Момент отражения

      За окном сгущалась тьма.       Жёлтая клёнза рассыпала лёгкие искры по крышам низеньких домиков, плотно жмущихся друг к другу. Под росчерком узкой луны тихо мерцала речка со старой, скрипучей водяной мельницей — шум эхом растекался по улице, долетал до всех её уголков и комнат.       Места для ночлега приходилось выбирать на окраинах, подальше от Адинств и Рислоеков. Впрочем, Сольфу было не привыкать скрываться в тени. А Тейрину пришлось. Но он этим наслаждался.       Совсем как возможностью отмокнуть в хорошей ванной и тёплой воде, которую забрала постоянная спешка. При любой возможности он плескался, как гусь в озере, и Сольф тратил время одиночества на отдых и созерцательное наслаждение.       Он мог просидеть у окна долгие часы, сравнивая свои ощущения из прошлого с тем, что происходило сейчас. Но если бы спросили, никогда не смог бы описать словами эту разницу. Просто раньше он был тенью себя. А теперь обрёл плоть, уверенность, силу, волю. Любовь. И находя внутри не пустоту, а надежду и чувства, он каждый раз рассматривал их, словно драгоценности.       А потому наслаждался каждой минутой этого ожидания.       Тейрин появился с хлопковым полотенцем на шее. Мокрый и довольный, раскрасневшийся. Невероятно красивый.       Первым делом взялся за письмо, которое им передали перед заселением. Торопливо распечатал, пробежал глазами.       — Джеова подхватит нас у развилки... Она собрала всё необходимое, кое-что из моих инструментов. В Тир-Краджо нет мастерской для предметника. Зато там есть великолепная библиотека. Может, я смогу им помочь с новой тенётой?       Он говорил с такой заразительной, искренней радостью, что Сольф не мог перестать любоваться. Синие глаза мерцали озорством и жизнью, улыбка с лица не сходила — он просыпался и засыпал с ней.       Он всегда был ярким, но теперь, когда социальные связи восстанавливались, лучше осознавал ценность каждого разговора и принимал любое общественно-важное дело с какой-то особой благодарностью. Даже если дело касалось наёмников, от которых в ужасе шарахалась большая часть жителей Митшаота.       Аселет собирался покинуть пост Кантиль. Для передачи дел кому-то другому ему тоже требовалось посетить Тир-Краджо... но он решил ехать позже, чтобы достоверно изобразить горюющего брата и мешать расследованию вместе с Инклемом. Да и в целом настолько заметная фигура была не очень подходящим спутником в тайном путешествии, так что они с Сотой остались отыгрывать свою часть представления.       Рута отправилась с ними — и на этот раз её комната в этой ночевке находилась буквально в другом конце дома. Сольф мог её понять: столько лет она была привязана к хозяину, что наверняка мечтала об одиночестве и спокойствии.       — Выглядишь счастливым.       Тейрин расправил плечи под внимательным оценивающим взглядом, стряхнул капли со лба.       — Ты вообще понимаешь, как себя может чувствовать человек, которому дали, наконец, помыться с мылом?       — Я не такой неженка. Так что, пожалуй, у меня другие причины…       Сольф рассеянно взлохматил волосы. Тейрин помог укоротить их, и ему нравилось приятное щекочущее ощущение, когда кончики кудрей касались плеч.       — Какие?       Странно.       Если привыкать к скрытной жизни было легко, то к жизни человеческой всё ещё не всегда получалось. К тому, что забота о еде, отдыхе и постели стали первой необходимостью. К тому, что изматывающие чувства страха и опасности исчезли и возвращались лишь в виде мрачных снов. К тому, что появились другие, чистые оттенки — усталость, слабость, умиротворение, тоска.       Особенно — тоска по чувству единения и общности. По связи.       Может, поэтому, как только Сольф увидел Тейрина в зале городского дома Эпистофии, ему постоянно хотелось прикоснуться к нему в попытке вернуть утраченное.       