Шекспиру и не снилось

      Нэсти проклинает чёртовы лондонские пабы, которые даже по субботам закрываются ровно в полночь, и он не успевает по-человечески напиться, приходится тащиться домой безбожно рано, а это ску-у-учно… И всё потому, что это только Раззл умеет придумать очередную пакость, он весь такой шумный, громкий и вообще яркое пятно, а Нэсти вечно нужно тормошить.       Он смущённо трёт плечо, чуть ли не царапая кожу ногтями, стоит ли вообще начинать… Очень стыдно, ужасно и низко признаваться в том, что, в общем-то, это всё так уныло, и вообще, они затянули с этим, вот если бы порошка найти, или хотя бы залить в себя какой-нибудь дряни — это ведь веселее… Правы те, кто говорил, что все беды на земле только из головы, а мысли могут съесть не хуже алкоголя или даже наркотиков… Ну и сколько времени это уже продолжается? Месяц? Два? Как нелепо, что он не следит за временем! — Эй, чувак, ты чего такой напуганный? — смех Раззла кажется почти издевательским.       Сквозь комканные поцелуи пробиваются хрипы, одежда сминается, тёплые губы и касания — всё же им не хочется зажиматься у стенки, не сегодня… — Ты хочешь посмотреть.       В их холостяцкой квартирке холодно из-за веселья с английским отоплением, зато пахнет вафлями и лаком для волос… да и самим вездесущим Раззлом, в принципе, который целует почти голодно и умело, так, что Нэсти теряется, как девчонка, и только распахивает рот, как рыба, выброшенная на берег — его обнимают и с видом знатока советуют подстроиться под ритм. Подстроиться под ритм Нэсти редко удаётся даже когда речь идёт о музыке, не говоря обо всём остальном… После он задумается о каких-то упущенных возможностях, вроде того, что не прикусил ему губу, да ещё побольнее.       Становится немного гадко. — Если ты не в настроении, можем это оставить, — почти ласково предлагает Раззл, хватая Нэсти за руку, а у самого в глазах пляшут чёртики. Волосы взлохмачены, и на щеках, блестящих от влаги, румяные пятна.       Только вот это уже поздно говорить, когда цепочки на них бьются друг об друга и дыхание уже сорвано, когда остановиться ну никак невозможно…       Можно, конечно, отрицать и притворяться, жить совсем так, как прежде и как надо, нормально… Да только в самые первые полчаса наедине они быстро поняли, что друг без друга нормально совсем тоскливо живётся!       Разз нежно, но настойчиво опускает его за плечи чуть ниже, а ещё гладит по волосам, пока от них не начнёт бить током, и прогнётся в спине, и разведёт ноги, чтобы Нэсти было удобнее. Это похоже на насмешку: Раззл долго пытался вспомнить, в чём же действительно хорош его друг, порой его руки и впрямь неумело смотрелись даже на инструменте, а когда руки, язык и рот — даже видно, как он старается…       Нэсти ещё не умеет дразнить и возбуждать — просто берёт в рот, легонько касается, елозит языком и всё, прячется за своей чёлкой, как у того терьера из квартиры напротив, который поднимает лай за стенкой, а они кричат и ругаются на него так, что слышно, наверное, во всём доме.       Слюни стекают по подбородку, они шумно и сбито дышат, Нэсти ве-е-е-чно медлит, Раззл придерживает его волосы, точно так же, как, может, будет делать это утром в ванной, а ещё мягко проводит руками по плечам. И стонет как-то подбадривающе.       Он чуть дёргает бёдрами, так, что член упирается Нэсти прямо в горло, от этого ещё слёзы на глазах выступают. Раззл думает, что сойдёт с ума от удовольствия, от самого момента, от того, как Нэсти втягивает щёки, от его мокрого тёплого дыхания, — он запрокидывает голову и больно стукается об стенку, и в ответ тут же грохают соседи. Перед глазами всё плывёт, в туманной поволоке он бестолково смотрит, как наконец-то сдавшийся Нэсти-чёртов-Суисайд отсасывает ему, неприлично, ужасно громко, шумно выдыхает, трогает, делает приятно и бесконечно хорошо… И он всё равно находит в себе силы не драть, не оттягивать его за волосы, а может, это Нэсти снова останавливается, запыхался. — Эй, а ты никогда не задумывался, что целоваться, это совать свой язык в чужой