Шекспиру и не снилось

      Когда за ними исчезает полоска света и накрывает темнота, поначалу Энди не находит ничего лучше, чем разораться в истерике. Ну, а потом уже собрать мысли в кучу.       Не то чтобы ему так уж хотелось проучить Сэми — но пока Нэсти зевает по углам, Маккой успеет и ему напоганить. А дальше пусть сами разбираются… Никто ведь не клялся в вечной верности… — Темнота — друг молодёжи, ага? — говорит он, но довольствуется лишь высоко задранным носом. — Раззл говнюк! А ты мог бы и не выёбываться! — Ну и что же… Меня за это наказать?       Впрочем, Сэми же сам напрашивается! Энди еле сдерживается, чтобы сейчас же не вывалить ему всё в красках и каким образом он бы это сделал… Одно дело сказать, а другое… Всё равно скучно! Он не может прекратить думать о том, что в настоящем безумно хочет человека рядом.       Энди — как раз из тех особо одарённых, которые надираются, а потом лезут к кому-нибудь целоваться, а наутро гордо демонстрируют синяк под глазом. Вечно у него всё быстро и сразу, и всего побольше… Не умеет растягивать удовольствие. Берёт его за подбородок, смотрит-смотрит в глаза, как перед поцелуем, а сам даже не касается губами. — Я хочу кое-что попробовать, но ты, типа, не пугайся.       И тогда Энди крепко прижимает Сэми к себе и целует в губы. Он слегка отстраняется от взвинченного до предела Маккоя, потому что ну невозможно целоваться с ним всерьёз — ну, только на спор или назло кому-нибудь, или если играть в бутылочку… Напиться и полезть с кем-нибудь сосаться… Для некоторых вообще можно и не пить… — Тебе чё, не понравилось? — интересуется Маккой, когда Сэми вытирает рот рукавом. — Да нет, — пожимает тот плечами. — Даже не знаю. Я думал, ты меня задушишь.       И за время, пока они целуются во второй раз, оба успевают пройти… не три, а, наверное, тридцать три позорные стадии от сопротивления до наслаждения и принятия. От каких-то нелепых касаний, то того момента, как они действительно оказываются у стены и уж совсем близко друг к другу. — У тебя привычка людей пугать?       Душно, мокро, невозможно…       Бедром Сэми чувствует чужое возбуждение, и под коленки ударяет тягучая липкая слабость. И вдруг становится до колик смешно: путаться просто из-за того, что их вдруг оставили на пару часиков и они обменялись парой фраз, как это обычно бывает у… друзей? Это конец… Совсем край… Если бы Энди сердечно пообещал Сэми, что с этого дня вдруг перестанет торчать и вечно всех задирать, он бы, конечно, порадовался за него… Но чтобы в штанах теснело… это вряд ли.       Как же, блять, заводит, что всё это так смешно и неправильно!       Впрочем, вся романтика катится в задницу, когда Сэми вдруг догадывается, что всё зашло слишком далеко, а эту иллюзию контроля Энди пора отбирать. Мало того, что пробовать ебаться — так ещё и с кем! — ещё и просто так, с торчком Маккоем… Это уже для конченых адреналинщиков… Вообще-то, сначала надо помыть руки, затем — почистить зубы, ну а потом уже заниматься безудержным сексом… — Твоя махина не приблизится ко мне без презика.       Маккой протестующе-возмущённо хватается за его плечо, услышав про «махину» (это было лестно…) и всё равно тратит целую кучу времени на всякие сторонние ласки, касания и вздохи. Удовольствие — в сбитом дыхании и дрожащих коленках, на языке и между ног, где-то внутри. Даже как-то странно, что вот эти руки с длинными пальцами и обгрызенными ногтями умеют такие штуки. — Тебе не… кажется, что это нечестно? — Что? — интересуется Сэми почти спокойно, будто прямо сейчас Энди не дрочит ему, а наливает чашечку кофе. Не такой уж он и тихоня…       Больше всего Маккою хочется начать нести грязную ахинею. Да он просто ненавидит себя за все эти мысли! Но сейчас они уже зажимаются у стены со спущенными штанами и занимаются кое-чем настолько отвратительным, глупым и недостойным, что хоть в петлю лезь!       Он ускоряет движение пальцами, быстрее и резче — и так муторно и хорошо, что даже плохо… Сэми уже не до своих привычных выебонов, потому что в голове вата, он кусает ребро ладони, чтобы не вопить и чуть ли не повисает на локте у Энди. Хочется отлупить Маккоя по рукам… Он-то не будет придерживать, усаживать поудобнеее, поэтому Сэми просто сползает вниз на коленки.       Сопротивление — наслаждение — принятие! Сопротивление, наслаждение, принятие… Сопротивление! Наслаждение! Принятие! Сопротивл…       Их кривые тени на стенках подобны фигуркам в пещере Платона… Впрочем, вся эта метафизика — полнейшее дерьмо…       Они просто валятся друг на друга — на полу неудобно, холодно, жёстко… Впрочем, и не привыкать вовсе… Они ещё как-то пытаются расстелить какие-то шмотки, да только не выдерживают нахлынувших внезапно чувств (вот неожиданность-то!) и уже просто хватаются друг за друга где попало. Накрывает волна этого самого, отупевшего, бессмысленного, увязающего… Океан, от которого мурашки по коже и сладкая истома внутри.       Энди кажется, что вся эта клоунада — попытка доказать кому-нибудь, какой он страстный, охуенный, и как перед ним легко совершить грехопадение, ха-ха… Его лицо искажено откровенной похотью, он-то уже и забыл, что там вообще хотел. Потому что случилось самое глупое, что только могло произойти. Порой он жалеет, что один из них родился с членом между ног. Это добавляет проблем. — В следующий раз, когда полезем сюда, захвати Нэсти. С тобой скучно, — наконец равнодушно заявляет Маккой, чтобы Сэми стало стыдно.       Им, конечно, не захотелось говорить о вечной любви и о прочем дерьме, просто сидят, прислонившись друг к другу… Коленки чуть подрагивают, и они совсем отупевшим взглядом смотрят на кончу на полу. — Блять, фу, — говорит Энди. — То есть, тебе со мной скучно?       Маккой бессовестно врёт. Вот сам напридумывал всякого, а в действительности оказалось скучно… «Слушай, Сэм, я неправ, но ты, дружок, только не плачь…. Сам не знаю, что на меня нашло, как-то было неприкольно…». Он смотрит остекленевшим взглядом, потом ещё раз оглядывает этот чёртов подвал и наконец выдаёт: — Обыденность так пугает.       Ему бы закурить для образа, да только Сэми теперь точно сигаретами не поделится.