Преданные

      

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

             Тропа Цюнци оказалась ловушкой, в которую Вэй Усянь, Старейшина Илина, угодил, как глупый кролик в силок. Уставший выживать, он так надеялся, что приглашение на первую луну его шичжи Цзинь Лина — это шаг к примирению, шаг к тому, чтобы он смог доказать, что его подопечные никому не опасны... Реальность с размаху ткнула его носом в каменные стены ущелья. Муж его драгоценной шицзе был убит — и кем? Его же творением!       Перенапряжение и раны погрузили его в горячечный обморок, и таким его отнес на Луаньцзан Вэнь Нин.       Лихорадка не отпускала, Вэй Усянь метался в бреду, то рыдал, то стонал, то смеялся. Вэнь Цин была вынуждена применить весь свой запас игл, чтобы обездвижить его и погрузить в подобие лечебного сна, из которого самостоятельно не выплыть. Вэнь Нин рассказал ей все, что произошло, в том числе и то, что флейт он слышал две, и именно это заставило его нарушить приказ: тот, кто перехватил над ним контроль, обладал более сильной волей. Может быть, только на тот момент и только потому, что сам Усянь был измотан и почти болен?       Задуматься было над чем. Например, над тем, что такое теперь ее брат? Лютый мертвец с пробужденным сознанием или... марионетка в любых умелых руках? Нужно ли ему такое существование? Вэнь Цин служила Бессмертному Владыке достаточно долго, чтобы научиться убеждать кого угодно в чем угодно. Даже саму себя, что уж говорить о младшем брате, который и до преображения был недалекого ума из-за детской травмы, и после разумнее не стал. Убедить его в том, что гораздо менее болезненным для него будет уйти на перерождение, чем испытать на себе гнев Старейшины, ей почти ничего не стоило. Убедить своих людей в том, что таково решение самого Цюнлиня — тоже.       Для брата собрали огромный погребальный костер, нашли для него самые чистые и самые целые клановые одеяния, расчесали спутанные космы, сделали подобающую прическу, собрали поминальные дары... Огонь горел весело, ярко. Цюнлинь на своем последнем ложе не шелохнулся, даже когда загорелся сам, его ведь облили маслом для верности. Запах паленой мертвечины смешивался с туманом и пропитывал все вокруг. Пепел — пару горстей с прогоревшего костра — Вэнь Цин собрала в цянькунь. С ее души упал огромный камень. Брат больше не будет ничьей марионеткой. Над его несчастным телом никто больше не надругается, а над могилой не поглумится.              Посланник от ордена Ланьлин Цзинь пришел к подножию горы уже на следующий день, и Вэнь Цин порадовалась, что они успели проводить А-Нина. Потому что глава Цзинь в возмещение ущерба требовал выдать ему убийцу сына, самого темного заклинателя и все его артефакты. Поразмыслив, она написала ответ.       Переписка заняла какое-то время, но время у нее было — не слишком много, она ведь не могла держать Вэй Усяня во сне вечно, он уже и так был слаб, и с каждым днем слабел все больше. Она не показывала, что торопится, ведя переговоры от его имени, не позволяла на себя надавить, и итогом стал договор: три тысячи лянов серебром, новое имя для ее клана, земли в отдаленном, но все же не совершенно диком краю, а что на территории, подконтрольной Ланьлин Цзинь, так оно только и лучше: этот орден пострадал меньше других, значит, сможет защитить, если показать себя полезными. А уж о том, как принести пользу, ее люди знали. А взамен — всего лишь сделать Старейшину Илина безопасным, чтобы его можно было легко пленить и привести на суд; ну и его опасные «игрушки» — призрачную флейту и Стигийскую печать, да бумаги, вдруг в них отыщутся доказательства его злодеяний и злобных замыслов?       Ничто из этого самой Вэнь Цин было не нужно, так что каждый клочок бумаги, найденный ею в пещере Фу-Мо, был сложен в цянькунь, туда же, завернутые в расписанное сдерживающими печатями полотно, отправились и остальные артефакты. Вэнь Цин приказала своим людям собраться и покинуть Луаньцзан, ждать ее в Илине, благо, деньги она потребовала первым же делом, так что требовалось купить повозки, лошадей и припасы — путь предстоял неблизкий.       — Госпожа, а как же вы?       — Не беспокойтесь, бабушка, мне нужен еще один день, и я присоединюсь к вам.       Поселение на Луаньцзан опустело быстро, что им было собирать? Вэнь Цин окинула взглядом брошенные палатки и вошла в пещеру, на ходу доставая из рукава футляр с инструментами. Ей предстояло немного работы, которую и грязной не назовешь, и особо тяжелой тоже. Всего лишь две небольших операции. Ничего сложного.       