А может…       — Ты, — сказал Сольф. — Моя причина. И тайна. И выбор. И мысль. И даже моё существо.       — Поэтично… — Тейрин улыбнулся. — Я так красиво не заплету.       — Не ври, всё ты заплетёшь.       Тейрин хмыкнул.       — Тебе я не ровня. Наверное, самым поразительным был момент, когда...       Он резко замолчал.       — Какой?       — Да, нет, наверное, лучше не стоит об этом говорить.       — Нам стоит говорить обо всём. Рассказывай давай.       Он вздохнул.       — Когда ты сказал Киану, что не предашь его больше.       Сольф чуть склонил голову в бок.       — Поверил?       Пригладив мокрые волосы, Тейрин слегка кивнул.       — Мне было так страшно, — признался он. — На мгновение я подумал, что у меня ничего не вышло. Не получилось... а потом я вспомнил то, что ты сказал про кровь. Если нет крови, значит, ты не сопротивляешься. И пойти с ним ты решил сам, а значит, что-то задумал.       Чуть улыбнувшись, Сольф кивнул.       — Ты понял. А он, хоть и знал меня дольше, нет. Не догадался.       — Было очень трудно думать после всего, что случилось, — честно сказал Тейрин. — Ты уберег меня от зеркальной боли расслоения. Не дал ему сделать Соту тоналем. Исцелил Аселета...       Он запнулся, потому что всколыхнулась боль — та самая, в которую Сольф окунулся, прежде чем покинуть Венец с Кианом. Тогда он старался не думать о том, как эти психические и физические пытки выглядели со стороны. Но теперь знал, что по Тейрину ударило не меньше. Киан знал, что не убьёт никого. Но ранить, отомстить за отказ хотел прицельно, на всех слоях существования.       — И пошёл с ним добровольно. Я... не знаю, как я смог собрать мысли в кучу. Наверное, момент отражения с тобой дал мне немного ума?       — Перестань, — Сольф осуждающе прищурился. — Ты очень умный. Немного импульсивный, но это то, что в тебе нравится мне больше всего.       Атмосфера снова поменялась — они оба начинали привыкать к тому, что даже самые сложные разговоры сводятся к флирту.       — Стой. — Тейрин уставился куда-то в пустоту. — Ты же теперь можешь причинить мне любой вред, так?       — С чего бы я…       — Устроим спарринг? Настоящий. Без поддавков. И наконец, выясним, кто сильнее.       Сольф закатил глаза.       — Ты со мной собрался драться, Орталесски? Вот именно со мной?       Тёплые искры мигнули в глазах. Тейрин поднял брови, заулыбался, как хитрый мстительный мальчишка, которого дразнят на улице.       — Ну, не только драться...       Он подхватил Сольфа под бёдра. Опрокинул на себя, фыркнул куда-то в висок.       — С тобой я много чего собрался.       Забросив свою ношу на одеяло, Тейрин с жадностью скользнул ладонями по его полуобнажённому телу. Голодный вид почти смешил — он напоминал пирата, наконец-то разбившего замок на сундуке с сокровищами.       — Теперь… у тебя всё заживает намного медленнее, — вдруг задумался он, уставившись на розоватую корку на коже одной из случайных царапин.       — И?       — Нужно быть осторожнее. — Тейрин продолжил движение рукой, оттянув край штанов, уверенно сжал его член, заставив Сольфа вздрогнуть всем телом.       — Не обязательно…       — Обязательно.       В такие моменты Сольф наблюдал за каждым его жестом, будто пытаясь запомнить до мелочей — в слиянии нежности, заботы и силы существовало нечто, что каждый раз завораживало его, обезоруживало и лишало воли.       «Выяснить, кто сильнее»…       Человек, приручивший монстра. Человек, исцеливший разбитую на тысячи частиц душу. Человек, простивший врага.       Безусловно сильнее.       Но этого он не сказал.       Вместо болтовни Сольф отзывчиво потянулся навстречу, обнял Тейрина за шею, нашёл губы. Поцеловал так, что под веками замелькали искры — напористо вторгаясь в рот, мешая вдохнуть.       