Шекспиру и не снилось

А затем в настроенье веселом Прокатиться по всем мюзик-холлам И в компании с лучшими денди Исключительно пить «шерри-бренди».. Н. А.

Нью-Йорк, 1986

— У тебя когда-нибудь была ностальгия по временам, которые ты не застал? — А? — Я, блять, как будто уже три жизни прожил. Те, которые вне физической оболочки, не в счёт. А чё ты не ешь? Невкусно? Майкл сидел на этой крохотной кухне, ковырял вилкой яичницу и думал, что роднее места не придумаешь. В соседней комнате пусто шипела иголка на проигрывателе, потому что они как всегда заболтались и так ничего и не послушали. Стив ласково и чуть по-отечески смотрел на него, на то, как он всё ещё не может доесть эту чёртову огромную яичницу. И казалось, что всё самое тяжёлое и трудное ещё впереди. Жили бы себе дальше. Без друг друга в своих нелепых жизнях. А не в этом полубессознательном состоянии, когда не спишь сутками напролёт. Пару лет назад Майкл Монро рассмеялся в лицо любому, кто сказал бы, что он вот так вот будет высиживать на кухне, ковырять вилкой яичницу и думать, что места роднее не придумаешь…

***

Каждую неделю Стив выгребает из ящика кучу писем и листовок, впрочем, ящиком это еле-еле назовёшь, ведь их разворотили давным-давно. И не подумаешь, что на Третьей авеню мусор выкидывается прямо из окон на улицу. — Я много таскался по этим улицам, когда тут ещё было чем заняться. И понял одну интересную вещь, — рассказывает Стив, когда они высиживают на улице. Всегда уютнее гулять по городу, зная, что у тебя наконец-то есть дом. — Это какую же? — То, что в этом дурацком, скомканном и покорёженном мире существуют только музыка и любовь! Дай-ка я тебя поцелую...

***

— Может, я уже и прожил чёртову кучу жизней, но мы с тобой встретились именно в этой. Нью-Йорк, вообще-то, полон трупов… Только их не видно! Тут в камне и в стёклах застряло столько людей, историй и всего такого, что хоть книгу пиши. Оставили о себе напоминаний-следов, а они теперь шлёпают по ним, волоча за собой собственные заметки на полях. Тут поначалу всё чужое. Никогда ещё не было, чтобы выскочил в город — и будто сразу всегда здесь жил. Стив ещё говорит и говорит, про тупых людей, чьё будущее — это белые воротнички, телик и орава детей, о том, как позорно говорить то, что правда думаешь... Это не какое-то там тупое стремление пустить себе пулю в висок назло всем этим жирным снобам, которые думают, что они — короли мира! И, конечно, совсем не детские идеи «просто играть рок-н-ролл»… А ведь когда-то это был верх взрослости! Вот это да! Да вся суть жизни — это, конечно же, не любовь, а нежелание подчиняться законам общества… И чёрта с два это всё связано! А все кто считают, что за этим кроется какой-то смысл — милости просим в очередь на отсос!.. Стив обожает злить людей.

