Часть 2
7 февраля 2022 г., 01:37
Дни тянулись бесконечной чередой, осень вступала в свои законные права, однако в Петербурге особой разницы между погодой в конце августа и в сентябре Ваня не замечал, лишь спустя какое-то время привык носить с собой зонт и теплую кофту. Его жизнь вроде… налаживалась? Трудно было сделать какой-то определенный вывод, потому как все, что происходило вокруг, казалось Ване эфемерным, зыбчатым, как песок, и он бежал от собственных мыслей, стараясь занять каждую свободную секунду, чтобы не оставаться наедине с самим собой.
Вроде выходило. Друзей в Питере у него практически не было, по крайней мере, близких, а не просто приятелей, Лизонька с началом учебного года и сама была загружена донельзя, и потому Ваня с головой окунулся в работу, не раз и не два успев доказать Дмитрию за этот небольшой промежуток времени, что тот в нем не ошибся.
Хотел бы Ваня чувствовать это по отношению к себе.
Наскоро позавтракав залежавшимся печеньем и переженным кофе, Ваня бросил в рюкзак «Грозовой перевал» в стареньком потрепанном издании, которое ему вчера буквально всунула в руки Юля после признания о том, что английскую литературу он читал постольку-поскольку, зарядное устройство и пачку сигарет, выхватив одну и тут же зацепив ее в зубах. Дом еще спал, только на улице как-то глухо скулила бездомная собака.
Ваня с силой толкнул входную дверь, выходя из парадной в сырой, серый день, чиркая зажигалкой.
Вой собаки теперь слышался еще отчетливее, потому что сидела она прямо перед домом. Бездомной она не была.
– Хэй, Мартышка, ты чего тут? – получилось немного шепеляво из-за зажатой в зубах сигареты, но собака по кличке Мартина узнала голос и, медленно передвигая лапами, подошла к Ване, виляя хвостом.
С Мартиной Ваня иногда гулял, когда соседи, супружеская пара средних лет, ездили на дачу. Семья была оплотом нравственных ценностей и практически примером для подражания, потому как жили они душа в душу – она душой и мыслями где-то в похеренных мечтах о Манхэттене и разговорах по душам с Деми Мур, а он глубоко под ее каблуком, обвиняемый во всех смертных грехах и невзгодах. Впрочем, Ваня общался с каждым из них по отдельности и вполне мог признать, что людьми они были хорошими. Даже, возможно, когда-то любившими друг друга, но так давно потерявшими себя в рутине одинаковых будней, что даже эти чувства они умудрились измарать в чем-то гадком и удушливом, но, кажется, уже ставшим привычным и комфортным для них обоих. Что ж, в чужой монастырь, как говорится.
– Мартиша, ты почему одна? – без сожаления потушив сигарету и бросив ее в урну, Ваня присел на карточки и с наслаждением зарылся пальцами в золотистый вычесанный мех, почесывая кожу своей любимицы. Мартина отзывалась ласковым кряхтением, иногда мягко бодая Ваню под подбородок мокрым носом.
Послышался скрип двери, и, обернувшись, Ваня увидел Валерия Андреевича, хозяина Мартины. Выглядел тот заметно помятым, и Ваня пытался припомнить, пропустил ли он очередной громогласный скандал, но последние несколько вечеров он банально отрубался, как только возвращался со смены, так что быть уверенным не мог.
– Утреца, Валерий Андреич. Чего встал спозаранку? С Мартишей гулять?
Мужчина как-то обессиленно выдохнул, сгрудившись на соседнюю лавочку, и почему-то Ване подумалось, что сегодня тот выглядел не просто выжатым из-за очередной ссоры, а разбитым, будто решающимся на что-то действительно тяжелое.
– Веду эту суку усыплять. Может, повезет где-нибудь оставить так, чтобы дорогу назад не нашла.
Ваня застыл. Пальцы, до этого почесывающие ушки собаки, безвольно соскользнули вниз.
– Что?
Валерий Андреевич упорно смотрел куда-то вдаль, куда угодно, но не Ваню и не на собаку. Если бы Ваня пригляделся чуть внимательнее, он бы заметил, как у мужчины дрожали руки и даже губы, как он жмурился, как дергались его покрасневшие воспаленные глаза, сейчас сухие, но, очевидно, он плакал накануне. Ваня увидел бы это, если бы его собственные глаза не слезились из-за иррационального чувства обиды за питомца, бывшего даже не его собственным.
– Валерий Андреич, ты ебанулся что ли?
– Тц, Вань, – только и услышал он в ответ. – Чего теперь демагогию развивать? Мы думали, что справимся, а она… Горшки у Ленки бьет, цветы раскапывает, воет по утрам, будит ее. Линолеум на кухне порвала, вот жена и… Сказала убрать куда, – Валерий Андреевич сипло закашлялся, незаметно утирая слезы в уголках глаз.
– То есть, – Ваня поднялся, смотря на соседа сквозь мутную пелену, – ты избавляешься от собаки, потому что она буквально делает то, что обычно делают собаки? Так что ли?
– Ну, как… Неудобства же…
– Хуйня это все, Валерий Андреич, – резко проговорил Ваня, чувствуя зудящее в костяшках желание ударить мужчину. – «Кусаку» в детстве читал, не? Про то, что мы в ответе за тех, кого приручили, слышал что-нибудь? У меня вот всегда один вопрос в таких ситуациях, ну нахуя заводили-то? Ну, или, окей, ладно. В питомник почему не отвезешь? А, это суетиться надо, действительно, чего это я, – Ваня всплеснул руками, почти готовый к драке, как вдруг ощутил практически физическое чувство бессилия, навалившееся на плечи. – Пиздец ты, Валерий Андреич. Легче ж на улицу выгнать, а там дальше пусть сама, а что, не щенок же.
Ваня вдохнул полной грудью, буквально заставляя себя выдыхать медленно, чтобы успокоиться.
– Пойдем, Мартиш.
Ваня свистнул, и собака, в последний раз повернувшись на бывшего хозяина, потрусила за ним. Взгляд у нее, Ваня хоть поставить мог, был больным. Черта с два она не понимала, что сейчас произошло.
Валерий Андреевич проводил их глазами до поворота. Если бы Ваня не ушел, он бы услышал, как тот тихо зарыдал.
В ушах был звон. Как в старых телевизорах с поехавшей антенной, низкочастотный звук раздавался где-то внутри, из-за чего в голове не могла закрепиться ни одна мысль. Ваня и не замечал, собственно, куда шел, лишь изредка посматривая на Мартину, понуро трусившую следом. Он не знал, как вообще относиться к этой ситуации, хоть и понимал, что действовал необдуманно и опрометчиво, – будь Валерий Андреич чуть порезче, еще в начале разговора выбил бы ему пару зубов. Но больше всего удивляло не это. Ваня же видел, как сосед любит собаку. Как возится с ней на прогулках, как у него глаза загораются, когда она подлетает с палкой в зубах, и сам он светится, будто в один миг сбрасывая тридцать лет с плеч и становясь обычным мальчишкой. Неужели он решился на это предательство из-за жены?
Находясь в прострации, он добрел до кофейни, только теперь сбрасывая с себя оцепенение. Мартина безвольно опустилась на асфальт, пачкая в пыли золотистую шерстку.
– И куда мне тебя теперь?
Ваня присел, снова начиная гладить собаку, но та, ожидаемо, ответа дать не могла. Сегодня открывать смену должен был он, поэтому и вышел раньше, за что сейчас был себе благодарен, так как до нужного времени оставался запас в минут двадцать пять. Что делать с собакой? Дмитрий, конечно, человеком был хорошим, но не сумасшедшим, а потому по собственной воле пустить животное в зал или вообще на кухню не позволил бы. Да Ваня и не стал бы подвергать его такому риску, зная о возможном визите Роспотребнадзора. Отсутствие друзей сейчас как никогда ощущалось остро, и Ваня даже пожалел, что не успел наладить контакт с Рыжим – Люба на три дня уехала в Москву, а вот номера Сережи у него даже не было.
Оставался один контакт, один человек, который, Ваня знал, ни за что не бросил бы его в беде, и оттого грузить его своими проблемами и не хотелось, но выбора не было. В трубке раздались гудки.
– Алло? – произнес заспанный голос на том конце провода, заставив Ваню чертыхнуться (не все на земле работали с восьми).
– Тиша? Привет, это Ваня. Нужна твоя помощь.
На пару секунд воцарилось молчание, слышен был лишь гул крови в ушах.
– Буду готов через десять минут, вышли сообщением адрес, – и бросил трубку.
Ване захотелось заплакать – от благодарности, от навалившихся эмоций, от чувства вины, от Тихона, такого невозможного, нереального, заслуживающего больше, чем целый мир, но отчего-то все еще возящегося с ним. Ни одним из своих поступков он бы не мог отплатить за добро людям, окружавшим его.