***

      Тяжелое забытье сходило, как мутная весенняя вода, а тряска и грохот заставляли морщиться и стонать, но в себя приводили быстрее, чем, наверное, ему бы хотелось. Дикая жажда склеила губы так, что он не мог их разлепить, сколько бы ни пытался. Или это было заклятье молчания? Это его снова Лань Ванцзи приложил, что ли? На дорожку, когда выгоняли из Юншэна? Тогда почему так трясет, ведь они должны были плыть от Цайи, а не ехать в повозке...       Память о прошедшей для всех, но не для него, войне всколыхнуло выплюнутое кем-то прозвище: «Старейшина Илина». Какой он, к гуям, старейшина, и при чем тут вообще Илин? Эти люди совсем ничего не понимали в том, как давать имена и хао. В войну его называли Повелителем Мертвецов, а потом прицепилось же это «Старейшина»! Уж лучше б тогда назвали Старейшиной Луаньцзан, да?       Куда они едут? А главное — кто «они»?       В лицо ему выплеснулась затхловатая холодная вода, он снова попытался открыть рот, облизать хоть капли с губ — и снова не смог, только резануло болью. Пошевелиться тоже не вышло, но немного прояснившийся разум уже понял: это не от того, что тело затекло. Он связан, связан так, что уже не чует кистей, хотя все остальное притянуто к чему-то вроде крестовины из бамбука не слишком плотно. И это все очень плохо, потому что он не мог позвать Вэнь Нина даже свистом, как не мог и призвать темную ци: она клубилась внутри, но он чувствовал множество сковывающих его печатей, некоторые, кажется, ему нанесли прямо на кожу, в тех местах она горела.       Он мог бы и дальше изображать беспамятство, но хотел хотя бы узнать, кто его пленил и куда везет. Открыть глаза удалось довольно быстро, вода размочила склеенные ресницы, а темное небо в крупную клетку, размеченное искрами звезд, подсказало, что время к рассвету, он в клетке, а движутся они... в Ланьлин? Он повернул голову, поймав краем глаза золотистый отблеск, стиснул зубы: рядом с клеткой на повозке ехали всадники в золотых пао с пионами на груди. Значит, их все-таки схватили на тропе Цюнци?       Память молчала. Он помнил, что Вэнь Нин убил Павлина. Помнил, что не приказывал ему этого делать, что в какой-то момент потерял контроль над ним... А что было дальше? Ответа не было. Но... почему его не убили? Цзинь Цзысюнь ведь хотел его убить, чтоб избавиться от проклятья? Вэнь Нин убил и его? Или нет? Если да — то ясно, почему его схватили и везут в Цзиньлин Тай — на суд и казнь. А если нет — то ничего не ясно.       Какая-то неправильность мешала ему, маячила на краю зрения. И это были не ланьлинцы, нет. Он постарался сосредоточиться, хотя от жажды уже мутилось в голове снова. Медленно обвел взглядом клетку, зацепился глазами за что-то бело-красное...       Рука. Его рука, привязанная к бамбуковой перекладине. Рука, на которой не было кисти — только перетянутая бинтами культя. Он медленно повернул голову и тяжело сглотнул сухим, как пески Мобэй, горлом: вторая была такой же. Провел, наконец, языком по внутренней стороне губ, пересчитывая толстые нити, сшивающие их: раз... два... шесть... десять... двенадцать. Двенадцать стежков — чтоб он уж точно не сумел раскрыть рта в свою защиту?       Так умело наложенные стежки...       Аккуратно и профессионально наложенные повязки...       Наверное, и культи обработаны так же умело и аккуратно...       «Вэнь Цин... Единожды предавший — предаст снова. Ты предала сперва себя, потом Вэнь Жоханя, теперь меня. Думаешь, на предательстве можно выехать в цветущие долины к благодатным рекам?»       Он закрыл глаза: их почему-то немилосердно жгло. Еще жгло и кололо где-то в груди, все казалось — это от раскаленного камня откалываются осколки, впиваются в ребра, режут легкие. Не могло же так болеть всего лишь какое-то глупое сердце?       