***

А Нью-Йорк знал, что такое тьма. Майкл-то поначалу думал, что это только его разыгравшаяся фантазия. Он вообще взвинченный до предела, а тут ещё и весь этот мрак. Дождь, колотящий целыми днями. Улица, угнетающая: будто это она сама садится и начинает рыдать и трясти домами на своей извилистой спине. Звуки бьющихся стёкол и вечный загазованный шум. Всё это действовало почти гнетуще, если бы не сам Стив, который точно был человеческим воплощением города. Наверное, поэтому он и сам любит выкинуть что-нибудь эдакое. — А ты в карму веришь? Всё же что-то есть в его сущности демоническое. Не то, что внешне и на людях, когда это, типа, сценический образ… Влюбляться, кидаться так, что и листка бумаги не просунешь, а потом так же резко остывать. Всё-таки Стив уже прописан в аду. И когда он поёт что-то на понятном лишь ему языке, водит своими узловатыми пальцами по воздуху — всё это даже немного пугает. И когда чёрные тени режут ему скулы и глаза почти светятся фосфоресцирующими огоньками, кажется, что это сейчас кто-то другой залез в него, совсем не земной… — Это — двенадцатый аркан — солнце. Знаешь, что это значит? Мне кажется, это ты и твой счастливый период. Смотри, лучи идут прямо по направлению к башне. У тебя что-то меняется: старый замок разрушается, люди летят головами вниз… Ну, тут, — он запинается. — Туда-сюда, в общем… Короче, нас ждут перемены! Он, конечно, не уточняет, какие именно перемены, хотя именно это и больше всего волнует. А то в последнее время перемены уж очень невесёлые. За окнами громыхал дождь — в Нью-Йорке вечно дождливо и сыро, будто и не сбегали из Англии. Можно даже иногда почувствовать себя как в старые-добрые времена, когда они ещё жили в Лондоне. Видимо, это карма у него фиговая… В самый замечательный момент всё начинает катиться по пизде. За год умудрился потерять вообще всё: и веру в себя, и всё, что он любил, и даже парочку близких людей… То ли Майкл подпортил её ещё в Индии, раздав то хорошее всем вокруг, то ли она у него при рождении ещё такая несчастливая… В школе умудрился до шестого класса хорошо учиться, даже был капитаном команды по волейболу, на экзаменах вытягивал лёгкие билеты… Ну и что, что не сразу нашёл общий язык с Энди Маккоем — зато потом как сработались… Ещё один, кто «мог изменить жизнь» и на которого были положены все надежды и доверие. Он что-то упускал. Дым и запах гари. Дым. Гарь. Зарево. Он один во всём Лондоне. Играет на своём саксофоне, а вокруг — разложение, гниение, слюни текут по подбородку и ноты фальшивят… Небо болезненно-серое, вот-вот сейчас упадёт… Печально все это. Ножницами яркий бойкий текст превращается в ералаш, галиматью. Якобы хаотизация мышления приносит духовную свободу. Ага, шизики в дурке такие свободные ребята, просто блеск! Он видит, как горят дома, как огонь добирается до пика, как в пожаре исчезают слова. Буквы сдираются, с треском падают одна за другой: «…ммерсит пэлэс»… Ну тут уже совсем не до веселья, правда?… Биг-бэн рушится с треском, можно даже увидеть угол психушки, что в Тутинг-бэке. Майкл стоит посреди горящего пустого Лондона. Он вернулся в него. Вернулся в начало. Смерть будто заранее преследует его. Рассыпающимися кусками молча тащится, прилипает, угольками оставляя отпечатки… Правда, во сне есть человек-который-играет-много-ролей. Тоже с чёрной копной волос, тоже с острыми чертами лица и совсем без имени. Но он точно знает, что это Стив, ну, или, типа, его проекция. Он вообще оказывается единственным, кто готов помочь ему, забрать отсюда, но что-то постоянно возвращает его обратно. — Так что саксофонист видит этого парня сосущего лимон в первом ряду и… БЫРГЫБЫР… (имитация фальшивой ноты на саксе). Вернуться к точке отсчёта… Стив суёт себе в рот дольку лимона и даже не морщится. В его глазах блики, огонь и пепел. Одним движением скальпеля...

***

— Там в городе ночью что-то горело. Надо будет посмотреть. Они пили шэрри-брэнди. Ни в каком, мать твою, Нью-Йорке ты не был, раз не пил шэрри-брэнди! Не очень-то это и по-панковски. Стив говорил, что это так по-взрослому, в смысле, нужно, чтобы жизнь тебя потрепала, прежде чем поймёшь эту мешанину. А Майкл чувствовал только бесконечную горящую горечь во рту. Наверное, ему ещё не настолько досталось от жизни. Вот чудилы!

***

Обыденность так пугает. Бесконечные повторы имён. Бесконечная зацикленность. Дереализация, деперсонализация, потом ещё какая-нибудь ерунда. Наверное, как бы это тупо не звучало, но стой он хоть на краю Тауэрского моста, или на крыше любого из этих небоскрёбов, что так напоминают бутылки, даже если бы видел внизу мутные отражения самоубийц, всё равно никогда бы не прыгнул. Какой бы жизнь отвратной не была. Впрочем, любопытство было одним из пороков Стива Баторса… Ну, типа, совать пальцы в розетку или дразнить соседскую собаку. Болтаться на проводе.. И почему-то в очередной раз захотелось испытать судьбу. Сперва он примерился к левой стороне груди. Не забыл поставить на предохранитель. Не хватало ещё, чтобы эта штука выстрелила, как тогда, ещё давным давно. Наверное, всё же лучше стрелять в голову: череп, конечно, разнесёт по стенкам. Ошмётки мозга, осколки костей, литры крови… Ну уж нет! Пугать и злить остальных можно более интересными способами. Ему показалось, что глупо будет выглядеть даже в последние минуты жизни со стволом во рту. Какой-то уроборос земного существования. Умрёшь, и всё покатится по новой будто рамки теперешнего мира настолько тесные, что и не вздохнёшь, а так будто гвоздями приколотили. Стиву Баторсу тридцать семь лет, и ему до сих пор больше всего на свете интересно узнать, что будет, когда помрёшь. А вот костлявая сука с косой его не хочет. ...Глупость какая-то. Нельзя же умереть от какой-то ерунды!

***

— Чёрт, я забыл рассказать! Вчера на соседней улице кого-то убили! Слышал?

Я скажу тебе с последней Прямотой: Все лишь бредни ― шерри-бренди, ― Ангел мой. О. М.