Тейрин изводил его нежностью... снова. Изучал языком линию челюсти, тёрся лбом, льнул так, что сердце заходилось в ярком нервном ритме. Не давал торопиться.       Поэтому Сольф пошёл по другому пути. Он теперь научился ходить вокруг его привычек хитрыми тропками.       Вложив немалое усилие, уронил его на спину. Сел на бёдра, наслаждаясь замешательством в глазах.       — Дразнишь ещё…       Низкая хрипотца в голосе вызвала волну мурашек по спине. Подогнув ногу, Сольф кивнул, предлагая воспользоваться рукой.       Тейрин понял. Понял и тяжело сглотнул, проминая пальцами мягкую сборчатую кожу. Добавил слюны, выдохнул будто бы почти устало.       Сольф замер, позволяя пальцам проникнуть внутрь. Дыхание сбилось, но не столько из-за ощущений, сколько из-за чуткой, заботливой нежности в глазах Тейрина, разбавленной темнотой желания. Теперь он не мог знать, что за ней скрывается, какие им владеют эмоции, насколько они сильны и глубоки, и это казалось одновременно странным и чем-то правильным, настоящим. Важным.       Не раскрывай тайн — вот почему.       Вот почему…       Люди не созданы, чтобы становиться с кем-то единым целым, не созданы для полного слияния. Порой намного важнее — не знать. Лишь догадываться по знакам и проявлениям.       Потому что смысл тайны в самой тайне. В том, что ответа на вопрос не существует.       В отсутствии ответа и был ответ, и совсем другая, правдивая тишина. Только такая тишина была соткана из доверия. Она обволакивала их, сопровождала каждый день. Поселилась во взглядах, в прикосновениях, жестах и быстрых улыбках. Они знали друг о друге почти всё, и при этом оставались друг для друга самыми драгоценными тайнами.       Теперь Сольф часто не знал — почему. Почему Тейрин рассмеялся, почему хмуро сдвинул брови. Или почему укусил его, например.       За плечо, с усилием, будто хотел всегда, но разрешил себе только сейчас. Для Сольфа такая боль за боль не считалась, но он всё равно сыграл страдание. Потому что терпеть тоже больше не было никакого смысла.       Смысл остался в том, как Тейрин притягивал его бёдра, направляя себя в его тело. В том, как он выжидательно прислушивался, реагируя на каждое движение и вздох, и как его внезапно сковывало удовольствием. Можно было лишь предположить, насколько ему сейчас хорошо.       И это было прекрасно.       В том числе потому, что Тейрин его не жалел. Ни тогда, когда судьба отыгрывалась за чьи-то грехи, ни тогда, когда казалось, что он уже не выберется из мрачных перипетий прошлого.       Не жалел он и в такие моменты. И именно этот Тейрин, считающий его равным, сильным, выносливым, любящий его так, мог удержать Сольфа на тонкой грани между принятием прошлого и желанием заглянуть в будущее. В этой минуте.       Доводил до грани, чтобы он мог забыться, полностью отдаться желанию, и сам погружался в омут следом за ним.       Сольфу нравилось, как нечто аккуратное, нежное и трепетное между ними отступало в сторону. Заботе уступал чистый ураган помешательства, иногда отчаянный, иногда мучительный и острый.       Желание.       Тейрин мог обладать им долго, изнурительно, добиваясь, чтобы он достиг пика удовольствия не единожды. В какой-то момент силы и впрямь начинали пропадать, тело ныло, намекая, что пора бы остановиться. И это была только середина.       Но Сольф едва ли знал чувство прекраснее.       После он оставался с пустой, светлой головой, выжатый полностью, до последней капельки сил. Ему переставали сниться плохие сны, и в груди словно тлел огонёк свечи, пока сознание погружалось в оцепенение.       Его больше не мучали страхи и тревоги, не было теней и вины. Он знал, что справится с чем угодно.       Рука Тейрина бережно сжимала его ладонь, обещая, что утром, открыв глаза, он наконец-то увидит лишь то, что хочет увидеть.       Звучало, наверное, очень просто, но...       Так и только так выглядела истинная свобода.