***

      Цзян Чэн внутренне кипел от ярости, то и дело хватаясь за Цзыдянь так, что палец под ним, беспощадно терзаемый кольцом, уже покраснел и покрылся царапинами.       Этот бесстыдник, эта неблагодарная тварь! Да как... как он вообще посмел! Сестра все время плачет, видеть ее в трауре, с опухшим от слез лицом было выше сил Ваньиня, он так и не научился утешать дев, их слезы, тем более вызванные такой причиной, разбивали ему сердце и заставляли чувствовать себя маленьким и глупым.       Но даже теперь сестра говорила, что сперва они должны выслушать Вэй Усяня, что не должны судить сгоряча! О боги, А-Ли была святой, просто святой. И его долг был защитить ее от еще большей боли. Госпожа Цзинь с ним согласилась: Яньли опоили маковым молоком, она не проснется, пока суд и казнь не свершатся. А что проклятого отступника нужно казнить — он, Ваньинь, больше ни минуты не сомневался. Так укусить руку, что столько лет ласкала и кормила, мог лишь неблагодарный помойный пес, нет, волк, волк, которого спасли, приручали, да только дикий зверь останется диким зверем.       Как он мог поверить в то, что Вэй Усянь из заботы о репутации ордена согласился объявиться изгнанным? Нет, эта тварь наверняка загодя все продумала. И все это — его месть. Но за что? За то, что матушка его в детстве иногда порола Цзыдянем? За тот раз, перед сожжением Пристани Лотоса? За что?! Матушка была права — Вэй Усянь принес им всем только несчастья.       Он обвел взглядом зал, отмечая, что собрались совершенно все главы всех орденов. Стоял неумолчный гул от множества голосов, но стоило главе Цзинь — в траурном белом одеянии — подняться, все стихло.       — Господа, мы собрались здесь сегодня, чтобы судить чудовище, убившее моего сына и наследника и еще более пятидесяти заклинателей. Все мы знаем, что во время войны Вэй Усянь отрекся от Пути Меча и ступил на кривую дорожку Темного заклинательства. Несомненно, что тьма разрушает душу и разум, и его преступления — тому доказательство. Все мы помним, что его помощь оказалась весьма своевременной во время войны. Но эти бесчеловечные преступления перечеркивают все! Мы не можем позволить безумцу жить. Силами моих адептов Вэй Усянь был, наконец, схвачен и доставлен на ваш суд. Я надеюсь, никакого снисхождения к нему проявлено не будет!       Ваньинь стиснул кулаки и кивнул. Никакого снисхождения! Никакого милосердия! Он лично будет требовать для проклятого Вэй Усяня самой жестокой казни, линчи или что там можно еще придумать. Пусть страдает как можно дольше! Пусть его душа рассеется и никогда не вернется в круг перерождений!       Движение за столами, отданными ордену Гусу Лань привлекло не только его внимание. Он вперился в поднявшегося с места заклинателя в бело-голубых одеждах, нахмурился, разглядывая почему-то бледного, как покойник, Лань Ванцзи, которого и глава Лань, и сидящий рядом Лань Цижэнь пытались призвать к повиновению.       — Глава Цзинь, разве не должно сперва выслушать обвиняемого?       — Ханьгуан-цзюнь, несомненно, знаменит своей любовью к справедливости, — с печальной улыбкой проговорил Цзинь Гуаншань. — И мы даже предоставим обвиняемому шанс. Прошу Ханьгуан-цзюня не беспокоиться.       Лань Ванцзи, наконец, сел и застыл, как статуя, крепко сжав губы. Ваньинь с раздражением подумал, что лучше бы этот гуев праведник до конца суда рта не раскрывал. Иначе... Иначе у ордена Гусу Лань будут большие проблемы. Это ж надо — защищать отступника. Не зря этот Лань рядом с Луаньцзан ошивался, ой не зря. Спелись они с Усянем, что ли? Он всегда знал, что такой бесстыдник, как Вэй Усянь, даже праведника способен сбить с пути истинного!       — Введите обвиняемого!       Двери зала распахнулись, и в них сперва вошла четверка адептов с мечами наголо, затем еще двое, которые почти волокли кого-то, скрученного в три погибели, в черно-красных одеждах, затем еще четверо адептов. Лицо человека в черном закрывали рассыпавшиеся волосы, но Ваньиню и не нужно было его видеть — он узнал его и так. Цзыдянь заискрил, едва не развернувшись, пришлось приложить усилия к тому, чтобы он потух. Когда Цзян Ваньинь поднял голову от кольца и снова посмотрел в центр зала, Вэй Усяня уже поставили на колени, и два адепта держали его шею в перекрестье мечей.       — Почему он не в цепях и не связан веревками божественного плетения?! — возмутился кто-то с места.       — В этом нет нужды. Вэй Усянь больше не опасен. Покажите!       Пленника вздернули на ноги, кто-то из конвоиров рванул на нем пояс, отбросил его прочь, потом распахнул и сдернул с плеч одежды, бесстыдно обнажая до странного отощавшее тело, бледное, а потому покрытое ярко выделяющимися печатями, вырезанными на коже. Ваньинь заметил шрам, который казался совсем свежим, хотя минуло уже больше чем полгода с того дня, когда эта рана была нанесена. А потом одеяния окончательно упали с рук Вэй Усяня, и он увидел испятнанные кровью повязки на руках. Повязки на месте кистей, которых у обвиняемого больше не было. А когда тот поднял голову, медленно обводя взглядом тех, кто будет его судить, Ваньинь увидел и нити, стягивающие его губы, и лихорадочно блестящие глаза, обведенные черными кругами, и пятна горячечного румянца на мертвенно-бледных запавших щеках. Пленник встретился с ним взглядом, шагнул-шатнулся раз, другой. Цзинь Гуаншань жестом остановил вскинувшихся адептов.       Вэй Усянь дошел до возвышения, остановился напротив стола Цзян Чэна, и тот не выдержал, вскочил, схватив Саньду... но через мгновение бросил меч обратно и только плюнул в лицо убийце. Плевок, к сожалению, попал всего лишь в грудь. Усянь судорожно вздохнул, дернулся, словно он обжег его, как клеймо, провел культей, размазывая слюну по коже. Горящий багряными искрами в глубине зрачков взгляд прошелся по лицам, остановился на главе Не, и пленник побрел к нему, шатаясь с каждым шагом все сильнее. Остановился напротив, вытянул дрожащую руку.       — Разве не правильнее было бы дать ему говорить? — мрачно спросил Не Минцзюэ, отводя взгляд и повернувшись к главе Цзинь.       — Боюсь, даже с запечатанными силами, если освободить ему рот, преступник сможет призвать Призрачного Генерала. Адепты Ланьлин Цзинь не отыскали никаких следов этой марионетки на Луаньцзан, а, как известно, Вэй Усянь мог отдавать ему приказы в том числе и свистом. Это лишь мера безопасности, пока тварь не будет изловлена и уничтожена.       Вэй Усянь снова вздохнул, пошатнулся, но устоял. И сделал еще несколько шагов — к столам Гусу Лань. Ваньиню показалось, что смотрел он при этом только на Лань Ванцзи, и руки тянул тоже к нему, и на колени упал перед ним. Но Ванцзи сидел, словно окаменевший, не шелохнувшись, и тогда пленник опустил голову, затрясся, как в припадке. Он то ли смеялся, то ли рыдал, волосы снова скрыли его лицо.       — Вэй Усянь! — глава Цзинь поднялся с места, и пленника снова вздернули на ноги, повернув к нему. — Признаешь ли ты себя виновным в убийстве наследника Цзинь и пятидесяти двух заклинателей на тропе Цюнци?       Он так и не ответил, просто обмяк в руках конвоиров, которые едва успели удержать его от падения.       — Отведите его в темницу. Пусть посидит, пока суд решит, какую казнь применить и на какой день ее назначить!       