Тихон появился буквально через пятнадцать минут, на удивление даже бодрый и собранный, разве что на щеках лежала нетронутая щетина, что выглядело не неопрятно, а иррационально мило вкупе с развевающимися из-за ветра кудряшками. Он присел на корточки перед Ваней, удобно устроившимся на асфальте рядом с Мартиной практически сразу после звонка и сейчас мягко убаюкивающим ее в своих руках.
– У Курского вокзала стою я молодой, – с улыбкой пропел Тихон, очень похоже имитируя голос Копытыча из той серии «Смешариков», – подайте христа ради червонец золотой, а? Ванько, мама не учила, что осенью сидеть на холодном асфальте вредно для здоровья?
Ваня неловко потупил взор, наблюдая за тем, как Мартина, встав на лапы перед Тихоном, с интересом обнюхивает его лицо. Ситуация казалась максимально странной и комичной, но Тиша не задавал вопросов, позволяя собаке оценить свою персону, мягко почесывая ее под челюстью после негласного одобрения (Мартиша, хвостатая кокетка, лизнула его шершавым языком в нос). Ваня вздохнул и, набравшись сил, все-таки заговорил.
– Это питомица моих соседей, я иногда с ней сидел и гулял, когда они уезжали. Жене она, кажется, порядком надоела, вот она и заставила мужа ее куда-нибудь сбагрить. Я как услышал его… Как пелена перед глазами, просто Мартишу с собой увел, чтобы он ее не усыпил и не бросил где. Только потом уже додумался, что вести мне ее некуда… – Ваня запнулся под внимательным взглядом Тихона, не порицающим, даже не удивленным, но взял себя в руки, чтобы продолжить. – Я не знаю, по какому графику ты работаешь, но, может, ты бы… взял себе ее на денек? Пока я все утрясу со сменами и разберусь, что делать… Я понимаю, что это очень не вовремя, и, вообще-то, мне неудобно просить, но я…
– Ванек.
Тиша протянул к нему руку, уже ставшим привычным движением легко щелкая по носу, отвлекая от извинений, и Ваня улыбнулся (не мог не). Мартина снова легла на асфальт, терпеливо ожидая своей участи.
– Мартиша, значит? – мягко проговорил Тихон, блестя глазами, и где-то в искорках, сверкающих в них, Ваня увидел десятилетнего мальчишку, возящегося с дворнягой на свежей траве и возвращающегося домой с улыбкой до ушей и с ног до головы в грязи. Так выглядел человек, бесконечно любящий все живое, и что-то внутри Вани ёкнуло от этого взгляда, теплого и ласкового. – Устрою сегодня этой красавице романтический променад и купания. У моей соседки тоже собака, все необходимое на денек одолжу, не волнуйся. По счастливому стечению обстоятельств, – Тихон подмигнул, – последние дни я работаю дома, поэтому проблем у меня эта особа не вызовет.
Ваня подскочил с земли, практически не раздумывая, на одних лишь импульсах сокращая расстояние между ними и буквально влетая в Тихона, чтобы крепко обнять. Тихон пах зубной пастой, сигаретами и горчичным медом, даже сквозь несколько слоев одежды Ваня ощущал тепло от его тела, и, вжимаясь лбом в крепкую грудь, он подумал, что впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. Через пару секунд промедления Тиша обхватил его руками в ответ, прижимая к себе мягко, но твердо, не для дежурного объятья из вежливости, а по-настоящему, и от этого, казалось бы, простого касания у Вани с силой забилось сердце.
Тихон играючи боднул его носом в висок, ероша волосы на затылке, будто смахивая все переживания этого утра, и для Вани, закрытого, ершистого, впускающего людей в свою зону комфорта через тридцать три замка, все это было слишком. Он отстранился, все еще сжимая в дрожащих руках чужой тренч, через усилие поднимая взгляд.
Тихон улыбался. Сердце у Вани стучало где-то в горле.
– Открывай смену, Вань, мы с Мартишей пойдем охватывать просторы моей двушки.
Ваня заторможено кивнул, смотря на то, как Мартина с опаской, но все же следует за человеком в забавных тапочках. Вдруг Тихон обернулся, со смешком крича:
– Должок с вас, Иван Филлипыч. Придете ко мне после смены и будете отрабатывать ужином для нас с Мартишей.
И скрылся за поворотом, будто унося с собой едва проглядывающие сквозь тучи лучики солнца. Спустя пару минут телефон пропищал о входящей смс-ке, и Ваня увидел на экране адрес.
Он не мог заставить себя перестать улыбаться.
Смена проходила на удивление спокойно, хотя Ваня никогда так сильно не ждал ее окончания. Может, ему бы работалось немного легче, если бы в течение дня Тихон не присылал ему забавные фотографии себя и Мартины с еще более комичными подписями: «Мы поели», «Мы помыли лапы», «Мы сгрызли газету», но. Ване было тепло. Он практически не выпускал телефон из рук в свободное время, закусывая костяшки, чтобы не смеяться в голос от наиболее абсурдных сообщений, но редкие посетители только улыбались, глядя на него. «Грозовой перевал», томящийся в рюкзаке с немым укором (предположительно, Юлиным), был отложен до лучших времен. Ваня порхал по залу, наполненный энергией, наверняка раздражая хмурых гостей, но сегодня ему будто все было по плечу – даже кофейные напитки выходили вполне пригодными для продажи.
Как жаль, что Рыжий был на выходном – нет ничего прекраснее его недовольной физиономии, когда Ваня докучал ему своим хорошим настроением.
Оставался только один вопрос, на который Ваня не находил ответа: кем же работал Тихон? Люба на отправленное сообщение ответила смеющимися смайликами и словами: «Это не моя тайна хдд», Дмитрий (которому Ваня решился написать не сразу, но все же) прислал загадочное: «Позволь Тихону рассказать самому, не пожалеешь».
Самому виновнику раздумий Ваня так и не решился написать, считая, что спросить в непринужденной обстановке будет менее неловко.
Еле дождавшись конца смены, Ваня, убравшись и закрыв кассу, помчался по присланному адресу, по пути заходя в «Магнит». К «долгу», о котором, можно быть уверенным, Тихон едва ли говорил серьезно, сам Ваня отнесся ответственно, еще днем придумав приблизительное меню. Набрав все необходимое (кто знает, чем вообще Тихон питался и что находилось или не находилось в его доме), Ваня остановился у самой кассы, возвращаясь к стенду с листовым чаем. Помня о самой первой их встрече, он сразу отбросил все, что связано с мятой, но вот весь остальной ассортимент заставил его растеряться: что могло понравиться Тихону? За все время Ваниной работы он никогда не отказывался от приготовленного чая, рецепт которого Ваня варьировал в зависимости от собственных догадок. Остановился на вишне, решив взять ароматную добавку из сушеного апельсина и меда.
До самого подъезда Ваню не отпускало ощущение, что он возвращается домой.
Предупрежденный заранее о том, что домофон давным-давно отправился в мир иной, у нужного здания Ваня позвонил, неудобно зажимая трубку между плечом и ухом, чтобы не выронить пакеты.
– Алло, Тиш? Это я.
– О, Ванюш, пришел уже? Ван секонд, – послышалось на другом конце провода, и Ваня сбросил звонок, дожидаясь, пока Тихон спустится.
Стрелки часов давно перевалили за десять, и потому ночной полумрак в тихом районе мягко покрыл панельные старые домики, изредка разрываемый одиноко стоящими фонарями. «Уютно», – подумал Ваня, кутаясь в дедову куртку, уже заметно потрепанную временем, но греющую даже не теплой подкладкой, а любовью, оставшейся в сердце. Впервые за долгое время на душе у него было так спокойно. Маленький червячок внутри навязчиво нашептывал, что ничто хорошее просто так не дается, что за эти короткие мгновения счастья придется платить, но так легко было спрятаться от него в ночной тиши.
Так легко при приглушенном свете редких фонарей было позволить себе обмануться.
Послышался грохот открывающейся заржавевшей двери, и, обернувшись, Ваня увидел Тихона, выбежавшего в тонкой футболке и, кажется, пижамных штанах в сентябрьскую прохладу.
– Ванюш, – мягким укоряющим голосом начал он, подталкивая гостя к дверям и незаметно забирая у него один пакет, – говорил же, звони, как только парадную увидишь, ну, замерз же.
Ваня хохотнул, следуя за Тихоном по скрипучим ступенькам на верхний этаж.
– Вот всегда спросить хотел, почему парадные? Что за выебоны такие?
Тихон остановился перед нужной дверью, не глядя доставая ключи и проворачивая их в замочной скважине, а после выставил вверх указательный палец, грозно потрясывая им в воздухе:
– Выебоны, Ванечка, это ненужные понты. А называть вещи так, как было принято еще у родителей и дедов, – традиция.
