Mortae benefaria

      Быстрый приказ, быстрые сборы, быстрое выдвижение. Калах не удивилась. У Стражей так принято — брать и действовать.       Вот только странно, что все затеялось, кажется, для помощи древнему порождению тьмы.       Калах не любила оскверненных тварей. Все казались ей одинаковыми: и могучие огры, и вертлявые крикуны, и генлоки, которые не смели даже напоминать ее собратьев-гномов. Какие-то эмиссары с магическим даром — такие же оскверненные твари. А с ними разговор должен быть короткий: убить, и дело с концом.       Но сейчас Командор говорил, что дело сложнее. Чтобы убить древнего эмиссара — магистра из преданий человеческой Церкви, виданное ли дело! — нужно помочь его собрату, такому же древнему эмиссару. Калах ни одного из них не знала и ни одному из них не собиралась доверять. В конце концов, она Серый Страж. Она гном. А гномы с порождениями тьмы никогда не церемонились.       Наверное, стой во главе ордена гном, никто бы и не церемонился. Но, увы, из них в Стражах Ферелдена были только неприкасаемый бродяжка, забулдыга из дома Кондрат и она, бывшая леди из дома Харроумонт. Бродяжке и забулдыге не хватало мозгов для командования, а Калах никто не доверял. Резонно, конечно: она совершила ошибку, и не одну. Но все же… жаль, что не она сейчас отдавала приказы.       Калах даже на свою возлюбленную не могла повлиять. Асаара преклонялась перед обоими Героями Ферелдена, и любое их решение считала верным. Дурочка рогатая.       Прекрасная, не по годам мудрая, потрясающая дурочка.       Каждая экспедиция ей была в радость. Асаара хорошо рисовала и переносила на бумагу все: гномью резьбу с Глубинных троп, реки и леса Ферелдена, лица селян. Вот и сейчас на каждом привале, пока остальные обсуждали идиотскую затею помочь порождению тьмы, Асаара доставала тетрадь и уголек и воссоздавала на бумаге то, что увидела. Она, правда, не умела рисовать по чужим описаниям — разве что грубые наброски. Но вот то, что ей довелось увидеть, получалось удивительно похожим.       Они разбили лагерь недалеко от леса Бресилиан, где часто останавливались кланы долийцев. Асаара с любовью и тщанием рисовала с натуры статуи, понатыканные на опушке леса.       — Удивительно, что все эти статуи вообще сохранились, — хмыкнул сер Феликс. — А ведь я не видел, чтобы долийцы приводили их в порядок.       Командор задумчиво коснулся постамента одной из статуй.       — Их поддерживает магия. Чары древние, еле ощущаются — но они сильные. Чувствую, что это как-то связано с созиданием, но сам я такие чары вряд ли повторю.       Маркус тоже зачем-то потрогал камень.       — Интересно. В Остагаре один из долийцев тоже сделал стены непробиваемыми и прочными, но магией крови. Выходит, можно и иначе?       — Раньше было можно. Долийцы любят говорить, что в древние времена могли творить чудеса, жить вечно и все такое. Возможно, многие мощные заклинания древности действительно утрачены.       В его голосе слышалась печаль. Калах его понимала: даже когда твой народ старается хранить традиции, все равно часть знаний теряется. Многие чудеса гномьего искусства были потеряны из-за порождений тьмы. Многие тейги. Многие жизни. У эльфов чудеса искусства и магии отняли люди.       Будь Калах эльфом, она бы никогда не примирилась с людьми. Тоже, наверное, хранила бы древние традиции в одном из долийских кланов и защищалась от чужаков. Но Командор не был долийцем, хотя знал их магию, обычаи, язык. Он спокойно вел дела с людьми и прочими разумными.       А еще с порождениями тьмы.       Что-то у него с головой все же было не в порядке.       — А что это за женщина? — спросила Асаара, показывая на одну из статуй. На постаменте стояли эльфийка и какой-то странный олень с витыми рогами.       Командор улыбнулся краем губ.       — Гиланнайн. Матерь Галл, как ее еще называют. Долийцы разводят галл, — он показал на странного оленя, — считают их священными животными. Дескать, галлы всегда указывают им путь куда нужно и все такое. Так что и у Гиланнайн обычно просят скорой и безопасной дороги. — Он помолчал. — Эллана носит ее валласлин.       Сер Феликс хмыкнул:       — Все еще непривычно слышать, как ты говоришь о долийцах, не называя их клятыми дикарями.       