рот, и это, типа, показатель любви? — очень вовремя интересуется Раззл и нетерпеливо постанывает, пока за стенкой не начинают говорить разные непристойности…       Нэсти и так никогда не утруждает себя подобными рассуждениями, а сейчас особенно неудобно разговаривать, — с членом-то во рту, но он всё равно старается выдать что-то содержательное и надеется, что поставил слова в правильном порядке. — То ли дело твой хуй целовать! — наконец говорит Нэсти, звонко причмокивая. К крайнему его удивлению, небо всё ещё не упало на землю, и сам он не проваливается в ад…       Только всё это ещё слишком неумело, непонятно… Он с какой-то виноватой покорностью отстраняется, — чёлка падает на лицо, можно прятаться от внешнего мира, от шума за стеной, от Раззла, — ожидая увидеть что угодно: злость, усталость или разочарование, или ещё лучше — драматичное: «дело, наверное, не в тебе…». Но вместо этого Раззл улыбается во весь рот, ласково тычет пальцем ему в кончик носа: — Ну чего ты?       И хочется умереть прямо на месте.       И когда они смотрят друг на друга, то понимают, что сегодня в каком-то плане они оба немножко подвели друг друга.       Нэсти думает поинтересоваться, для чего все эти старания, если руками они сделают друг другу ещё приятнее: у самого Раззла пальцы-руки умелые и даже никогда не трясутся, он-то в два счёта выбьет из Нэсти просьбы, заставит его дрожать, так, чтобы пятна плыли перед глазами, и чтобы укусы на запястьях — а то Нэсти таким злобным бывает! Сам он смотрит немного утомлённо. Волосы взмокли и прилипли ко лбу.       Разз наконец-то кончает и заливается хохотом. Нэсти смущённо трёт покрасневший нос, а Раззлу даже не противно потом его целовать: грубовато притягивает и накрывает его губы своими и откидывает на постель. Нэсти поначалу держится, дышит сдавленно-загнанно, утыкается ему в шею, пока пальцы невесомо касаются бедра, едва ощутимо, а потом размашисто, и все эти резкие движения, не доводит до пика совсем немного, и Нэсти злобно мычит, пока не услышит кучу дурацких извинений, его трогают там, где приятнее всего, где больше всего хочется, и ничего не стоит перейти черту, и он захлёбывается стонами под аккомпанемент грохота из других квартир. Кажется, теперь их слышно во всём районе, во всём городе…       Нэсти больше не захочет высовывать нос из квартиры, чтобы никому не попадаться на глаза, а Разз обязательно нацепит самые яркие шмотки, вытащит его, и на лестнице будет долго-долго трещать с соседями, с самым невинным видом извиняясь за шум — Раззл так хочет научиться играть на гитаре, а учитель из его приятеля совершенно никакой…       Нэсти ещё при случае обязательно выкинет какой-нибудь фокус, типа, скажет, что секс — это скучно и вообще тупое развлечение для дураков, ведь куда веселее пить вон в том классном пабе! И все, конечно, посмеются, но поверят же!       Они пытаются нормально улечься, раскидываются поцелуями от нестерпимой нежности, и Раззлу вовсе не обязательно вечно сыпать шутками, можно ведь иногда и помолчать, а Нэсти рядом с ним неприлично много улыбается. Не так уж и важно, сколько это продолжается, в некоторые моменты проще послать время ко всем чертям. Когда любишь — никакое тупое время тебя не остановит.       Завтра точно будет болеть голова, а может, и не только. И когда они хотят уснуть, непременно прижавшись друг к другу, пальцы неровно путаются, а на губах всё ещё озорная улыбка. И они всерьёз надеятся, что у соседей выдался не менее классный вечер. И всё это кажется таким нормальным! Дружеским!       И теперь, когда они вдвоем лежат в кровати и голова Раззла покоится на его плече, Нэсти проводит рукой по его влажным волосам и думает, что никого ближе у него нет, а ещё кошмарно стыдно, что привязанности оборачиваются такой унылой ерундой, наверное, до того момента, как они окончательно привыкнут друг к другу. Нэсти непривычны такие слова, как «любовь», но в какой-то момент всё получилось почти просто, сразу так, как и должно было.       И в первый раз за всё время это заставляет чувствовать себя живым.