Ваня засмеялся.
Квартира Тихона дышала жизнью. Ваня побывал во многих домах, но редко где обстановка настолько сильно отражала хозяина, что казалось, будто она действительно переняла частички его характера и привычек. Комната, в которой они оказались (кажется, прихожая переходила в зал), пестрела таким обилием маленьких безделушек, содержащих в себе целую историю, что на мгновение Ваню оглушило этой наполненностью, насыщенностью. На маленьком столике возле круглого панорамного окна в пол стены стояли горшки с цветами, на стенах висели десятки листков различных размеров с рисунками, а на полках ровными рядами стояли книги. Деревянные половицы поскрипывали под ногами, стекла в окнах едва слышно дребезжали из-за порывов ветра, и все это составляло маленькую картину жизни маленького человека, бывшего ничтожно крохотным в размерах Вселенной.
Откуда-то сбоку послышался лай, и Мартина задорным вихрем подлетела к Ване, напрашиваясь на ласку и виляя хвостом от радости. Только благодаря этому Ваня сбросил оцепенение, на секунду ловя себя на мысли о том, что организму, кажется, требовался отдых – слишком остро и ярко в последнее время воспринималось все вокруг. Словно в ответ, со стороны, предположительно, кухни, донесся голос Тихона:
– Ванько, чего застыл? Проходи, располагайся, в гости из-за собаки обычно не зовут, так что можешь считать, что пришел домой.
Ваня улыбнулся, шагая по скрипящим половицам в соседнюю комнату, где Тихон деловито шуршал пакетами, осматривая их содержимое.
Он уже так считал.
Тихон включил какой-то плейлист на телефоне, и следующий час прошел под приглушенную музыку, какие-то истории Тиши про соседей и попытки Мартины стащить что-нибудь съестное со стола. Ваня смеялся до слез, порхая по кухне и делая сто дел одновременно, с удивлением чувствуя радость от готовки – себя чем-то действительно вкусным и требующим время на приготовление он баловал редко, но, как говорила когда-то бабушка, для другого человека стараться было… приятно. Тихон порывался помогать, но отвлекался, в очередной раз начиная шутить, и Ваня, недовольный, но хохочущий, сослал его за стол, нарезать салат.
Мартина выпросила себе знатный кусок мяса, пушистая воришка.
– Ванька, – пораженно воскликнул Тихон, когда перед ним на столе оказались тарелки с теплым картофельным пюре и жареной курицей под соусом, – это что, пюрешка? Господи, сто лет не ел! Пахнет все просто жуть как вкусно!
Ваня смущенно улыбнулся, надеясь, что румянец на его щеках можно списать на жар от плиты.
– Тиш, а ты кем работаешь? – спросил он спустя какое-то время, нарушая уютную тишину, до того разбавляемую только звоном вилок и все еще проигрывающимися песнями. Почему-то не оставляло чувство, что этот вопрос какой-то личный, запретный, но Тихон улыбнулся и, подмигнув, мотнул головой куда-то в зал.
– Видел картинки на стене, когда заходил? – дождавшись кивка, он продолжил: – Это мои. Я художник-мультипликатор. Иногда делаю иллюстрации к детским книжкам, но, в основном, мы с командой разрабатываем мультики.
Тихон замолчал, очевидно, смутившись, а Ваня так и застыл, не донеся вилку до рта. Как вообще возможно то, что этот человек был настолько нереальным? Хоть Ваня и предполагал нечто подобное, но… Нет, такое он даже предположить не мог!
– Обалдеть можно, – прошептал он, улыбаясь, наверное, одной из самых ярких своих улыбок – он буквально чувствовал, как светился от какого-то детского восторга, словно увидел волшебника. – Правда? Покажешь что-нибудь?
Тихон засмеялся в ответ, и Ваня отчетливо различил в его смехе благодарность. Тиша выглядел как человек, безумно любивший свою работу, и потому ему, наверное, так тяжело было рассказывать о ней другим, чтобы не услышать издевки и оскорбления. Сам того не зная, Ваня отреагировал так, что все внутри Тихона заискрилось, зашипело, как запущенный механизм, а сам он поежился, чувствуя, как колет в груди.
– Покажу.
Закончив с поздним ужином, Тихон предложил переместиться к окну в зале, возле которого были разбросаны подушки. Ваня кивнул, ставя завариваться чай, и, когда он подошел к Тише с двумя дымящимися от пара кружками, тот уже достал из закромов толстые блокноты с рисунками.
Комната освещалась стоящей возле дивана лампой, от чая раздавался кружащий голову аромат вишни, и Ваня чувствовал, словно весь этот вечер, такой уютный, теплый, на самом деле мерещится ему. Но Тихон сидел рядом, улыбаясь, показывал разные зарисовки, рассказывая об их истории, и, кажется, был настоящим. И сам Ваня сейчас чувствовал себя живым.
– Скоро у нас предпоказ для работников одного из мультфильмов, который выйдет зимой. У каждого есть пригласительный на «+1», пойдешь со мной? Не обещаю какой-то солидный прием с дамами в платьях и шампанским, но, скорее всего, будут пиво, чипсы и пирожные, которые делает наша начальница. Еще, возможно, тебе на футболку и джинсы сто раз прольют газировку, или, если это сделаешь ты, проклянут сотней заклинаний из «Гарри Поттера». Что думаешь?
Тихон отложил в сторону чай, поворачиваясь к нему, и Ваня только сейчас заметил, как близко они сидели. Свет от лампы практически не доставал до окна, но Ваня видел чужие глаза и улыбку так четко, словно на него светили лучики солнца. Сердце билось где-то в горле, иррационально хотелось скрыться от этого внимательного взгляда, но Ваня не мог отвести взор от чужого лица, словно пытаясь отыскать в нем ответы на вопросы, которых у него, возможно, и не было.
От губ Тихона пахло вишней. Ванины ресницы дрогнули, он едва подался вперед, и…
Тут же отшатнулся, расплескивая чай на джинсы из-за рингтона на телефоне, уведомляющего о входящем звонке. Ваня подскочил, что-то неразборчиво бурча себе под нос, и поднял трубку, подойдя ближе к лампе. Оказалось, Лизонька звонила по фейс-тайму.
– Хэй, большой брат!
Ее звонкий голос окончательно разорвал ту почти волшебную атмосферу, царившую в комнате буквально несколько секунд назад, и Ваня, неловко ерзая на диване, быстро бросил взгляд на Тихона, вставшего с пола, чтобы убрать блокноты, прежде чем начал говорить.
– Привет, систр. Все в порядке?
– А что, мне можно звонить, только когда все плохо? – Лиза засмеялась, и, как бы сильно разочарование от прерванного… чего-то не разливалось в груди, Ваня был действительно рад ее слышать. – Я не вовремя? Кажется, ты не дома.
– Я в гостях, – пожав плечами, проговорил Ваня, снова поднимая взгляд на Тихона и, поймав его взор, кивком головы подозвал к себе. – Помнишь, я рассказывал про Тихона? Я сегодня, в общем-то, совершил небольшую глупость, а он благодушно решил спасти меня из затруднительной ситуации.
– Ты ограбил банк, и он тебя покрывает?
– Лиза!
Лиза захохотала, и где-то совсем близко Ваня услышал вторящий ей смех Тихона, после чего он присел рядом, бесцеремонно выхватывая телефон и приветливо улыбаясь в камеру.
– Доброго вечерочка, Лизавета Филипповна. Приятно познакомиться, Тихон Игоревич.
Ваня фыркнул, видя, как улыбка Лизы трансформируется в заговорщическую и даже проказливую, и ушел на кухню, чтобы заварить еще чая, – руки тряслись, и рядом с Тишей дрожь лишь усиливалась.
– Наслышана, наслышана. Так что же такого совершил мой брат, что потребовало вашей великодушной помощи? Надеюсь, где-то в процессе вы, сир, разорвали на себе рубашку, чтобы остановить чью-то кровь.
Тихон засмеялся – Ваня ударился головой об шкафчик, понимая, что так просто Лиза от него теперь не отстанет.
– Ванечка вероломно украл чужую собаку, чем спас несчастное животное от усыпления. Я лишь забрал ее к себе на передержку. К моему великому сожалению, – Тихон глубоко вздохнул, картинно утирая слезу, – ни одна рубашка порвана не была. Зато рыцарь в моем лице заслужил вкуснейший ужин.
– Ванька готовил? – практически прокричала Лиза. – Ваня? Который даже в универе предпочитал питаться кофе и воздухом, сам встал за плиту? Ну, вы, Тихон Игоревич, реально волшебник.
Не дав сестре что-то еще сказать, Ваня подлетел к дивану и быстрым движением забрал телефон, меняя дислокацию на кухню.
– Предательница, – пробурчал он под хохот Тихона.
