Детектив Джонстон и магический хрустальный шар

      

***

      В свои шестнадцать Эдриан Джонстон пошел служить в армию, соврав рекрутеру. Выглядел он старше своих лет, выше, шире и сильнее. Вот только пошел он туда не по зову сердца, а потому что больше идти было некуда — дома была такая нищета, что лишний рот тянул всех на дно. В семье он был старшим ребенком, работать начал с десяти — газетчиком, разносчиком, посыльным — успевал везде, где требовались быстрые ноги и зоркие глаза. Но сколько может заработать мальчишка? Копейки! Улицы в те годы кормили плохо: нищета на окраинах царила такая, что складские крысы ходили к церкви побираться. Все, что могла дать ему улица — навыки выживания, мышцы и шрамы — он взял сполна. В отличие от многих коллег, Джонстон никогда не считал, что взрослеть раньше — хорошо. Вовсе нет, это знак плохой жизни и тяжелой судьбы.       Наелся досыта он первый раз в жизни в армии. Муштра и физподготовка его не пугали — на задворках грязного нейборхуда, где прошло его детство, жизнь была куда горше армейской казенщины. Дворовая закалка, сила и ловкость оставляли армейские нормативы далеко позади. В военную иерархию он встроился как шестеренка в часовой механизм, в первый же год дослужился до сержанта, а ушел из армии через пять лет в чине капитана. Расти дальше без военного образования в те годы было некуда.       Из армии Эдриан пошел сразу в полицию. Там карьера тоже удалась — за пять лет безупречной службы детективом он дошел до звания лейтенанта. Работа засасывала, выжимала все силы и время. Он мечтал о семье, но город не пускал. Северный Бронкс, где он ловил за шкирку воров, за руку грабителей и за горло убийц, казалось, забрал Эдриана Джонстона себе с потрохами — времени едва хватало на сон. Какая уж тут личная жизнь.       Через пару лет рытья в грязи нищих кварталов Бронкса его перевели на Манхэттен. Широкие авеню, уставленные лоснящимися небоскребами, лимузины, банки, корпорации, ворочающие миллиардами долларов, — когда-то давно, в нищем детстве этот мир казался Эдриану раем, населенным богоподобными существами. Такие люди не станут отбирать кошелёк у прохожего, не будут воровать из бакалейных лавок еду. Леди и джентльмены, живущие в роскошных апартаментах, не опустятся в пылу семейного скандала до поножовщины, из-за того, что нечем кормить детей. Здесь другой мир. Здесь все другое.       Вот только оказалось, что люди везде одинаковые, и они всегда разводят вокруг себя грязь. Просто здесь, в финансовом центре мира, эта грязь была слегка припудрена. Кошельки у прохожих здесь воровали редко, хотя случалось и такое, но чаще отбирали все сбережения, отложенные на старость. Еду из магазинов не крали, обычно забирали весь магазин целиком. А леди и джентльмены, глядящие на мир сквозь панорамные окна своей фешенебельной квартиры на тридцатом этаже, вместо ножей пользовались ядом и револьверами, а трупы приходилось забирать с роскошных персидских ковров.       Вокруг этих людских миазмов на Манхэттене тоже роился свой криминалитет. Он был даже более мерзким, чем в нищем Бронксе: тамошним ублюдкам доставались только объедки, аппетиты их были скромными, а жестокость предсказуемой. Здесь же царил беспредел: ставки были высоки, запросы росли непомерно, жадность не знала границ, а подлость и зверство временами поражали даже бывалого Джонстона.       Ему долго не нравился Манхэттен. Он напоминал прикрытую праздничной коробкой кучу дерьма. Недели не проходило, чтобы из сверкающих небесной лазурью окон небоскребов кто-нибудь не кинулся вниз. Опыт позволял детективу видеть время вглубь, в перспективе: миллиардные корпорации росли и сдувались, банки и акционерные общества расцветали и прогорали. Вчерашний юркий клерк-пролаза сегодня становился богачом, выходил из шикарного лимузина, чтобы подняться в стеклянном лифте на самую вершину небоскреба и сброситься оттуда вниз головой, украсив кишками тротуар. Люди в роскошных небоскребах не жили — они проживали свою жизнь ярко и быстро, как искрящийся фейерверк. А внизу, на задворках сверкающих бриллиантами улиц, копошилась нечисть, отчаянье толкало бедняков на самые жуткие преступления.       Привыкнуть к этому было непросто, и Джонстон так и не привык. Он лишь пустил в душу немного цинизма — для самозащиты. Впрочем, помогало это слабо: Манхэттен Эдриана Джонстона сломал. Чем больше детектив сталкивался с человеческой жестокостью, тем чаще думал уйти на покой. Он вовсе не был мягкотелым — в Бронксе ему доводилось расследовать убийства детей, ловить маньяков и даже разок довелось продырявить пулей тридцать восьмого калибра голову настоящему людоеду, но все эти мрази меркли перед каким-нибудь напыщенным жлобом, пускающим по миру целые кварталы, разоряющим стариков ради процентов по облигациям, выгоняющим на улицы семьи с детьми. Детектива пугали не люди, а тот дьявол, который вселялся в них при виде больших денег, которых в Манхэттене было слишком много.       