untie my eyes/bandage my wounds

Он снова здесь, на своем личном островке свободы! Чонгук улыбается, устремив взгляд на темнеющую столицу с высоты 12 этажа. Он ревностно вдыхает весенний воздух глубже, переполняя легкие, так что болит в груди. Эта точка планеты- лучшее место, чтобы поговорить со своим внутренним «Я» по душам. Чонгук без тени страха подходит к самому краю крыши и садится, свешивая длинные ноги. Где-то вдалеке гудят автомобили, слышатся смех и голоса, музыка, собачий лай… Все звуки выливаются в один, такой привычный и успокаивающий мартовский гимн. Один за другим зажигаются первые вечерние огни. Аллея с цветущими сакурами вспыхивает миллиардом электрических лампочек, освещая стройные деревья, отсюда похожие на торжественную процессию нежных невест или… ангелов… В памяти вдруг проскальзывают какие-то сказочные эпизоды с ангелами, и Чонгук изо всех сил хватается за них, напрягая извилины и не желая упустить возникший перед глазами образ. Он встретил ангела во сне, совсем недавно, -доходит до него. Чонгук отчетливо видит две полупрозрачные, протянутые к нему руки, слышит голос, который, кажется, зовет его… Удивляясь собственным эмоциям, вызванным сном, он упорно продолжает вытягивать из подсознания скупые слайды красивого фильма. Поцелуй с ангелом… По телу проходит внезапная сладкая дрожь, так, словно это было с ним на самом деле. Или это был не ангел? Теперь Чонгуку представляется его наглая, дерзкая усмешка, выгнутая бровь. Он что-то говорит певучим голосом, в котором проскальзывают нотки сарказма, скрестив руки на груди и бросая на Чона вызывающие взгляды… Демон-искуситель? Вот это фантазия! — поражается себе Чонгук, — да мне бы фантастические книги писать! Эта мысль тут же застывает искрой в его зрачках, и решение приходит само собой. Дрожащими от нетерпеливого восторга руками, он набирает номер, часто дыша. — Юнги, — почти кричит он в трубку, — Юнги, помнишь ты писал работу в прошлом году? Ту, которую не закончил? «Баллада», или как ты там хотел ее назвать… В смысле, какая?! Пианино, скрипка, бас! А, «Балерина»? Все равно… Скинь ее мне, срочно!.. Говно-не говно, она мне нужна, кидай, объяснять нет времени!.. Нажимая на иконку нового сообщения в мессенджере, Чонгук радуется, как ребенок. Впервые в своей жизни, кажется ему, он делает что-то столь важное. Юнги, конечно, привык к непосредственности лучшего друга, но отдельные моменты их общения даже его, интроверта, иногда подбрасывают в истерике. Чего это ему вспомнилась провальная работа шестилетней давности? Юнги написал эту музыку еще в старших классах, когда смущенным подростком, мечтал о любви. Эту работу он успел показать не многим, и слава Богу, ведь ее не раскритиковали, а разнесли в пух и прах почти все знакомые рэперы. Почти… Юнги помнит, под каким Чон был впечатлением, похоже, ему и вправду понравилось, раз он до сих пор о ней помнит. Даже с названием не сильно промахнулся. Юнги усмехается, ведь такая внимательность друга не может не льстить. Самому композитору мелодия нравилась, но дальше просто мелодии она так и не выросла: слишком слащаво для сурового мужского рэпа. О чем на нее писать? Это совсем не гангста, даже не хип-хоп… Зачем она вдруг понадобилась Чону-хуй-через-плечону (как он называл друга, когда раздражался), он понятия не имел, да и пофиг. Считай, малому повезло, что Юнги от нее до сих пор не избавился. Еще раз…. Черт… Еще… Нет, не то. Куда вдруг делось это сумасшедшее вдохновение? Чонгук готов, буквально, плакать от злости. Однако, наш парень не из тех, что быстро сдаются. В чем же дело? Ага, понял… Нехватка фактов.