– Не предательница, а военный стратег, – Лиза взмахнула рукой, придавая словам драматичности, но случайно сбросила с пальца кольцо и наклонилась, чтобы его найти. Когда она снова показалась в кадре, лицо ее уже было серьезным, хоть она продолжала грустно улыбаться. – Вань, все хорошо? Ты почти не пишешь сейчас, вот я и позвонила. Скоро ведь… Скоро бабушкин день рождения. Ты в порядке?
Ваня опустил глаза в пол, чтобы не видеть проницательного взгляда сестры, чересчур понимающего и словно прожигающего насквозь. Она росла под присмотром родителей, в отличие от Вани, и никогда не чувствовала к бабушке и дедушке того, что чувствовал он, буквально воспитанный ими, но, несмотря ни на что, друг друга они по-настоящему любили, чувствуя все, что чувствует другой. Лиза, как никто, знала, как тяжел для Вани период с октября по январь.
Он сглотнул.
– Все будет хорошо, Лизун. Возьму смен побольше, буду куда-нибудь выбираться, вон, с собакой гулять, надо же теперь как-то привыкать жить с ней.
Лизу фальшивая улыбка не обманула. Пару мгновений она молчала, пристально глядя в глаза сквозь экран телефона, но, словно прочитав что-то между строк, лишь кивнула, улыбаясь уголками губ.
– Спи побольше, работник месяца. Я приеду в конце октября. И, подожди, как ты меня назвал? Лизун?
Ваня захохотал, наскоро прощаясь и сбрасывая звонок.
На некоторое время воцарилась тишина. Скрипнули половицы, хотя Ваня ощутил присутствие Тихона в кухне прежде, чем услышал, как он вошел. Тихо засвистел чайник, и Ваня облегченно выдохнул, занимая дрожащие руки привычными действиями – насыпать в заварочный чайник листья, бросить щепотку ароматной добавки из апельсина и меда, залить водой, накрыть полотенцем. Тихон щелкнул выключателем, прогоняя не только царивший в комнате полумрак, но и помогая Ване выбраться из потемок своей души, потому как, сев за стол, он задал единственный правильный вопрос, который можно было задать в этой ситуации:
– Ты жил в общежитии?
Ваню словно выдернуло из омута. Он поднял глаза, растерянно моргая, но Тихон улыбался, будто человек, понимающий больше, чем он мог выразить словами, и Ваню затопило благодарностью. Вновь разлив чай по кружкам, он сел за стол, чувствуя, как понемногу уходит дрожь в руках.
– Ну, не сразу. Первый год жил с родителями, потому как мать существование общежитий отрицала в принципе. У нас с ней… скажем так, довольно своеобразные отношения. В конце первого курса мы крупно поссорились, и я, собрав нужные документы за пару дней, переехал в общагу при институте, – Ваня хмыкнул, невольно вспоминая хорошие моменты из того времени.
– Но ты вроде не закончил, да? – Тихон осторожничал, стараясь ненароком не задеть болевые точки. – Димка сказал, что ты приехал из Москвы месяца три назад.
С тихим стуком часы пробили полночь. Из зала слышалось тихое посапывание Мартины.
Рушились стены, за которыми Ваня спрятался, но, наверное… В этом не было ничего страшного? Только не с Тихоном.
Ваня глубоко вздохнул, улыбнувшись, как перед прыжком в воду.
– Ага, бросил на последнем курсе. Уже с темой для диплома определился, мама все говорила о том, как устроит меня куда-то в контору ее друга, но… – Ваня запнулся, вдруг резко встряхивая головой. Пожалуй, он слишком долго держал эту историю в себе. – Я всегда мечтал о поступлении в театральный. Я говорил как-то, что жил у бабушки и дедушки, но не говорил, почему – когда я родился, родители работали в крупной юридической фирме, и им, скажем так, было некогда нянчиться с ребенком. Оно, может, и понятно, девяностые, кризис, дефолт, все дела, но жить с осознанием, что тебя бросили собственные родители, было пиздец как невесело.
Ваня хмыкнул, пряча зачатки истерики за показным равнодушием, но вдруг Тихон мягко накрыл его лежащую на столе ладонь своей, большой и теплой. Первой реакцией было желание освободить руку, но взгляд Тихона… Глаза отражали столько чувств, что в них можно было бы захлебнуться, но даже так в них не было жалости. Лишь сочувствие, стремление поддержать, и именно это позволило Ване продолжить, мягко сжимая чужие пальцы своими.
– Меня растили гранд-паран, и, вообще-то, пожелать лучшее детство, чем у меня было, я не мог. Иногда родители забирали, где-то после семи-восьми лет даже держались по полгода, но все это заканчивалось моими многочисленными домашними арестами и возвращением к бабушке с дедушкой. А они поддерживали мое желание поступить в театральный, дед в свое время тоже хотел сниматься в кино, как-то не сложилось, но в меня они верили. Родители же и слышать ничего не хотели про это, считая, что я должен отучиться, как они, на юриста, – Ваня сглотнул ком в горле, бездумно выводя на чужой ладони какие-то узоры, чтобы скрыть безотчетную дрожь в пальцах.
– Что случилось потом, Вань?
Что случилось потом?..
– Я говорил, что у бабушки случился инсульт, когда мне было пятнадцать. После этого ее здоровье заметно подкосилось, и… Когда я был в одиннадцатом, в октябре, она… умерла, – Ваня замолчал, поднимая руки к лицу, чтобы растереть виски и мочки ушей – прием, помогающий справиться со слезами. Когда он вновь положил руки на стол, Тихон осторожно обхватил его ладони своими, сплетая пальцы. Кажется, он был готов прервать этот болезненный монолог, но, какими бы разрушающими ни были эти воспоминания, история требовала завершения. Ваня возвел глаза к потолку, сдерживая слезы. – Дед умер вслед за ней, буквально через пару недель. Так любил сильно, что просто не смог без нее жить. А я… мне уже все равно было. На юридический, на то, что пришлось вернуться к родителям. Во мне просто что-то надорвалось, и дальше будто… будто не было смысла бороться, понимаешь?
И вот в этом состоянии я прожил, сколько, четыре? Практически пять лет. Когда перебрался в общежитие, стало немного легче, потому что, по крайней мере, мамин контроль не ощущался так удушающе сильно. Я учился, не плохо, но и не хорошо, просто, чтобы не выперли, где-то участвовал, с кем-то встречался, пил, как не в себя, так однажды нос сломали даже. Но все как в прострации какой-то, будто это не я. А в конце четвертого курса, за год до диплома, я просто… бросил все это. Забрал документы из института, разругался с родителями в пух и прах, собрал вещи, какие успел, сел на поезд и приехал сюда, в Питер. Тут друг мой живет, ну, приятель из института, он учился на пару курсов старше, Сашка, вот первое время у него и провел. Потом нашел квартиру, потом работу… И вот мы здесь.
Ваня кривовато усмехнулся, раздирая зубами кожу на губах в попытках успокоиться. Тихон молчал, переваривая сказанное и, очевидно, стараясь подобрать слова, потому что отмахнуться дежурными сочувствующими фразами он бы себе не позволил. Наконец он ощутимо сжал Ванины пальцы, заставляя смотреть на себя – глаза его горели и, кажется, слезились.
– Я уверен, Ванечка, что в тот момент, когда ты забрал документы и уехал, они тобой гордились.
Ваня почти услышал, как внутри него что-то разбилось.
В ушах послышался гул, на секунду оглушивший его, но уже в следующее мгновение он осознал себя стоящим в Тишиных объятьях. Вцепившись в его белую футболку, не то в попытках прижаться сильнее, не то из-за желания выбраться из обхвативших его рук, Ваня сделал вздох и – заплакал, чувствуя, как сдерживаемый ком слез прорывается наружу беззвучным рыданием. Голова невыносимо болела, казалось, что каждая клеточка его тела горит, но Тихон, будто ощущая это кожей, лишь обнимал крепче, мягко покачивая его из стороны в сторону. Пальцы сжимались и разжимались на белой мятой футболке в попытках удержаться в реальности.
Вишня. От Тихона пахло вишней.
Сколько они так простояли – Ваня не знал. Может, десять минут, может, полчаса, может, час; чувства, истерзанные, уродливые, сдерживаемые и копившиеся так давно, выходили наружу долго и больно, остро задевая краями-стеклышками изнутри. Но Тихон был рядом. Мягко гладил по голове, ероша волосы, и шептал что-то успокаивающее. Кажется, он тоже дрожал, но, возможно, причиной была открывшаяся форточка.
Слыша, что Ванино дыхание постепенно приходит в норму, Тихон отстранился, давая немного пространства.
– Нормально?
Ваня сморгнул слезы.
– Нормально.
И не соврал.