* * *

      Воздух дрогнул — и вдруг в бесконечной зеркальной пустоте появилось то, что появиться уже не могло. Шаги.       Один. Второй. Третий.       Он поднял голову не сразу. Потому что было невыносимо тяжело даже просто открыть глаза. И жалкую каплю сил, что здесь ещё оставалась, пришлось потратить на такую глупость?       И всё же он очнулся. Выпрямился. Так медленно, будто каждое движение требовало тысячекратного усилия.       Позади кто-то стоял. Кто-то...       Кто-то.       Долгое молчание сменилось странным, болезненным вниманием.       — Хейл.       Хейлих увидел, что сидит на земле. Посреди иллюзии испода. Посреди пустоты, намеренно не напоминающей ничего и при этом собравшей в себя всё, что он помнил. Какие-то формы, дома, деревья. Эскизы давно исчезнувшей реальности, искажённые пеленой густого тумана.       Таким же осколком был этот голос, верно? Или...       — Это неправда.       — Что тогда — правда?       Юнсей был готов подождать. Несколько слов — ничто после вечности.       — Ты не можешь быть здесь. Поэтому ты. Ты — неправда.       — Любая мысль может обрести воплощение, если она достаточно упряма. Так ты говорил. И я всегда тебе верил.       — Разве не ты клеймил все мои идеи как безумные?       — Именно так. Я клеймил. И я же хвалил тебя за них.       Ноги не слушались, так что Хейлих потратил ещё несколько долгих мгновений, чтобы вспомнить, как ими пользоваться. Он поднялся медленно, неловко, будто новорождённый оленёнок. И задержал дыхание, прежде чем… повернуться.       — Это я, Хейл, — повторил Юнсей.       — Нет конечно… — устало прошептал Хейлих. — Такого не может… не может случиться.       Его ненастоящие руки дрожали, совсем как прежде. Юнсей плавно взял ладони в свои. Такие же мертвенно-сухие.       — Спроси меня о чём-нибудь, что знаю только я.       Разбалованный возможностями творцов, когда-то он представлял, что однажды они всё-таки встретятся. Где-то в другом мире, где не будет требований, наручей, запретов, страха. Где не будет войны и боли. Где существует только правда.       Правда… и больше ничего.       — Что ты сказал мне… когда мы создали Ланхе?       Юнсей наклонился к его уху.       — Если он спасёт хотя бы одного человека, я возьму свои слова назад.       — И какие были слова?.. — Хейлих нервно втянул воздух.       — «Тебе никогда не освоить живое творение».       Дышать стало невозможно. Да и, пожалуй, незачем.       Ведь теперь они не были скованы рамками существования. Не были людьми или даже зеркалами.       Они были осколками. Пылью и живыми воспоминаниями. Творениями.       Но почему тогда в груди вспыхнула такая сильная боль?       — Юн? — тихо позвал Хейлих.       Отчаяние и горечь во взгляде растворились в искреннем неверии.       — Это… в самом… в самом деле ты?       И тогда лицо Юнсея треснуло. Маска осыпалась, уступив место невыносимому страданию. Будто все одинокие, злые годы существования на грани жизни и смерти, в нутре искажённого Ланхе, обрушились на него разом.       — Прости, что не пошёл с тобой. Прости, что заставил ждать. Прости…       — Замолчи!       «Я ждал тебя сотни лет».       «Всё, что я помнил, это ты».       «Всё, что осталось — твоё имя».       — Замолчи… — прохрипел Хейлих, и наконец боль стала покидать его.       Сперва — слезами. Потом — смехом. Смехом, растаявшим где-то во впадинке ключицы.       — Хейл. — Юнсей сжал его так сильно, что захотелось закричать. — Хейл.       До треска сжав ткань плаща на его спине, Хейлих прошептал:       — Как ты можешь быть таким тёплым?..       Ответом ему стал до боли знакомый вздох.       Одиночество закончилось.

* * *

      Тейрин спал.       Стараясь его не разбудить, Сольф тихонечко выскользнул из-под одеяла и спустил ноги на пол.       Из-под складки тёмной занавески пробивались лучи мягкого утреннего света. Осень вот-вот должна была передать бразды правления. При удачном раскладе они успеют добраться до Тир-Краджо как раз к наступлению первых холодов...       Сольф поднялся и бережно извлёк из опустевшей чашки анкай-ядро.       В последнее время он часто так делал — оставлял его во флюиде на ночь, а потом бесцельно грел в руках. Почему-то казалось, что это необходимо, ведь и Мейталь, и Корона, и Трон все эти годы постоянно соприкасались с телами остова своих владельцев, а анкай-ядро долгие годы находилось в изоляции от любой энергии и жизни. И наверняка очень сильно «оголодало».       