Командор вскинул брови:       — Многие долийцы могут быть сколь угодно клятыми дикарями, но сути легенд это не меняет.       — Ну-ну.       — Если тут появятся долийцы и начнут называть меня плоскоухим, а Андрасте — жестокой выдумкой, тогда, конечно, я буду красочно доказывать им, как они не правы.       Сер Феликс улыбнулся. Похоже, это была какая-то шутка, понятная лишь им двоим. Возможно, им доводилось бывать в этих местах раньше и встречать долийцев. Калах не знала подробностей, да и не слишком интересовалась. А вот люди, которых Командор собрал в отряде, были не в меру любопытны и расспрашивали о вещах, ничуть им не нужных. Человек Маркус интересовался эльфами. Кейр спрашивал о заклинаниях, не имея магического дара. Чародейка Лектра собирала травы и с любопытством рассматривала их, чтобы потом просто положить в книгу. Только сер Феликс не задавал лишних вопросов и не делал ненужных вещей.       Калах было даже немного жаль, что он не Командор. Да, в свое время сер Феликс был Командором, и многим Стражам он не нравился, поэтому его сменил эльф Адвен. Да, сер Феликс мог совершать необдуманные поступки: то набрасывался на своих Стражей с кулаками, то один раз поджег Кейра на дуэли. Но Калах и сама была склонна к таким вещам, так что понимала его. Сер Феликс походил на какого-нибудь командира из Легиона Мертвых — сурового, строгого, понимающего язык действий. В Башне Бдения, где все было мирно и спокойно, он был как будто не на своем месте. Зато в походе и в бою ему цены не было. Командор верно рассудил, взяв его с собой. Жаль, правда, что серу Феликсу не хватило ума убедить остальных в том, что не стоит помогать порождению тьмы.       Он был хорош, но тоже далеко не Совершенный.       Стражи двигались быстро, и на привалах тоже толком не отдыхали. Маги обсуждали подробности какого-то ритуала — Калах не хотела их знать. Лектра постоянно разрезала руку Кейру и что-то делала с его кровью. Один раз сделала так и с Калах, сказав, что хочет через кровь повысить устойчивость разума. Калах только фыркнула. После того, как ее чуть не склонил к сделке хитрый демон, он была очень осторожна. Если порождение тьмы захочет залезть к ней в голову, она его пинками выгонит. Даже если порождение будет древнее, опасное и швыряющееся магией.       В свое время небо над головой пугало ее куда больше, чем все эти твари сейчас.       Но мысли о предстоящем все же раздражали Калах. Да и наземный мир никогда не очаровывал ее. Хотелось уйти от всего и раствориться в объятиях Асаары, но ее рогатая девочка была слишком увлечена красотой вокруг. Она могла только приобнять Калах, коснуться ее руки длинными пальцами — но не больше. Никакого уединения в походе и присниться не могло, а искать уединенные места было некогда.       А жаль.       Но однажды им все-таки повезло. Стражи заночевали в деревушке Редклиф. Кейр встретил какую-то знакомую гномку, обрадовался и ушел к ней (и что, спрашивается, он нашел в этой веснушчатой рыжей простушке?), а остальные расположились в таверне. На долю Калах и Асаары выпала роскошь — отдельная комната. Как только Асаара закрыла дверь изнутри, Калах требовательно сжала ее руку.       — Да, — кунари улыбнулась, — я тоже хочу быть с тобой.       Редклифские кровати были рассчитаны на людей: слишком маленькие для Асаары, слишком длинные для Калах. Но гномку такие вещи никогда не останавливали. Она сбросила одно из одеял на пол, взяла Асаару за руки и потянула их вниз, намекая. Кунари улыбнулась и села на одеяло, оставив место и для Калах. Стоило той присесть, как пухлые губы Асаары сразу потянулись к ней.       Калах любила ее губы. Их окружали крохотные дырочки — следы зашивания рта. Конечно, Калах убила бы тех кунари, кто посмел заковать ее девочку в цепи и зашить ей рот, — но эти следы она любила. Было приятно касаться их губами и языком, вспоминать, как изящно они смотрятся на красивом серовато-смуглом лице.       Калах вообще любила шрамы. Гладкое, голое лицо или тело для нее значило лишь отсутствие опыта. Куда приятнее было видеть боевой шрам — знак того, что его хозяин пережил славную битву. Или татуировку — знак того, что ее хозяин способен терпеть боль. Хотя к клейменым из Пыльного города это, конечно, относилось меньше, но Калах немного смягчила свое отношение к ним: Дэйлан, которого они завербовали в Орзаммаре, был все же довольно сметлив для пылеглота.       