Mortae benefaria

      Феликс и Кейр хотели поучаствовать в обсуждении, узнать больше о встрече Архитектора с Корифеем — но Адвен отправил всех Стражей к авварам отдыхать и делиться новостями. Отчасти это было даже хорошо: не нужно было больше торчать на Глубинных тропах в обществе Архитектора и его порождений тьмы.       Но нужно было как-то утешить и поддержать Асаару, а это была задача не из легких.       Кунари чувствовала, что ее мир, выстроенный за несколько лет, мир, в который она верила и оберегала, рассыпался прахом. То, что казалось незыблемым, рухнуло.       Та, что казалась непоколебимой, мертва.       Асаара слышала, что Кейр и Феликс к ней обращались. Она даже понимала отдельные слова. Но вслушиваться просто не могла. Ее хватило лишь на то, чтобы вместе со Стражами дойти до оплота, молча постоять рядом, пока они что-то говорили авварам — а потом войти в гостевой дом и лечь на полу у стены, отвернувшись от всех.       Феликс надеялся, что она уснет. Лучше всего в такой ситуации — просто забыться. Он сердитым жестом отогнал подальше Маркуса и Лектру и приготовился охранять сон Асаары. Ей нужен был покой.       Кейр присел рядом с ним и негромко спросил:       — Как вы… простились с Калах?       Феликс поджал губы.       — По гномьей традиции. Адвен их помнит лучше, чем я, хотя и тоже не до конца. Но мы сделали, что могли. Нашли пещеру, не занятую никакими тварями. Положили Калах там вместе с одним из ее топоров; второй забрала Асаара. Произнесли слова прощания — «Атраст тунша». Асаара что-то сказала на кунлате, я не разобрал. Немного постояли и ушли. Вот и все.       Кейр помолчал. Он чувствовал себя виноватым, что не присутствовал при этом.       — Она пришла в орден почти одновременно со мной, — пробормотал он. — И Глубинные тропы знала куда лучше, чем я. Калах была настоящим воином…       — И умерла как настоящий воин, — кивнул Феликс.       — Да, но… она умерла. Это… — Кейр покачал головой. — Никто из моих собратьев-Стражей не умирал на моих глазах.       — А смерти на Посвящении?       — Да, но…       В голове снова зазвучали хрипловатые слова Оценщика Рабства:       «Одна потеря — не конец пути! Ты ведешь их, не она!»       Кейр сжал руками виски, пытаясь прогнать воспоминания — и чувствуя, что никогда их не прогонит. Голос и слова Турана Ильвины отпечатались в нем слишком прочно.       Вот оно, сраное Единство.       — Что такое? — Феликс легонько толкнул его в бок. — Эта тварь все еще жива?       — Нет, эта тварь похоронена по всем авварским правилам. Но она… он… много чего успел наговорить. Надеюсь, когда-нибудь я все это забуду.       — Ну, он и мне успел наговорить всякого. Правда, в целом довольно однообразный бред — про то, что мы все едины и должны ему подчиняться.       Кейр глянул на него:       — Он не называл тебе своего имени?       — Имени? — Феликс удивленно качнул головой. — Нет, только постоянно упоминал Единство. А что, он вообще помнит, кто он?       — Да. Он назвал мне свое имя. И… — Кейр снова отвернулся. — Сначала он вообще думал, что я — это он. Говорил, что мы очень похожи. Команда, голос, стать…       Феликс сердито махнул рукой:       — Мало ли что он говорил. Это всего лишь древний вурдалак, который теперь, я надеюсь, останется мертвым. Не стоит принимать его слова всерьез.       — Разве? — Кейр резко обернулся к нему. — Не принимать всерьез то, что эта тварь когда-то была подобна мне, — значит, и я могу стать подобен ей?       — Заткнись, — Феликс с сердитым шиканьем ткнул его в бок, — она спит.       — Я не сплю, — подала голос Асаара. Она действительно не могла заснуть — и даже не потому, что слышала голоса рядом.       Никак не получалось принять то, что произошло.       Она привстала и развернулась в сторону двух Стражей. Посмотрела на Кейра.       — Оценщик сказал тебе, что ты — это он?       Лицо Кейра исказила гримаса боли.       — Подобный ему… да.       — Подходит.       — Что?! — взвился он. Асаара не отводила глаз:       — Он помнит, как создавали моих сородичей. Делали рабов, послушных магистрам. Послушных Тевинтеру. Мой народ — рабы. Хорошо, что есть арвараад, кому вести.       — Ты… — Феликс качнул головой. — Асаара, что ты несешь?       — Эльфы не любят людей за то, что те обратили их в рабство. — Асаара сморгнула слезу, но голос ее оставался твердым. — Кунари всегда были рабами. Нет, не кунари. Косситы. Это слово еще с тех времен… времен Тевинтера. Поэтому Бен-Хазрат его запретили. Поэтому они воюют с Тевинтером. Но они делают все то же. Выводят нас. Воспитывают нас, учат дисциплине. Учат подчиняться. Создают новых рабов.       — Ты всерьез веришь словам этого древнего вурдалака? Этой твари?       Асаара перевела взгляд на Феликса.       — Да, он тварь. Он убил Калах и многих других. Он несет скверну и смерть. Но в его словах не было лжи.       — Да, — помедлив, согласился Кейр, — я тоже не чувствовал обмана. Не знаю, как это объяснить, но я уверен: он говорил правду.       Феликс сердито вскинул руки:       — И теперь вы собираетесь до конца жизни убиваться из-за того, что древняя оскверненная тварь сказала вам пару слов? Серьезно?       — Это не…       Первый раз в жизни Феликс позволил себе перебить Асаару, властно подняв руку вверх.       — Вы — Серые Стражи. И не просто Стражи, а Констебли ордена. На вас равняются остальные. Вы ведете других за собой. — Видя, что Кейр поморщился, Феликс чуть прибавил голос: — И вы, мать вашу, прекрасные бойцы. Сражаться с вами плечом к плечу — большая честь. Мне жаль, что вы не были со мной в битве при Денериме: мы бы задали архидемону жару еще сильнее. Я в этом ничуть не сомневаюсь. — Выдохнув и заметив долгожданное удивление на их лицах, Феликс продолжал: — Так что не смейте сомневаться в себе. То, что древний выживший из ума вурдалак с кем-то там вас сравнил, не имеет значения. Вы — те, кем сделали себя вы сами. Никакие твари этого не изменят. — Помедлив, он прибавил: — Слушайте не древних магистров, а тех, кто рядом с вами. Вы сами меня этому научили — следуйте своим же советам.       Кейр и Асаара молчали, явно пораженные его словами. Затем Кейр тихо проговорил:       — Ты прав. Возможно, я действительно слишком близко к сердцу принял это… сходство.       — Может, и так, — кивнула Асаара. — Но Оценщик говорил правду.       — Может быть. — Кейр расправил плечи: слова Феликса вселили в него некоторую уверенность. — Может, меня с ним на самом деле что-то связывает. Но сейчас это действительно не имеет значения. Как и то, что он сказал тебе. — Он взял руку Асаары в ладони. — Сари, ты помнишь, как ты оказалась в Ферелдене. Тебе приказали умирать, но ты не захотела. Ты выбрала жизнь. Выбрала Стражей. Выбрала свободу. Даже если твои предки были созданы тевинтерцами как рабы, ты — не то же, что они. Ты родилась свободной — и ты сражалась за то, чтобы снова стать свободной. Так что никакой арвараад тебе не нужен. Ты Страж-Констебль, а не безвольная рабыня.       Асаара кивнула, размеренно дыша.       — Я верю твоим словам. — Другой рукой она взяла за руку Феликса; он этому приятно удивился. — И твоим. Наверное, Калах сказала бы то же самое.       Кейр опустил глаза.       — Я все еще до конца не верю, что она погибла. Все это время она была с нами, была одной из нас…       — А теперь мертва. Ее ничто не вернет. Даже ритуалы Гурда.       Сжав губы, Феликс заметил:       — Она была прекрасным бойцом. И умерла так, как подобает Серому Стражу. Мы даже Вейсхаупт об этом известим, чтобы они внесли ее имя в хроники.       — Да. Калах говорила, что из хроник гномов ее вычеркнули. Как будто ее не было. Пусть она будет в хрониках Стражей. Это будет правильно.       — Это должно быть, — пробормотал Кейр. Асаара кивнула — сначала размеренно, потом мелко, зажимая рот ладонями. Потом она обхватила Кейра и Феликса за плечи и рухнула в их объятия, плача.       — Она умерла. Почему она умерла?.. Почему он убил ее? Неправильно, не должно быть… я боялась, что она умрет раньше, что ее казнят — а ее убил Оценщик. Като. Почему… не должно быть…       Бормотания ее становились все более бессвязными, сквозь слова на торговом прорывался кунлат. Кейр и Феликс молча обнимали ее, не встревая в этот поток. Слова сейчас были бесполезны. Асаара и сама это понимала, но ей нужно было выговориться, нужно было сказать даже бесполезное и глупое.       