Подождав еще немного, чтобы Ваня пришел в себя, Тихон за руку отвел его в маленькую ванную, выдав запасную футболку и спортивные штаны с наказом простоять в горячей воде минимум пятнадцать минут. Горячий душ действительно помог, и в комнату Ваня вернулся, уже напоминая себе человека, чувствуя приятную прохладу.
– Оставайся у меня, я постелил на диване. Завтра с утра довезу вас с Мартишей, ладно? – Тихон как раз закончил сооружать какую-то конструкцию на полу, видимо, стеля спальное место себе. Может, не будь Ваня разбитым после истерики, он предложил бы лечь с ним на диване, но сейчас сил хватило лишь на слабую улыбку.
Уже кутаясь в теплое стеганое одеяло, Ваня, вдруг вспомнив кое-что, обернулся.
– Тиш? А… приглашение на тот показ еще в силе?
Тихон немного помолчал, но вскоре ответил с различаемой улыбкой в голосе:
– Ну, если ты все еще не боишься проклятий из-за разлитой газировки…
Ваня хохотнул, с улыбкой закрывая глаза. Перед закрытыми веками все еще мелькало лицо Тихона, и будто наяву совсем рядом ощущались его губы, пахнувшие вишней.
Впервые за несколько месяцев Ваня спал крепко.
***
Как и обещал, утром Тихон отвез сонного Ваню домой, успев до его пробуждения выгулять Мартину, отчего теперь она довольно растянулась на стареньком диване в Ваниной гостиной. Бродя по комнате (до смены оставалось почти три часа), Ваня то и дело замирал, чувствуя, как губы покалывает, а улыбка сама по себе возникает на лице. О том, что было бы, не позвони Лиза, или, по крайней мере, набери она номер немного попозже, Ваня старался не думать, но… Как раз из-за этого «но» он так и не перестал улыбаться вплоть до того момента, когда пришел на работу. За стойкой бариста привычной неприветливой тучей стоял Сережа, буквально фонтанируя раздражением ко всему живому. Может быть, Ваня бы поддержал его настрой: еще бы, выходить на работу после трехдневных выходных было тяжело, но на душе было слишком хорошо. Даже удивительно, старые разбередившиеся раны еще алели свежей кровью, но дышать было не в пример легко, словно выбравшись из душного города на природу. Неужели так ощущается, по крайней мере, принятие собственной психотравмы? Тихон прислал ему забавное видео с котом, тыкающимся в телефон носиком, с подписью «ты», и Ваня признал, что никогда раньше не чувствовал себя настолько счастливым. – Твои смены настроения с депрессивной лягушки до той желтой чувихи с синими волосами из «Головоломки» меня бесят, – честно сказал ему Сережа в один момент, на что Ваня, оторвавшись от «Грозового перевала» (ему, пожалуй, уже было что сказать Юле насчет Хитклиффа), засмеялся в голос. – Придумал собственный рецепт? Дима вчера передал, что со следующей недели надо ввести его в меню. Улыбка на лице Вани стала еще шире. – Шарлотка, – почему-то осипшим голосом проговорил он, видя, как Рыжий закатывает глаза, бурча себе под нос что-то вроде: «Влюбленные придурки». Стоило признать, что сегодня Ваня его почти обожал. Посетителей было мало для двух человек, но спокойствие этого дня ощущалось как что-то непривычно приятное. Ваня даже подумал о том, чтобы немного погулять по городу на днях, в конце концов, за свои двадцать три года он ни разу не был даже в Эрмитаже, как вдруг его телефон разразился мелодией. Ваня почувствовал, как задыхается. На экране высветилось «Мама». Пальцы дрожали, и несколько секунд он просто смотрел в телефон, будто происходящее было лишь игрой его воображения. Но где-то за спиной нетерпеливо вздохнул Рыжий, очевидно, не понимая, почему нельзя просто поднять трубку, не выводя при этом всех звучащим рингтоном. Ваня глубоко вдохнул, будто готовясь нырнуть в воду. – Слушаю. Все его существо звенело от напряжения, казалось даже, что весь он один в один миг превратился в натянутую струну, готовую вот-вот с треском порваться. Секунды, в течение которых человек на том конце провода решался что-то сказать, показались вечностью. – Здравствуй, Иван. Ваня осел на пол, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. – Здравствуй, мама. Слова вырвались с горьким, едким послевкусием, вороша в памяти все то, что Ваня хотел забыть: грохот, с которым мама бросала с полок его вещи после известия об уходе из университета; звон посуды; стук колес поезда, на котором он сбежал от этого удушья; мерзкий, сливающийся в одно отвратительное месиво привкус алкоголя, который Ваня вливал в себя литрами по приезде в Петербург, пытаясь забыться в угаре. – Совсем забыл о родителях, – вкрадчивым, ровным тоном проговорила мама, будто не было этих месяцев молчания между ними, будто последними словами, которые она бросила ему в спину, не были проклятья. – Лиза сказала, ты нашел работу. Рыжий вопросительно посмотрел откуда-то сверху, почему-то выглядя озадаченным, и только тогда Ваня понял, что по его щекам текут слезы. – Почему не звонил? – шмыгнул носом. – Да так, знаешь, дела, дела. В сутках, знаешь ли, слишком мало времени, чтобы посетить все питерские притоны, но я, не волнуйся, подошел к делу со всей ответственностью. Как ты там говорила? Пришьют где-нибудь в подворотне из-за наркотиков и сбросят тело в канализацию? Не переживай. Канализации обхожу стороной. Голос дрожал, и, как Ваня ни старался, сделать его твердым он не мог. Одной рукой он зарылся в волосы, чувствуя, как рыдания подходят к горлу, но лишь на одном упрямстве сдерживал их внутри. Чтобы ни произошло, он не сорвется при ней. – Это было достаточно грубо, – спокойно ответила женщина, вздыхая так тяжело, словно разговаривала с душевнобольным. Может, так оно и было, но это лишь заставило Ваню истерично хохотнуть. – К счастью для тебя, я не настолько злопамятная, так что все, что ты мне наговорил, припоминать не буду. – Не… злопамятная? – не веря, переспросил Ваня, срываясь на шепот. – Ты сейчас серьезно? Ты звонишь мне после того, как выгнала из собственного дома, потому что я не был удобен тебе, и говоришь, что это я злопамятный? После того, как буквально желала смерти? Звякнул колокольчик над дверью, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, что такие разговоры вряд ли были хорошей рекламой их заведения, но Рыжий не злился, напротив, он метался из стороны в сторону, потерянно смотря на Ваню, словно не зная, куда себя деть и чем помочь. Как иронично, что Ваня этого тоже не знал. – Ты ведешь себя, как эксцентричный подросток, – холодно отчеканила женщина в ответ. – Все решили бы извинения, и конфликт можно было бы считать исчерпанным. – Твои? – Наглый мальчишка! – кажется, она наконец взорвалась, даже позволив себе повысить голос. – Видели бы тебя бабушка с дедушкой! Бам. Что-то с грохотом сломалось внутри. Ваня сжал телефон до побелевших костяшек, практически рыча в трубку: – Не. Смей. Даже. ГОВОРИТЬ ПРО НИХ! И – сбросил телефонный звонок, дрожащими пальцами блокируя контакт. Тишина звенела. Странный звук, наполняющий пространство до краев, будто отражался от стен, и в этом вакууме Ваня пытался снова начать дышать. Ничего ведь… не изменилось? Ничего из того, что составляло его жизнь сейчас? Можно ли было считать этот телефонный звонок всего лишь призраком прошлого, тянущим на дно, не позволяющим подняться? Ведь она была такой же, как и тогда – холодной, чопорной, считающей себя правой в любых ситуациях. Была ли она права на самом деле? Имела ли она право считать себя невиновной? – Эй, чудик, – послышалось откуда-то сверху, а после перед Ваней опустился Сережа, не решавшийся коснуться его, но заметно нервничавший. – Ты как? Воды принести? Ваня поднял на него пустой расфокусированный взгляд, не до конца понимая, что от него хотят. Сережа же, не дожидаясь ответа, потянулся рукой к столу, стягивая с него упаковку бумажных салфеток, а после вставая за стаканом воды. Ваня принял предметы машинально, все еще не отдавая себе отчет в действиях; вытер лицо, едва ли удивляясь тому, что щеки были мокрыми от слез, сделал несколько глотков холодной воды, чувствуя, как горьковатый ком в горле понемногу уходит. Его тошнило, хотелось на воздух, но сил на то, чтобы встать, не было. – Вань. Как я могу тебе помочь? Ни