, выбрось она его посуду, выбежав из квартиры и раскричавшись на него на весь многоквартирный дом. юра вздохнул. всё нутро потряхивало от страха. подстава! кто его слил? он плохо знал, что делать. обычно девушки ожидали от него измены, в то время как она — лёгкая и чувственная, слишком добрая по отношению к нему — улыбалась, спрашивала о самочувствии и обнимала со спины во время сна, словно рефлекторно обхватывая худой хребет. она не заслуживала измены. а он не заслуживал её. глухие слёзы покатились по сухой коже лица, которые он легко вытерпел рукой, прежде чем её звонкий голос донесётся до его стыдливо красных ушей: — милый, как они прелестны! прежде чем она чмокнет его в горячее ухо, прикоснувшись к лбу и воскликнув, тут же откинув приятную холодную ласку: — ты весь горишь! прежде чем развернёт к себе, засунув подмышку градусник, отвлекая нежными поцелуями. — я тебя люблю, — легко срывается с её губ. щемит сердце. сквозь странную муть он видит её улыбку и гладкую кожу, по которым текут беглые слёзы. он решается, почти мгновенно, шепчет, отстраняясь от её нежных губ, от её рук, лежащих на чистой груди, от её светлого существа: — я изменил. — знаю, юр. я всё знаю, — улыбается она, хотя глаза уже покраснели, а голос хрип и глух. но она тянется к нему, как к солнцу, когда на самом деле он её тьма. он рад. шанс даётся лишь единожды. в этот раз он не сплешивит — за что ты мне, за что, — повторяет юра, покрывая её солёное лицо мягкими поцелуями. она жмётся, неся своим телом, скрытым одной лишь футболкой, его футболкой, прохладу, свежесть летнего утра, глоток воздуха. — и я, — шепчет он. — и я люблю тебя.