***

      Он не терял сознания, просто не осталось сил держаться на ногах. Но едва не обеспамятел, когда его швырнули в камеру, и он упал, по привычке выставив руки вперед. Боль была такой, что будь чем — обмочился бы, наверное. Но только замычал, перекатываясь на спину и прижимая культи к груди. Слез тоже не было.       Осознание того, что его скоро казнят, привело за собой и понимание: эта казнь не будет легкой, вроде отрубания головы или повешения. Нет, его, в лучшем случае, четвертуют, в худшем применят линчи или обмажут медом и привяжут над муравейником. Или выдумают что-то не менее изощренное. Он устал, ему было больно и страшно. Он не хотел умирать, но ему не оставили выбора и не дали оправдаться. Никто не спросил даже, а что делали все эти адепты Ланьлин Цзинь на тропе Цюнци. Им не нужны были его оправдания, они хотели уничтожить его и завладеть Стигийской тигриной печатью. Что ж... Он не мог ничего сделать с последним, но лишить их удовольствия всласть поиздеваться и посмотреть на его мучения он все еще мог.       Стены в каземате были шершавыми. Он содрал с рук повязки, осмотрел швы на культях, убеждаясь: все это — дело рук Вэнь Цин. Прикусил язык и ударил руками по стене, сдирая швы, разрывая плоть о камень. Снова и снова. Пока кровь не потекла из разорванных сосудов ручьями. Но это могли заметить — по коридору проходила стража. Могли прижечь и не дать ему умереть быстро... И тогда он снова прикусил язык, подтянул к груди колено и с силой ударился об него челюстью. Рот наполнился кровью, и это было последнее, что он смог испить перед тем, как тьма поглотила его окончательно.