в один из дней, прошедших с их первой встречи, Ваня не видел Рыжего настолько… отзывчивым? Серьезным? Тот не задавал вопросов, не давил и, кажется, искренне хотел помочь хоть чем-то. Ваня ненавидел себя за беспомощность. – Помоги… – получилось слабо, из-за чего пришлось откашляться и сделать несколько глотков воды, – помоги выйти на улицу. Душно. Сережа кивнул, без слов подавая Ване руку, чтобы подняться, а после на минуту скрылся где-то за стойкой – как оказалось, перевернул табличку на двери на «ЗАКРЫТО». Стоило отдать ему должное, Сережа явно понимал, что именно сейчас происходит с Ваней, а потому не возился с ним, как со стеклянным, довольно грубо обхватывая за талию, чтобы помочь выйти во двор, и это, пожалуй, было лучшим решением с его стороны: чужие касания будто связывали с реальностью. На улице стало лучше. Лицо горело от порывов ветра, касающихся покрасневших от слез глаз и щек, но получалось дышать полной грудью. – Прости, – вдруг пробормотал Рыжий, глядя куда-то на крыши соседних домов. – Что? Сережа повернулся, и Ваня увидел его взгляд – до смешного понимающий, обеспокоенный, но не жалостливый. – Прости, что считал тебя мудаком, – повторил он, поднимая уголок губ в подобии улыбки. – С тех пор, как ты появился, все изменилось, и я… Нет, ты не подумай, я, конечно, все еще считаю тебя надоедливым идиотом, – Ваня фыркнул в ответ на эти слова, – но мне стыдно, что я считал тебя плохим человеком. Что-то гораздо более глубокое скрывалось за этими словами, возможно, зачатки дружеской симпатии и что-то вроде «я хотел бы общаться с тобой и раньше, но мы оба придурки с социопатическими наклонностями», но, даже если Ване это только почудилось, ему стало тепло. – Сам чудик, – со смешком проговорил он, но Сережа, судя по его загоревшимся глазам, понял. – Я в первую встречу подумал, что ты похож на какого-то киношного воображалу. Тебе бы в фильмах сниматься. Рыжий засмеялся, мягко толкая Ваню в плечо и направляясь обратно в зал. У самых дверей он остановился, почему-то выглядя смущенным и виноватым: – Не ругайся. Я позвонил Тихону, он будет через пару минут. Ваня застыл. Чувство беспомощности поползло к горлу, сковывая его цепями, слезы подступили к глазам; он не был готов раскрываться людям сейчас, когда что-то темное внутри проснулось ото сна, требуя больше сил и эмоций. Хотелось напиться. Хотелось сделать что-то глупое, безрассудное, только бы не думать и не чувствовать, но Тихон, с которым у Вани… что? Потребовал бы больше, чем простые отговорки – слишком Ваня открылся ему, слишком доверился. Он чувствовал себя балластом, и от страха затянуть на собственное дно еще и дорогого ему человека, иррационально хотелось спрятаться. Не успел. Тихон выбежал из-за поворота, взмыленный, в кроссовках на босу ногу, и, прежде чем он заставил бы его сдаться, Ваня выпалил: – Зачем пришел? Голос дрожал. Тихон застыл, остановившись на расстоянии вытянутой руки. – Серый позвонил, сказал, что тебе плохо. – И ты тут же подорвался меня спасать, да? – Ваня жестко усмехнулся, сжимая пальцы в кулаки, но слезы вот-вот норовили скатиться из глаз. – Проработай синдром спасателя, дядь. Ты мне не нянька, не надо бежать ко мне из-за каждого чиха. Слова вырывались гадкими, уродливыми кляксами, Ваня осознавал, что говорит что-то ужасное, но не мог остановиться: ему было удушливо стыдно за то, сколько проблем он доставлял Тихону, такому замечательному, теплому, как солнце. Он чувствовал себя унизительно. Тихон нахмурился. – Зачем ты пытаешься сделать мне больно? Ваня вскинул голову, поднимая на него болезненный, истерзанный взгляд и, не сдерживая слез, начал говорить, чувствуя, как каждое сказанное слово превращается в огромный, разрушающий снежный ком: – А зачем ты носишься со мной, как с писаной торбой? Зачем помогаешь, выслушиваешь мои истерики и слезливые истории? Для чего? Я же… – Ваня запнулся из-за рыданий. – Я ничего хорошего в твою жизнь не привнесу, я ничем не смогу отплатить тебе за добро, понимаешь ты это или нет? Я только все разрушаю. Порчу. Я не понимаю, почему ты этого не видишь, не замечаешь, но я буквально комок проблем, с которыми я не могу разобраться! Голос сорвался, и Ваня, больше не в силах смотреть на потерянное лицо Тихона, закрыл лицо руками, желая оказаться где угодно, но только не здесь. – Все сказал? – вдруг хрипло произнес Тихон, отчего Ваня замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – А теперь ответь: почему ты так настойчиво продолжаешь считать себя проблемой? Почему даже не хочешь подумать о том, какой ты на самом деле в глазах других, не твоей матери, так и не научившейся вести себя с тобой, как она была должна? – голос Тихона, как и его взгляд, направленный на Ваню, был твердым, даже ощутимо жестким. Его переполнял гнев, но найти его конкретный источник он, возможно, не смог бы и сам. Ваня смотрел в его глаза, метавшие молнии, и чувствовал, будто его обухом бьют по голове. – Ты – не отражение твоих родителей, – продолжил Тихон, стараясь, чтобы слова звучали мягче, но все же срываясь, – ТЫ – НЕ ТРАВМА, КОТОРУЮ ОНИ ТЕБЕ НАНЕСЛИ. ПЕРЕСТАНЬ ЧУВСТВОВАТЬ ВИНУ ЗА ТО, ЧТО ТЫ – ЭТО ТЫ, И ПОЗВОЛЬ СЕБЕ УЖЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ! ПОВЕРЬ, НАКОНЕЦ, ЧТО ТЕБЯ МОГУТ ЛЮБИТЬ ПРОСТО ЗА ТО, ЧТО ТЫ ЕСТЬ! Бам. Снова внутри что-то с грохотом надорвалось. Тихон тяжело дышал, бесконтрольно сжимая и разжимая пальцы, а Ваня... Не чувствуя земли под ногами, он встал с коробок, на которых сидел все это время, осторожно повернулся, едва не завалившись набок, и… Убежал в кафе. Все еще на дрожащих ногах он, на удивление скоро даже для самого себя, выхватил откуда-то из-за стойки рюкзак, валявшийся на полу, и телефон, под ошарашенный взгляд Сережи вылетая из дверей. Он бежал в сторону дома, не оборачиваясь и не зная, следует ли Тихон за ним, не слыша ничего из-за гула крови в ушах. То, что он сделал, было настолько глупым и детским поступком, что с каждой секундой становилось невыносимо противно от самого себя, но остаться там, рядом с Тихоном, сломавшим его личные границы, едва лишь они познакомились, понимавшим его, возможно, лучше, чем он сам понимал себя… казалось невыносимо. Слишком больно. Потому что каждое слово, сказанное им, было правдой. Ваня позволил себе отдышаться, лишь захлопнув за спиной дверь и тяжело привалившись к ней. Мартина выбежала навстречу, радостно виляя хвостом, но Ваня не обратил на нее внимания, стараясь прийти в себя. «Что я наделал, – кричало, вопило его сознание, – что я наделал?!» Ответ ему никто не дал. Спустя некоторое время пришло осознание, что он, в общем-то, сбежал с работы. Чувствуя себя донельзя глупо, Ваня набрал Дмитрию смс с просьбой о больничных, на что тот практически сразу ответил согласием, попросив написать через несколько дней о своем самочувствии. О том, что он уже обо всем знал и лишь позволил Ване разыграть комедию, думать не хотелось. В голове было пусто. Мартина беспокойно крутилась рядом, не понимая, почему человек не улыбается рядом с ней, и Ваня, почувствовав острую необходимость уйти хотя бы куда-нибудь, посчитал возможность выгулять ее за спасение. Запасной поводок у него был еще с самых первых дней, когда собаку стали оставлять с ним, и, убедившись, что она сыта, Ваня вышел из дома, оставляя телефон на полке. В карманах дребезжали ключи, где-то за подкладкой нашлись потрепанные сто рублей, на которые он взял пачку сигарет в ближайшем ларьке. Горький дым оседал на языке неприятным привкусом, но остановиться Ваня не мог, радуясь хотя бы такой возможности занять руки. На автомате, даже не задумываясь, он направился в парк, где они обычно гуляли с Мартиной. В середине рабочего дня встретить здесь можно было только редких мамочек с колясками, в остальном же гуляющих было мало из-за тянущей от близлежащего пруда прохлады. Мартина, спущенная с поводка, довольно бегала вокруг лавочки, на которую Ваня приземлился, кидая в мусорный бак бычок и тут же поджигая новую сигарету. Он чувствовал себя таким отвратительным. Уже стемнело, и в окнах панельных домов