Может, Калах бы тоже ее поняла.       Наконец слезы утихли, и Асаара, выдохнув, еще крепче сжала обоих Стражей в объятиях.       — Спасибо, — прошептала она. — Тяжело… но, может, потом станет легче.       — Станет, — отозвался Феликс. — Время лечит.       — И мы будем рядом, — прибавил Кейр. — Как Констебли и как кадан.       — Да… кадан.       Асаара медленно разомкнула объятия и посмотрела на дверь.       — Я не могу здесь быть, — она покачала головой. — Крыша. Стены вокруг. Слишком закрыто. Слишком похоже на Глубинные тропы. Я хочу на воздух, под небо. — Она обернулась. — Вы пойдете со мной?       — Конечно, — Феликс отозвался, не задумываясь. — Но я прихвачу спальный мешок. Время уже позднее.       — Я тоже, — согласился Кейр. — Но… думаю, ты права. Пока у нас есть время смотреть на звезды, нужно на них смотреть.       — Да.       Они вытащили свои спальники наружу, нашли свободное место перед домом и пристроились вплотную друг к другу: Асаара в центре, Кейр и Феликс по бокам. Асаара снова сжала их за руки.       Они долго молчали.       Феликс думал, что еще никогда так долго не держал Асаару за руку. Сейчас думать о таком было неуместно: они только что разделались с опасной тварью, потеряли боевого товарища, а впереди их ожидала еще одна катастрофа. Но Асаара была рядом и держала его руку в своей большой ладони — и все это как-то вылетало из головы.       «Лучше бы рядом лежал Эремон» — кисло подумал Феликс. Хотя, задержавшись на этой мысли, с ужасом понял, что это не шутка, а неплохая перспектива.       «Да чтоб тебя».       Не выдержав, он нервно рассмеялся. Спустя пару секунд осознал, что это еще менее уместно, покосился на остальных, ожидая увидеть укоризненные взгляды. Но Кейр и Асаара ничего не услышали — или сделали вид, что не услышали.       Кейру было мало дела до звуков вокруг: еще нужно было понять, что происходит в его голове. Он сделал над собой усилие, отогнал мысли о смерти Калах — и в очередной раз вспомнил хрипловатый голос Оценщика, порой говоривший удивительно знакомые слова.       «И правда, сколько раз я толкал речи о том, что мы должны быть едины, жить и сражаться все заодно… теперь самому будет странно такое говорить. Но ведь у меня и у Оценщика разное Единство… разное же? Я никого не призывал страдать, калечить себя и приносить жертвы во имя высокой цели. Надеюсь, и в будущем не стану. Какого же хрена Гурд имел в виду, когда сказал, что мы похожи? Чем, кроме призывов к единству? Почему Оценщик узнал во мне себя и говорил со мной так, как не говорил с другими?.. Создатель, я не хочу когда-нибудь превратиться вот в это. Даже если перед этим магистры влезли в Черный город, и там необратимо изменились… но тогда выходит, что до этого Оценщик действительно мог быть таким же, как я? Не одержимым чем-то безумным — просто человеком, который пытается вести других в нужную сторону?..»       Он покачал головой и закрыл глаза.       «Вот так появляется древняя тварь и за пару часов ломает тебе жизнь. Отлично понимаю Асаару».       Вспомнив о ней, Кейр тут же вспомнил о смерти Калах. Этого было не избежать. Но теперь вместо горечи потери, вместо мысли о том, что отряд и орден потеряли хорошего бойца, в голову закралась другая:       «А если бы на ее месте оказался Сайлас?..»       С губ сорвался нервный вздох. Сама мысль об этом была ужасной. Как и ее продолжение:       «Хорошо, что он жив и в безопасности. Я бы никогда не смирился с такой потерей».       И тут все слова, которыми Кейр планировал утешать Асаару, показались пустыми и лицемерными. Он бы никогда не смирился с потерей лучшего друга, любовника, кадан — так почему она должна? Почему ее утрата должна быть принята со смирением? Потому что все смертны, и горе случается?       «Магистры вот практически бессмертны. По ним бы точно никто не плакал… ну, может, только по Архитектору — у него почитателей много».       Мысли становились все более путаными, нервными, даже дикими. Кейр с силой сжал руку Асаары и не сразу понял, что он делает.       