*

— Малышка, не помешал? — Нет. Все хорошо, Чон? — озабоченно спрашивает женский голос в трубке. — Да, не беспокойся, девочка, все супер. Бинна, у меня вопрос жизни и смерти. — Отлично, жги. Ты же мало заставляешь меня о них думать в последнее время, — злится. — Не выпускай когти, будь паинькой. Ты точно никого не видела прошлой ночью? Ни в подъезде, ни за окнами? — Что? Нет, я же говорила, ты был один, лежал на холодном полу и умирал… Есть контакт. В глазах рождается искорка. — Так-так, отлично. Я подавал какие-то признаки жизни? Может, что-то говорил во сне? — Капец «отлично», блять! Что ты мог сказать в таком состоянии, Чон?! Черной пеной изо рта ты разговаривал, вот чем! Как будто ты — не ты, а злым духом одержимый… Щелчок… Искра дымится и шипит. — Биннааааа, — протяжно стонет Чонгук, сердце которого заходится сладкой болью от радости, — вспомни еще что-нибудь, мой мяу-мяу, моя роднуличка… Девушка по ту сторону телефона поджимает губы. Не скупится на комплименты — значит что-то задумал, и едва ли это к добру. — Чооонгук, — тянет она угрожающе, — я не знаю, что в твоей пустой голове, но если твоя бессовестная задница опять что-то натворит, я что-нибудь с тобой сделаю. Что-нибудь страшное. Тебе что, было мало? Хотя, ты же ничего не помнишь, везет же! Я бы тоже с удовольствием стерла себе память, чтобы забыть то, в каком состоянии тебя принесли. Не знаю, кто это был, но он-явно твой ангел-хранитель!.. Бинна говорит что-то еще, но Чон ее уже не слушает. Поспешно поблагодарив и обещая перезвонить, он сбрасывает звонок и не теряя ни секунды времени, открывает текстовый редактор и дописывает последние строчки. В его глазах бушует пламя. Кто-как, а у Чонгука это происходит по-особенному. Чтобы написать что-то достойное, ему не нужно много времени. Мысли легко складываются в строчки, строчки в рифмы… Но так уж у него сложилось, что он не может описывать то, чего нет: чувства, которые ему не знакомы, переживания, с которыми он не сталкивался. Не то, чтобы у него было плохо с фантазией, просто он ничего не может поделать с этим своим внутренним принципом. Он не напишет о том, о чем не имеет понятия, ведь как он сможет это передать?! Но сон и все, что с ним там было, ведь не считается выдумкой? Ведь он четко помнил все свои эмоции и мысли, пусть этого и не происходило в реальности, он все же понимал теперь, каково это-чувствовать любовь, нежность, переживать страх расставания… Но информации было недостаточно. Поэтому он раз за разом переслушивал тот самый отрывок «Балерины», в котором ничего не получалось написать. Он помнил слишком мало из этого сна, но так хотел рассказать эту красивую историю, что практически добровольно обманул себя: недостающую ее часть он заменил реальными событиями той же ночи, в которую видел сон. Получилось довольно неплохо, этакая полу-правда. Все настолько запущено, да, и даже сильнее. Хорошо это или плохо, но работа, наконец, закончена, и последние строки получаются такими: «Was dying out of loneliness, cold body against floor, Was bleeding through my mouth and eyes with my black God-damned soul I prayed to the Devil and I prayed to Lord To help me find my memories, find you and bring back home…» «Умирал от одиночества, вжимаясь в пол остывающим телом, И моя черная проклятая душа текла, словно кровь, изо рта и из глаз. Умолял Господа, заклинал всех на свете демонов Помочь найти тебя, вернуть и спасти нас…» Наркотики… Тяжелые мысли все еще тревожат его, но Чонгук больше не позволит себе повторить ту же ошибку. Прямо сейчас он чувствует себя вдохновленным, как никогда, фактически окрыленным. А кто знает, что было бы, не попади он в эту заварушку? Верно ведь говорят, нет худа без добра. Чонгук поднимается и стремительно уходит. Ему нужно спешить. Но перед уходом еще раз бросает взгляд на парк с сакурами, будто благодаря за то, что помогли вернуть утраченные воспоминания. Юнги перечитывает еще раз, быстрым громким шепотом, и поднимает глаза. — Ты это сам писал? Чонгук кивает в подтверждение. — Пойдем, — решительно говорит друг. Он перекидывает через плечо свой любимый синий рюкзак и выталкивает Чона из своей комнаты в общежитии в спину, следуя за ним. Двери студии звукозаписи закрываются за ребятами далеко за полночь. Поблагодарив Намджуна, ее хозяина, друзья прощаются с ним и с благородной усталостью идут пешком до своей общаги. — Я набросал кое-что, — задумчиво говорит Хосок, — но вы уверены, что он пропустит нас с этим в проект? — С хера ли нет? — смотрит на него Чонгук, — ничего конкретного о жанре он не говорил. Современное искусство-тоже искусство. — Ну, так-то да… Главное, что без матов. Представляете его морду, если прямо во время выступления из колонок будет греметь «сука-нахуй-нахуй-блять»? Он громко смеется над своей шуткой, и Чон пихает его кулаком в плечо. Хосок нарочито грозно сдвигает брови, вставая в стойку, и они дурачатся, изображая боксеров. Все это время Юнги молча плетется чуть поодаль, по обыкновению, не участвуя в веселье этих чудиков. Он напряженно думает, и когда его мысли, наконец, обретают форму; прибавив шаг, он догоняет парней и прихватив обоих за шиворот, мягко расталкивает в стороны. — Чон, — произносит Юнги, прищурив глаза, — в каком стиле танцует твоя подруга?

*

Так, один случайный сон в весеннюю ночь даёт рождение прекрасной и трагичной истории о нежной, всепоглощающей, но запретной любви чистого ангела и обычного человека. Или не сон, но кто об этом знает? Только тот, кто является настоящей музой Чонгука, тот, кто сейчас на другом конце города мирно спит, раскидав по подушкам серебрянные нити волос. И ему даже в голову не может прийти мысль о том, что песня, которая родилась только что, песня, о которой в будущем услышит вся страна, посвящена ему. «Lost Angel» была готова и терпеливо ждала своего выхода в свет.