Сама Калах тоже собирала шрамы — еще с тех пор, когда была знатной дамой. У нее их было предостаточно, и Асаара знала их все. И, конечно, знала татуировку Калах — три тонкие линии на подбородке, знак Молчаливых Сестер. Калах ненавидела этот орден, ненавидела то, что ей пришлось отрезать язык, чтобы спастись от Белена… но когда Асаара проводила по темным линиям своими нежными пальцами, ненависть сама собой затухала.       С Асаарой невозможно было чувствовать что-то, кроме любви и наслаждения. Предки наградили Калах умением доставлять удовольствие в постели, и она на него не скупилась. Большое тело Асаары так и хотелось исследовать, гладить, целовать… Да и сама Калах в накладе не оставалась. Асаара старалась всегда быть серьезной и правильной, но в постели загоралась огнем — к счастью, не буквально. Даже в самый первый раз она приятно удивила Калах своей страстью, хотя не умела тогда ровным счетом ничего. Теперь же прошли годы, и ласки ее стали до того умелыми, что и десяток наложниц не угнался бы. А грудь Калах отлично помещалась в ладони Асаары, словно Предки постарались.       Если все испытания были посланы Калах, чтобы встретить чудесную рогатую девочку, это все того стоило. Даже уничтожение дома Харроумонт — это было ужасно, но зато привело ее сюда, на поверхность, к молодым и странным Стражам. И к ее девочке, которую в Ферелден тоже принесло морем — в буквальном смысле.       Как же им обеим повезло.       Вот и сейчас, лежа в объятиях Асаары, Калах лениво гладила рукой ее бедра и улыбалась. Она не могла говорить, но слов им обычно и не требовалось. В сине-зеленых, словно северное море, глазах Асаары плескалась любовь. Как море, она была безбрежна.       Калах усмехнулась. «Слишком долго живу на поверхности: уже думаю метафорами людей». Но даже это особенно не смущало.       Ничего не смущало, когда они были вместе.       Но, увы, ночь закончилась, и пора было выдвигаться в поход. Снова быстрое движение, короткие привалы, разговоры о глупом ритуале. Калах снова хотела уединиться с Асаарой, но было уже негде. А потом и некогда: они дошли до Морозных гор, спустились в котловину и нашли спуск вниз, на Глубинные тропы. Он был, судя по карте, далековато от авварского оплота, и это раздражало командиров.       — Не мог, что ли, Архитектор раз в жизни на поверхность вылезти, — сердился сер Феликс. — Все равно аввары его отсюда не увидят.       — Они зоркие, — заметила Асаара. — Увидят.       — Да и ритуал этот лучше проводить где-нибудь под землей, — поддержал ее Командор. — Мало ли кто как отреагирует. Это нам уже не в новинку все эти говорящие порождения тьмы, а вот аввары вряд ли порадуются.       Калах только фыркала. Она не понимала, как можно нормально относиться к говорящим порождениям тьмы, да еще и якобы ответственным за все Моры в принципе.       Но на Глубинных тропах ей нравилось больше, чем наверху. Гномьи стены, колонны, коридоры было приятно видеть. Даже если они были в три слоя покрыты скверной, а от созерцания отвлекал роящийся в голове шепот.       — Командор?       Калах вздрогнула, услышав хрипловатый голос. Он звучал почти как у разумного.       Почти.       Командор, нимало не удивившись, обернулся и заявил:       — Приветствую, Архитектор. Мы даже на день раньше пришли, чем я рассчитывал.       — Я признателен, что вы подоспели так скоро. Времени терять нельзя.       Калах наконец решилась обернуться и посмотреть на хозяина голоса. Он был похож на эмиссара порождений тьмы: высокий, костлявый, в странной мантии. Только мантия была уж очень хорошо сделана, на лице была золотая маска вычурной формы, да и говорил эмиссар на удивление складно. Не как тварь, которую обучили нескольким фразам.       Слишком подозрительный тип, решила Калах — и смотрела на него с недоверием. Но тут она с ужасом заметила, что Асаара тоже смотрит на подозрительного эмиссара. Только не с недоверием, а изумленно, как на редкую диковинку.       «Что ты творишь, дурочка!» — возмущенно показала жестами Калах, но было уже поздно.