Из полиции он ушел на пике карьеры. Мэр назначил ему прекрасную пенсию, сбережений хватало, чтобы купить дом где-нибудь в пригороде. Он мог бы наконец жениться, завести семью. Сорок шесть лет — расцвет мужской жизни. Джонстон давно подумывал о карьере частного детектива где-нибудь в Кенсингтоне или Риджвуде. Искать сбежавших подростков, собирать доказательства супружеской неверности, разгадывать старые тайны. Тихая семейная жизнь, о которой он так долго мечтал!       И тут выяснилось, что ничего не получается. Джонстон, словно отучился жить в удовольствие. В первый же день заслуженной пенсии он приперся на службу и просто слонялся по коридорам — благо никто не выгонял. На второй день пошли шепотки и ухмылки, а на третий ему намекнули, что это не богадельня, а полицейское управление. Ломка была такая, что он всерьёз подумывал вернуться назад, но дважды в одну реку не войдешь.       Пришлось план на старость реализовывать лишь на половину: он снял офис на Пятнадцатой авеню, получил лицензию частного детектива с правом носить оружие и наладил сыскной бизнес. Клиенты себя ждать не заставили: Джонстон был фигурой известной, криминальный мир Манхэттена он знал как свои пять пальцев, связи в полиции и даже в прокуратуре были крепче якорной цепи. Собственно, расследовать мало что приходилось: если что-то украли, детектив уже знал, у кого искать; махинации с ценными бумагами? — «‎специалистами»‎ в этой области была забита его картотека; шантаж? — медвежья фигура детектива позволяла поставить на место любого шутника; полиция не расследует дело? — Джонстон знал, как работает система, где нужно смазать, а где навести на нужный след. Бизнес шел хорошо. Вот только он по-прежнему жил на Манхэттене, который ненавидел. Без семьи. Как слон в слоновьем лесу.       Единственное за что детектив не брался — дела, связанные с магией. Но в этот раз он сделал исключение: во-первых, дело, как он и предполагал, не было напрямую с ней связано — и, фактически, уже было раскрыто, а, во-вторых, стало любопытно. Мир местных магов всегда держался очень скрытно, за двадцать пять лет работы в полиции Джонстону ни разу не приходилось иметь с ними дел. И тут такое предложение — сложно было устоять. Любопытство, впрочем, он утолил быстро — семейство Боунин ему не понравилось.       Мыслями детектив постоянно возвращался к юному «консультанту». Мальчишка выглядел, пожалуй, даже младше шестнадцати. Рассекая толпу, Джонстон чувствовал спиной его горящий взгляд, словно у дикого звереныша. Такой взгляд — тоже недобрый знак. В хорошей семье у детей таких глаз не бывает. Из богатой, благополучной семьи дети не убегают, чтобы стать помощниками детективов.       Что-то было в этом очаровательном негодяе. Какой-то надлом, который не давал Джонстону покоя. Маги! Будь мальчишка человеком, детектив быстро понял бы, что именно не удается раскусить, но эти ребята слишком себе на уме, а этот, похоже, особенно. Джонстон не любил пускать в ход эмоции: они никогда не помогали. Не помогали в работе, не помогали спать по ночам, никак не помогали в жизни. А за юного прохвоста Эдриан уже беспокоился — это тоже будет мешать. Не хватало еще привязаться к мальчишке!       Джонстон, обернувшись, кинул быстрый взгляд на своего «консультанта». Одно он знал про него наверняка: тот сбежал из дома. Это было понятно по маскараду и нелепым фальшивым усам. Впрочем, сейчас этой темы лучше не касаться — парень и так мечется между «бей и беги», как загнанный в ловушку зверь.       И все-таки за этой напускной бравадой, бестолковой велеречивостью и шутовством скрывалось что-то нехорошее. Какая-то совсем еще детская беззащитность. Племянник. Вряд ли любимый. Где же твои родители, сынок? Что-то было неладно в их покрытом магией и золотой патиной доме, Джонстон почувствовал это тогда, во время визита. Боунины походили больше на разваливающуюся корпорацию, чем на семью. Конкуренция — вот что сочилось там из всех щелей. Словно корабль без капитана, дом разваливался на части, и каждый пассажир старался урвать себе кусок пожирней, перед тем, как свалить с тонущего судна.       Джонстон вспомнил, как в детстве они с братьями делились последним куском хлеба — эти вряд ли стали бы. Они больше напоминали хищников, готовых вцепиться друг другу в глотки! А мальчишка походил на преданного юнгу, который в одиночку, привязав себя к мачте, чтобы не смыло волной, пытается вести корабль в шторм.       Все-таки он умудрился к нему привязаться!       Если бы у них с Марджери тогда все получилось... Если бы Марджери тогда родила, их сыну или дочке сейчас могло бы быть шестнадцать... Джонстон стиснул кулаки и приказал себе выкинуть из головы все мысли до единой! Он чуть расправил и без того похожие на шпалу плечи, толпа почтительно расступалась, а за спиной, рассылая волны агрессии и страха, шагал юный консультант.