стали зажигаться огоньки, когда Ваня пришел в себя. Его трясло от холода, пальцы практически не двигались, но голова казалась хоть немного посвежевшей. Мартина, заснувшая возле его ног какое-то время назад, тут же подняла голову на шорох, вставая на задние лапы и отряхиваясь; кто знает, может, она чувствовала и понимала больше, чем люди. Мог ли Ваня понять самого себя? Возле подъезда стояла Елена Денисовна, бывшая хозяйка Мартины, показательно отвернувшаяся при их появлении, но Ваня, скользнув по ней безразличным взглядом, пошел дальше, спиной ощущая, как дамочка захлебывается возмущениями по поводу того, что он не сказал ей ни слова. Поднявшись на нужный этаж, он кое-как открыл замок дрожащими пальцами, проходя внутрь и щелкая в каждой комнате выключателями – темнота пугала его. Сунув в зубы еще одну сигарету, Ваня открыл окна на кухне и в гостиной, насыпая Мартине остатки корма. Чиркнул зажигалкой, затянулся. Простые, методичные движения позволяли восстановить хрупкое душевное равновесие, вспомнилось даже, что было бы неплохо поесть, и точно так же, практически не задумываясь, Ваня почистил пару картофелин, залежавшихся в холодильнике, после нарезая их прямо на сковородку. Стрелки часов перевалили за девять, когда Ваня, поев и приняв душ, буквально рухнул в постель, чувствуя, как тяжесть этого дня придавливает его к месту. Ничего не хотелось. Вспомнился забытый на тумбочке в прихожей телефон, но, даже понимая, что было бы неплохо ответить на сообщения (он знал, что их много), он не смог бы заставить себя встать с кровати. Сквозь светлые шторы проникал свет фонарей с улицы. Где-то сбоку послышался шорох, и Ваня увидел, что Мартина легла в его ногах, кладя мордочку на колено – груз был ощутимый, но приятный, от собаки шло тепло, словно от печки, и, несмотря на ужасную головную боль, он все же заснул, мечтая, как в детстве, чтобы на утро все проблемы исчезли. Если бы, правда, это было так просто. Из вязкого, душного сонного марева его разбудила настойчивая трель звонка. Солнечные лучи пробивались сквозь закрытые наглухо шторы, но ощущение было таким, словно заснул Ваня всего лишь пару минут назад. Трель не прекращалась, и, буквально заставляя себя двигаться, Ваня протопал до прихожей босыми ногами, зябко ежась из-за холода: кажется, вчера он забыл закрыть окно. – Здравствуй, Вань. На пороге стоял Валерий Андреевич. Сонно моргнув, Ваня ошарашенно отступил в сторону, давая гостю пройти в комнату. Тот неловко мялся возле двери, спустя несколько мгновений все же разуваясь и проходя в гостиную. Из спальни выглянула Мартина, замерев на секунду, но тут же бросаясь в ноги хозяину, радостно виляя хвостом. Валерий Андреевич бросил на Ваню короткий смущенный взгляд, но после, будто не сумев сдержать порыв, спустился на пол к своей любимице, обнимая ее и гладя везде, где можно было дотянуться. Ваня молча ушел на кухню, чтобы заварить кофе. Происходящее в его голове не укладывалось. Мартина тихо скулила, бодая хозяина мордочкой, а тот называл ее сотней ласковых прозвищ, едва сдерживая слезы. В эту идиллическую картину вмешиваться не хотелось, однако в голове прояснялось, и к моменту, когда закипел чайник, Ваня уже был готов задать несколько волнующих вопросов. Словно почувствовав это, Валерий Андреевич прошаркал на кухню, осторожно сел на край стула (как будто Ваня туда кнопки положил, ей-богу), опустив одну руку вниз, чтобы гладить собаку, так и не отошедшую от хозяина. Ваня поставил перед ним кружку с кипятком, бросая туда пакетик «Гринфилда», себе же заваривая отвратительный на вкус переженный кофе. Курить хотелось нещадно. – Я подал на развод, – твердым голосом проговорил Валерий Андреевич, заставив Ваню в удивлении приподнять брови. – Охренеть. Валерий Андреевич засмеялся, словно не ожидал такой реакции, и Мартина, услышав радостный смех хозяина, закружилась вокруг себя, в попытке поймать хвост. Что говорить дальше, Ваня не знал, так как подобного варианта развития событий он даже не предусматривал. – Съезжаю вот, – продолжил сосед, не замечая заминки, и голос его казался до абсурдного легким и счастливым. – Без скандала, конечно, не обошлось, но я… Спасибо тебе, Вань. Ваня дернул рукой от неожиданности, нечаянно пролив горячий кофе на футболку. – За что? Валерий Андреевич улыбнулся, той самой грустной, наполненной жизненными воспоминаниями улыбкой, как человек, повидавший многое на своем веку, но наконец-то прозревший. – Что дал пинок под зад, – улыбка стала еще шире. – Я ведь… Не так жить планировал. Мы с Леночкой хотели по-другому, строили планы на будущее, а получилось все – видишь как. Я так увяз в этой стабильной, рутинной суете, что даже не заметил, как потерял в ней себя. Ты, Ванька, парень хороший. Знаешь, о чем я подумал, когда впервые тебя встретил? – Ваня мотнул головой, и Валерий Андреевич с улыбкой проговорил: – О том, что я был таким же. Когда-то. Вроде такое действительно было? Он замолчал, собираясь с мыслями, и Ваня терпеливо ждал продолжения, отчего-то чувствуя, как в груди тянет. – Когда мы взяли Мартину, я надышаться на нее не мог. Нам ведь с Леночкой детей так Бог и не дал. И жили, жили, а для чего? Для кого? А Мартиша – как отдушина была, единственное живое существо, которое заставляло меня снова радоваться. Может, именно поэтому Лена с ней и не ужилась – ей это было еще тяжелее, чем мне, но кто знает, – Валерий Андреевич откинулся на скрипящую спинку стула. – А в то утро я чуть ее не отдал. Потому что боялся, что иначе она отравит или что хуже… Только потом понял, какую глупость совершил. И за это, Ванька, спасибо тебе. Мне твои слова до сих пор слышатся, ну, про ответственность, и я действительно тебе благодарен, что ты ее себе забрал, не оставил. И после… Как-то сама собой появилась мысль, что я – больше не я, а тот, кем меня видит жена. Такой, как ей надо. Так что… – мужчина грустно засмеялся. – Может, это мне бес в ребро и позор на седую голову, но я так жить больше не хочу. Хоть Леночку и люблю. Валерий Андреевич замолчал, позволяя Ване переварить услышанное. Что-то в его словах цепляло, что-то большее, чем история одного человека, что-то, в чем Ваня видел отклик своей истории. Собираться домой Валерий Андреевич стал, как только допил чай, хоть Ваня и предлагал посидеть еще (что-то ускользало от него). Робко спросил, отдаст ли Ваня Мартину, и, почти застыв от страха, засиял, когда ему ответили согласием. Уже стоя в дверях, он вдруг обернулся: – Ты заходи к нам, Вань, в гости с Мартишей. Мы тут рядом будем жить, – он назвал адрес. – И… спасибо. За тебя, Вань, а? Валерий Андреевич напоследок улыбнулся и скрылся за закрытой дверью. С щелчком на место встал паззл. Как-то сама собой появилась мысль, что я – больше не я, а тот, кем меня видит жена. Такой, как ей надо. Сколько же Ваня натворил хуйни. Едва он подумал об этом, в квартире снова раздался звонок. – Да, Валерий Андреич, забыл что ли чт… На пороге стоял Тихон. Ваня задержал дыхание и – выдохнул, чувствуя, как вина опускается неподъемным грузом на плечи. – Здравствуй, Ванечка. Впустишь? Ваня смог лишь заторможено кивнуть, отходя в сторону. Тихон прошел в гостиную, садясь на диван. В комнате все еще было холодно, и потому Ваня сначала закрыл все окна, расправив шторки, а после, присев на край подоконника, наконец, поднял неловкий взгляд на нежданного гостя. И замер. Тихон выглядел бесконечно уставшим, сонным, будто не спал всю ночь, и нетрудно было предположить, что так оно и было, а причина – вот она, стоит, привалившись к окну, чтобы не рухнуть на пол. Где-то на кухне глухо стучали стрелки часов. – Вань, – тихо, будто разговаривая с маленьким ребенком, проговорил Тихон, – тебя трубки брать не учили? Ваня виновато отвел глаза, даже не помня, где оставил телефон, но Тихон, кажется, не был настроен на ссору, просто высказал то, что его тревожило. Руки дрожали, и так тяжело было признать свою вину и принять ответственность за собственные поступки, совершенные из страха что-либо менять. – Прости меня, – Ваня удивленно поднял голову, поняв, что эту