Она тоже не сразу почувствовала, но заметила и повернула к нему голову:       — Что такое? Тебе плохо?       — Да, — Кейр вздохнул, — но сейчас плохо всем нам. Обсуждать это как-то бессмысленно.       — Молчать тоже, — заметил Феликс: ему было все труднее бороться с неуместными мыслями. — Асаара, ты можешь что-нибудь рассказать? Даже на кунлате, сейчас это неважно.       — Почему? — Она нахмурилась. — Зачем мне вспоминать песни Кун? Зачем снова думать о моем народе?       — Затем, что… — Он тяжело выдохнул. — Просто хочется слушать твой голос. Он успокаивает. Он как вода, на которую можно смотреть бесконечно. Любоваться, как поблескивает речная гладь под луной… — Феликс спохватился, поняв, что сейчас наговорит лишнего, и пробормотал: — В общем, если тебе не сложно, расскажи что-нибудь. Все равно о чем.       — Мысль неплохая, — заметил Кейр. — У тебя действительно красивый голос, Сари. Особенно когда ты поешь. Хотя сейчас тебе, вероятно, не до этого.       Асаара задумалась. Сейчас и правда было как-то не до того, чтобы петь. Она потеряла Калах. Потеряла веру в незыблемое. Узнала то, без чего жизнь была бы проще и спокойнее. Сейчас было уместно скорбеть, плакать, рвать на себе волосы от горя — или пытаться принять неизбежное.       Но ведь принять неизбежное проще, когда не думаешь о горе. Асаара сама это советовала тем, кто рассказывал ей о своих печалях. «Не неси свое горе с собой, — говорила она. — Это очень тяжелая ноша. Помни о нем, но не тащи за собой, как тяжелый щит. Оно укроет тебя от всего радостного в жизни. Просто продолжай жить. Замечай хорошее там, где оно есть. Помогай тем, кому можешь помочь. Принимай помощь от тех, кто хочет помочь тебе. Просто будь».       Губы ее удивленно приоткрылись. «Просто будь». Именно такой совет, наверное, ей бы дала Калах. Гномка не любила сложностей, не любила долгих разговоров и причитаний — много чего не любила, если подумать. Но она была права: просто быть — это самое главное. Быть ради себя и ради других.       В голову сами собой пришли слова песни о Сигфросте и молодом авгуре. Асаара услышала ее здесь, в оплоте Каменный Медведь, и сразу захотела выучить: сначала просила местного скальда, потом Хелу. Ей нравилось, что в одной песне есть и битвы, и разговоры с мудрыми духами Тени, и жизнеутверждающий посыл. А еще ей очень нравилась мелодия.       И Асаара начала петь. Лежа было не очень удобно, но ей хотелось, чтобы песня унесла ее по течению. И песня хорошо с этим справлялась. Асаара начала ее петь совсем тихо и неуверенно, но к моменту сражения с могучим демоном страха ее голос окреп. На ее руках благодарно сжались ладони Стражей.       Песня унесла их троих в небо — иссиня-черное, пестрящее звездами. Одни сияли ярче, другие слабее; одни были объединены в созвездия, другие беспорядочно рассыпаны по небу. И звезды в своем далеком молчании тоже стали частью песни. И свежий ночной ветер, и сверчки в траве, и шелест крон деревьев — все это стало песнью о Сигфросте и молодом авгуре. И эта песня принадлежала Асааре, и Кейру, и Феликсу, и оплоту Каменный Медведь, и всему этому миру. И впервые после произошедшего за день Стражам показалось, что мир устроен правильно.       Но куплеты закончились, и Асаара замолчала. Кейр придвинулся к ней и благодарно поцеловал в щеку; Феликс после секундного колебания сделал то же самое. Затем они снова улеглись на свои места и уставились в усыпанное звездами небо.       — Хорошая песня, — наконец проговорил Феликс. — Она как будто создана для этих мест.       — Она родом из этих мест, — заметила Асаара.       — Да, я это и имел в виду.       Снова повисла тишина. Затем Кейр тихо и уверенно проговорил:       — Асит тал-эб.       Асаара удивленно обернулась к нему:       — Что?       Он, извиняясь, улыбнулся:       — Я, если честно, не нахожу других слов для всего этого. А раз тебе не хочется говорить на кунлате, это сделаю я.       Помолчав, Асаара заметила:       — Странно, когда эти слова говорю не я. — Пауза. — Но я согласна. Все это, что случилось и что случится… это должно быть.       — Да, — согласно выдохнул Феликс.       Они еще долго смотрели в ночное небо.       А потом легли спать.