Преданные

      Старейшина Илина мстил изощренно и извращенно, как и полагалось злокозненному созданию тьмы. Где это видано, чтоб на стенах резиденций вырезать, словно в Гусу на Стене правил, все грехи клана? Да еще и иероглифами такого размера, что издалека видно — не пропустишь никак.       Ни один орден не пропустил, не пощадил даже родную Пристань Лотоса, все расписал, особенно по нынешнему да по прошлому главам прошелся. За его голову даже награда была назначена, только люди посмеивались: как ты призрака схватишь? Да и зачем? Никакого зла он ведь не делал, а что в Ланьлине да Цинхэ на стенах по паре трупов повесил — так за дело, душегубами они оказались и насильниками. Как ни крути, доброе дело сделал: и главам орденов на ошибки указал, и людям простым дал понять, что эти заносчивые «бессмертные» — такие же смертные, и не им на всех ноздрями смотреть.       А потом все кончилось. Словно был-был такой вот мститель — и пропал. Говорили, что его схватили и казнили. Только вот ни один орден о своей «победе над злом» так и не заявил. Никто не похвастал, что сумел пленить бесстыдника, так легко разглашавшего самые грязные пороки и тайны, которым оставаться бы под замками до скончания веков.              Говорили, что в Безночном Городе завелся призрак, и снова поминали Старейшину Илина. Мол, сидит всегда на крыше Знойного дворца, что твой девятый дракон, играет на флейте — а сам в черном и алом, и лента в волосах так и вьется, даже если нет ветра. Но сколько бы смельчаки ни забредали в проклятые земли, никаких призраков никто так и не встретил. А слухи... Да кто там помнит, от кого сплетню впервые услышали? Вроде, от кого-то из чужаков, кто проездом был? Да, такой угрюмый здоровяк с женой и дитем, и что только их понесло в путь? Но вроде говорили — к родителям едут... А мальчишечка у них такой славный!              Солнце бросало сквозь кроны уже золотящиеся близким закатом лучи, в них сверкали и кружились пылинки и паутинки, танцевали прозрачные зонтики самых первых одуванчиков. По лесной дороге цокал копытцами серый ослик, и сбруя у него была украшена яркими синими и лиловыми помпонами, медными бубенцами и крупными деревянными бусинами. Верхом на ослике ехала женщина в белом одеянии, в котором угадывался траур, ее голову покрывала плетеная доули с вуалью, и потому оставалось лишь догадываться, красива она или дурна собой. На руках у женщины тихо посапывал ребенок, сладко спал, убаюканный голосом флейты. На флейте — простенькой, хоть и покрытой черным лаком и украшенной белым нефритовым кольцом и алой кистью, — играл мужчина, шагавший рядом с ослом, повод которого был привязан к его поясу, пока руки заняты. Мужчина был высок, широкоплеч и одет в черное цзяньсю с узкими рукавами, перемотанными алыми и черными ремешками. Его доули болталась на спине, волосы были собраны гладко-гладко в тугой тяжелый узел почти на затылке, закрепленный черной лентой и белой костяной шпилькой. Его лицо казалось застывшей траурной маской, а изжелта-карие глаза смотрели вперед, туда, где то появлялся, то растворялся в золотых лучах сотканный из золотистых пылинок и искр призрак. Его вид, казалось, менялся каждое мгновение: то это был мальчик в лохмотьях, то высокий широкоплечий, но болезненно-тощий мужчина в поношенном дасюшене и с распущенными, словно в глубоком трауре, волосами, то подросток в ученических одеждах и с растрепанным хвостом на голове.       Мелодия, которую играл мужчина в черном, рассказывала о чем-то так ясно и чисто, что еще миг — и, казалось, поймешь каждое пропетое слово. Но вот она стихла, и заклинатель опустил флейту, остановился сам и остановил ослика, глядя на замершего в пяти шагах от них призрака. Теперь тот выглядел немного иначе: лет двадцати на вид, с убранными в гладкую прическу волосами, в одежде, по которой тотчас узнавался заклинатель-саньжень. Он улыбался, глядя на людей, но не приближался к ним.       — Мне пора, цзецзе, Лань Чжань. Спасибо, что позволили проводить вас, но мое время вышло. Может быть, однажды... Однажды мы с вами снова встретимся? Я не знаю.       — Вэй Ин... — глухо вытолкнул из сжавшегося горла мужчина.       — Лань Чжань. Я буду надеяться, что мы встретимся, и ты узнаешь меня. И тогда сделаешь все правильно: снова влюбишь меня в себя, найдешь слова, чтобы сказать об этом, и силы, чтобы взять за руки и не отпустить. Я буду надеяться, что никакой суп Мэн-По не заставит меня забыть, что в этом мире меня ждет моя родственная душа.       — Вэй Ин!       — Береги мою а-цзе. Прошу тебя, сбереги ее и А-Лина, пусть у них будет все хорошо.       — А-Сянь... — женщина под вуалью крепко зажала рот ладонью, сдерживая плач.       — Яньли. Лань Чжань. Я так... вас...       Едва-едва заметный силуэт, истончавшийся каждый миг этого прощания, рассыпался золотыми и алыми искрами, и тотчас же треснула и превратилась в груду тонких щепок черная флейта.