фразу они сказали одновременно, и, чуть мотнув головой, призвал Тихона продолжить. – Я хотел извиниться, – мягко начал он, – за то, что накричал на тебя. Я не отказываюсь от своих слов и считаю, что ты действительно заслуживаешь счастья и любви, но я не должен был давить на тебя в тот момент, когда тебе и так было плохо. Ваня моргнул, чувствуя, как по щекам невесомо стекают слезы. Даже сейчас, после всего, что он наговорил, Тихон извинялся перед ним, и это… Раскрыло глаза. Пора было научиться доверять людям. В одно мгновение он оказался возле дивана, падая на пол у ног Тихона, чувствуя, как тот интуитивно тянется на прикосновение, переплетая их пальцы. Ваня поднял голову, даже сквозь пелену слез видя, каким обеспокоенным было его лицо. – Тиша… – получилось едва слышно. – Прости. Прости меня, я так глубоко зарылся в самом себе, что не мог понять… Просто не мог, почему ты все еще был рядом, несмотря на то, что ты – такой замечательный, такой хороший, а я... Я – это я. Мне хотелось сделать тебе больно, оттолкнуть тебя, потому… – Ваня всхлипнул. – Потому что так было бы больно мне. Я чувствовал, что заслуживаю это. Ваня зажмурился. Тихон потянул его на себя, усаживая на диван и поворачивая к себе всем корпусом. Его пальцы мягко перебирали волосы, стирали слезы со щек, и Ваня был благодарен за то, что он дает ему собраться с силами, чтобы продолжить. – Я не в порядке, – выдохнул он, подняв глаза на Тихона, наконец-то чувствуя, как пальцы, метафорично сжавшиеся на горле, разжимаются. – И я не справляюсь. И, кажется, не справлялся уже очень давно, но… боялся признать, что мне нужна помощь. Хоть Лиза и твердила, что мне нужно пойти на прием к психотерапевту, я… Мне казалось, что я надумываю. Точнее, – Ваня истерично засмеялся, чувствуя, как рыдания подходят комком к горлу, – ей казалось, что я надумываю. Прости меня. Ты не заслуживаешь такого отношения, ты… ты – лучшее, что случалось со мной за долгое-долгое время. Тихон притянул его в объятья, заставляя практически лечь на себя, что-то мягко шепча на ухо, и оттого, что он все еще был здесь, не уходил, не исчезал, Ване хотелось скулить – получалось лишь что-то невнятное, но пальцы его крепко сжимали чужую футболку, будто доказывая, прежде всего, самому себе, что это – счастье и что он его больше не отпустит. Тихон чуть отстранил его от себя, чтобы заглянуть в лицо. – Я не такой хороший, каким могу казаться, – он улыбнулся. – Я тоже могу закрываться и прятаться, срываться и топать ногами. Но я выбираю тебя. Со всеми сложностями, я выбираю тебя и готов пройти с тобой через них. Если ты пойдешь со мной. В его словах сквозила такая отчаянная надежда, что Ваня, не медля ни секунды, с улыбкой подался вперед, целуя мягкие, пахнущие вишней губы, словно клеймя, словно давая обещание – и себе, и ему. Тихон улыбался в поцелуй, прижимая сильнее и крепче, и вот сейчас. Именно сейчас Ваня поймал себя на мысли о том, что ему больше не страшно начинать все с чистого листа. Не страшно быть собой.***
В кафе было людно. Немного постояв возле окна и со смешком понаблюдав за метаниями Сережи по залу, Ваня толкнул дверь, отчего громко звякнули колокольчики. – Ванька! – звонкий Любин голос раздался из-за стойки, и она тут же подлетела к нему, обнимая так крепко, словно они не виделись год. Впрочем, Ваня и сам не рассчитал силу объятья – Любу он был рад видеть очень. – Ну, ну, чего уводишь моего мужчину, – послышалось откуда-то сбоку, и, оторвавшись от Любы, Ваня с улыбкой увидел Тихона, привалившегося к стойке бариста. Люба фыркнула, демонстративно медленно прижимаясь губами к Ваниной щеке, оставляя на ней яркий бордовый след от помады. – Средь бела дня, – отозвался Тихон, картинно заламывая руки, – люди добрые! Ваня захохотал, подходя к благоверному и мягко целуя его в нос – к публичным проявлениям любви он еще привыкал, но Тихон разомлел, разом забыв все свои наигранные обиды, и, переплетя их пальцы, мирно затих. – Так вот что надо было сделать, чтобы он все это время молчал? Мужика ему найти? – ворчливо отозвался Сережа, бывший явно не в духе. Людей сегодня действительно было больше, чем обычно, даже Дмитрий находился в зале, чтобы подсобить в случае чего, но Ваня позволил себе расслабиться и насладиться последним нормальным выходным. – Не волнуйся, Серый, хочешь, мы и тебе найдем, – серьезно ответил он, едва сдерживая смех от вида ошарашенного из-за подобной наглости лица Сережи. – Может, – Ваня кивнул в сторону подошедшего Дмитрия, с интересом прислушивающегося к их разговору, – и искать долго не придется. Сережа, еще пару секунд назад собиравшийся начать гневную отповедь, как-то разом сдулся, покраснев до кончиков волос. Дмитрий засмеялся, и, Ваня руку был готов дать на отсечение, подмигнул бедному Рыжему, пробурчавшему что-то себе под нос и скрывшемуся в подсобке. – Ларисочка Гузеева, – Тихон мягко боднул его головой в бок, быстрым движением оттирая со щеки след от помады (Люба снова громко фыркнула), – пойдем домой? Пока ты тут половину кафе друг с другом не свел, вон, смотри, бедный Серега чуть не в истерике. Ваня мягко улыбнулся, оттягивая пару кудряшек на его голове. – Кошмар, какой ты собственник. – А кто говорил, что будет легко? Ваня захохотал, прощаясь со всеми. Удивительно, что всего лишь три месяца назад это кафе было для него только одной из анкет на сайте, на которую он наткнулся в поисках работы, но сейчас – родным сердцу местом, где, он знал, ждали люди, которые им дорожили. Дорога до квартиры Тихона прошла за какими-то отвлеченными разговорами, и по-настоящему почувствовать себя дома Ваня смог лишь после двух выпитых кружек чая, лежа лицом к лицу с Тишей на старом скрипучем диване. Почему-то казалось, что только в этот момент день стал таким, каким должен был быть. – Как прием, Ванюш? – Ну, – Ваня прикрыл глаза, млея от пальцев Тихона, мягко массирующих его виски, – не легче, чем первые два, но мой психотерапевт сказал сегодня, что практически на сто процентов уверен в постановке диагноза, нужно только сдать анализы, чтобы отбросить вариант с заедающей щитовидкой. Конечно, говорил он это как-то более заумно, но не суть. Про Мартишу почему-то сегодня вспомнил. Валерий Андреич звал на рыбалку на выходные, у него дача где-то на окраине, ты как? – Туда ближе посмотрим, хорошо? Тихон ласково поцеловал его в лоб, потираясь кончиками носов, и Ваня вдохнул поглубже, чтобы озвучить главную новость. – Тиш, – позвал он, стараясь отвлечь своего, господибоже, парня, от поцелуев, но тот пустил в дело руки, щекоча ребра, отчего Ваня несдержанно засмеялся. – Тихон Игоревич! У меня к вам серьезное дело. Напоследок клюнув его кончиками губ в скулу, Тихон отстранился и сосредоточенно кивнул, хмуря брови для проформы (и кто вообще сказал ему, что так можно выглядеть более грозным?). – К сожалению, скоро наши встречи будут проходить реже и, возможно, станут короче, – видя, что Тихон хмурится уже не в шутку, Ваня поспешил продолжить: – Я подал документы в театральное. Конечно, никто меня не возьмет посреди уже начавшегося семестра, но я буду проходить курсы при институте, а со следующего года, если все пойдет хорошо, поступлю. Тихон засиял, улыбаясь так ярко и солнечно, словно это сбывалась мечта его жизни, и Ваню затопило любовью и благодарностью. Он подался вперед, безотчетно целуя чужое лицо, ворча из-за щетины, но продолжая оставлять поцелуи, изредка кусаясь, отчего бурчал уже Тихон, выглядя слишком довольным для человека, которому что-то могло не нравиться. Внезапно Ваня отстранился, кое-что вспомнив. – Тиш? Слушай, а почему в тот день, когда я впервые вышел на смену, ты взял чай с мятой, который я заварил? Дима сказал мне потом, что у тебя аллергия. Тихон смущенно улыбнулся, глядя на нависшего над ним Ваню со смесью лукавства и задора в глазах. – А ты не догадываешься? Ваня лишь засмеялся в ответ, чувствуя, как в груди расцветает что-то теплое, вязкое, как нагретый мед, что нельзя обхватить руками или поднять. Тиша подался вперед, целуя его в приоткрытые губы, – и это ощущалось как счастье.