Никаких особых результатов его усилия не приносили. Анкай-ядро Хейлиха оставалось безмолвным спутником небольшого странствия, и с того момента, как Сольф стал человеком, никак себя не проявляло. Дождавшись, когда гладкая поверхность сферы потеплеет, он пошёл в ванную, чтобы умыться и ещё немного погреть её под водой.       Опустив ладони под слабую струю, он смыл остаток анкай мерцающей поверхности и собирался было вернуться, как вдруг почувствовал давление метекторного внимания. Подняв глаза, Сольф вздрогнул, заметив позади себя человека.       Он узнал его.       Не мог не узнать — из пустоты времен будто смотрела его собственная тень.       — Здравствуй, Сольф, — послышалось сквозь тихий шум воды.       Торопливо выключив воду, Сольф обернулся. Он ожидал, что за спиной никого не окажется, но нет, Хейлих или его проекция стояла рядом, облокотившись на стену.       — Прости, что врываюсь без приглашения... — он быстро осмотрел его не самый презентабельный, растрёпанный и зацелованный вид и поношенные ночные штаны. — Но наедине тебя не так-то просто поймать.       Он усмехнулся. Тёмные глубокие глаза сияли любопытством и искренней приязнью.       Сольф сглотнул.       — Здравствуй... — голос неожиданно дрогнул. — Хейлих-ан.       — Ну-ну, Сольф. Не стоит так волноваться. Я всего лишь часть твоего прошлого. А ты — часть моего будущего.       Выдохнув, Сольф продолжил с жадностью его рассматривать.       Они и впрямь были похожи — волнистые тёмные волосы и глаза, резкая линия челюсти и светлая до полупрозрачности кожа, чернеющая лишь на поверхности сотворённых рук.       Но помимо интересной внешности, в нём было что-то необычайно харизматичное, даже артистичное и при этом резкое. На первый взгляд Хейлих чем-то напоминал Аселета.       — Рад, наконец, познакомиться с тобой, — продолжил он, опустив взгляд на сферу. — И спасибо, что помог восстановить силы.       Сольф сжал анкай-ядро в ладони.       — Я даже не знал, что это помогает.       — Как и все Тиарт, ты догадлив и умён. Это сила нашей крови.       Спокойствие, которое Хейлих излучал, никак не соотносилось с его главным чином Мятежного Творца. Сольф назвал бы его скорее Умиротворённый Творец. Или Насмешливый.       — Юнсей... теперь... — начал было Сольф, но сразу же умолк, испугавшись, что Хейлих не захочет об этом говорить.       — Да. Мы встретились.       Взгляд Хейлиха стал совсем-совсем тёплым.       — И на самом деле я здесь, чтобы сказать тебе спасибо за это.       Расслабившись окончательно, Сольф кивнул.       — Рад, что всё получилось. Даже если до самого конца я не совсем понимал, что делаю.       — Я могу рассказать тебе всё, что знаю, — вдруг серьёзно добавил Хейлих. — С этими знаниями ты станешь непобедим.       Их взгляды встретились. Похожие, но всё же очень, очень разные.       Сольф видел, что боль Хейлиха живёт намного глубже, чем его собственная. Не просто боль предательства — а какая-то глубинная, страшная горечь. Эхо того, что случилось с Совершенными.       — Нет. Не стоит. Не раскрывай тайн, не имея на то причин, — прошептал он. — Тот, кто не уважает тайны, потерпит поражение, Хейлих-ан.       — Я всегда говорил, что достоинство передаётся по наследству, — уже совсем другим тоном сказал Хейлих. Внезапно его проекция стала тускнеть. — Тогда просто знай, что Хейлих Тиарт к твоим услугам. Я помогу. В любое время. Только не забывай оставлять чашки, это и впрямь... отличная идея.       Он исчез.       Посмотрев на анкай-ядро, Сольф осторожно покатал его на ладони, как десятки раз за эти дни.       — Я тоже... рад познакомиться с тобой.       Дверь приоткрылась.       — Ты теперь сам с собой разговариваешь по ночам, мистер «а давай я не буду делать вид, что выспался»? — хрипло пробубнил Тейрин, щурясь от яркого света.       — Да иду я... иду. Другая, какой ты зануда иногда...       Он скрылся так же внезапно — буквально растворился во мраке, будто юркий ночной зверёк.       Сольф повернулся обратно к зеркалу и заглянул в собственные глаза. В них горело что-то, чего он никогда прежде не видел. Что-то новое, честное. Сильное.       Кивнув собственному отражению, он осторожно выскользнул из ванной.       И сразу же был пойман в кольцо горячих, любимых рук.       — Попался.       Сольф рассмеялся и откинул голову на сильное плечо.       Повернув голову, он вдруг увидел, что тени в комнате разогнало настоящее солнце — Тейрин, наконец, перестал избегать яркого света.       — Да. Ты снова меня поймал.       ...Анкай-ядро нежно мерцало в его пальцах.       ЭПИЛОГ       В тронном зале всё изменилось.       В мрачный густых тенях не стало чего-то... важного. И отсутствие ощущалось, как ощущается покинутость, брошенность, необжитость любого жилища.       Киан лежал возле трона. На полу, в полумраке, раскинув руки в стороны. Длинные светлые волосы рассыпались вокруг головы солнечным ореолом. Глаза безразлично скользили по сводам высокого каменного потолка. Которого, кстати, в прошлый визит Шина, точно не было.       — Выглядишь... так себе.       Медленно проходя по залу, Шин осмотрел следы крови, нацарапанные на камне символы живоловушки и скрытые от прямого взгляда линии. Пахло странно — чем-то неестественным, тлетворным, сухим. Как пахнет выгоревшая изнутри печь.       — Замолчи, — отозвался Киан, вслепую бросив что-то в его сторону.       Шин проводил вещицу взглядом и сразу узнал один из тезимаров, созданных им для Адинства много лет назад.       Сделав еще несколько шагов, он присел на корточки и сбросил с головы капюшон.       Болезненный вид Киана его развеселил — он усмехнулся. Затем неторопливо извлёк из набедренной сумки два кулона и книжечку, заботливо обернутую в ткань.       — Я получил весь её дубль. Всю память, до последней мыслекрошки.       Кулонами он насмешливо помахал перед носом Киана.       — А здесь — дубль памяти Сольфа и дубль памяти Тейрина.       — Все знания мира не могут отцепить мою жизнь от этой... — Киан вздохнул. — Не важно. Вали. Наша сделка отменяется.       Шин навис над ним сверху, заглянул в слишком пустые и одновременно живые, воспалённые глаза.       — Я знаю, к чему ты на самом деле стремишься. Что мешает тебе заодно спасти творцов, если теперь твоя судьба зависит только от них?       Недовольно сморщившись, Киан сел. Длинные прямые волосы грязными лентами потянулись за головой.       — Он приручил меня. Теперь я даже меч поднять не могу, даже горло себе вскрыть... и должен каким-то образом спасти четыре миллиона душ.       — Звучит так, словно тебе нужен напарник, — холодно сказал Шин.       По звериному яркие, жёлтые глаза мерцали любопытством.       — Ты не совсем понимаешь суть. Я теперь способен только ромашки собирать и весело улыбаться.       Щелкнув пальцами, Шин избавился от иллюзии оков на руках. Ладони снова стали обычного человеческого цвета, длинные когти исчезли.       — Знания Руты — самые ценные. Мы можем добраться даже до душая. Но мне нужна и твоя память тоже. Как договаривались.       — Стой. Память Сольфа... я могу увидеть всю его жизнь? — вдруг оживился Киан. — Всю, до того момента, как он пришёл к тебе в Центропик?       — Да. И Тейрина тоже. В его истории не меньше ценных сведений. Он видел сокровищницы Адинств, знает очень многое о том, как работает артефактное искажение. Кроме того... тебя это удивит, но он единственный, кто тебе даже сочувствовал. Пытался понять. Удивительный человек — способный простить того, кто уничтожил всё, что ему дорого.       — Мейталь выбрала его именно поэтому, — хмыкнул Киан, утыкаясь в колени. Вся его одежда выглядела грязной и пыльной. — Потому что он полон этого мерзкого сострадания. Их учитель, Холдейл, был таким же.       Шин сложил руки на груди.       — Я слышал, ты потерял всех своих у Юледена.       — Моих? Они просто марионетки.       — Как жестоко.       Киан посмотрел на него исподлобья.       — У тебя есть всё. Память Совершенной Руты, наследников Генриха лир Шайлока и Орталесски. Объяснишь, зачем тебе я?       Дёрнув уголком губ, Шин прищурился.       — У нас был уговор. Я помогаю тебе, ты помогаешь мне.       — Я уже сказал, что бесполезен.       — А это уже мне решать.       Зацепившись пальцами за край трона, Киан нехотя поднялся. Пока он вставал, одежда и лицо полностью изменились на юношеские.       Довольно дёрнув уголком губ, Шин бодрым шагом направился к выходу из крепости. Длинный дорожный плащ чёрным крылом летел позади.       — Всяко веселее, чем лежать здесь, изображая ковер, до конца своей вечности.       Немного помедлив, Киан достал из кармана триклит в маленькой защитной клети.       Сжал в ладони, хмыкнул... и молча побрёл за ним.       Трон, каменной глыбой возвышающийся за его спиной, медленно растворился в тенях.       Как и фигура истинного хозяина Венца, безразличным взглядом наблюдающая за происходящим с испода мира.       Близилось время творцов.       Время великого процветания Митшаота.