Mortae benefaria

      Кровь все так же течет по венам. Глаза все так же видят. Вокруг все та же привычная, спокойная тьма. Проблемы, мешающие вести исследования, решены.       Почему же разум мечется, как драконий детеныш в клетке? Почему он не принимает этих мыслей? Почему вместо них в голове вихрь обрывков слов и образов, которые саднят и запутывают?       Архитектор уже не знал, как расценивать помощь Стражей. Да, они разрешили проблему с Оценщиком, дали ему покой — несомненное благо. Но затем все стало хуже.       Командор выслушал новости о встрече Архитектора с Корифеем, задал много вопросов — и оказалось, что Корифей очень опасен. Его намерения куда хуже, чем мог предвидеть Архитектор. Они могли — и могут — привести к катастрофе. Нельзя было отпускать его просто так, не пытаясь пленить, не пытаясь проследить за ним — даже не пытаясь выяснить подробностей.       Почему Архитектор об этом не подумал?       Потом Маркус и Лектра, двое любознательных и вдумчивых Стражей, уговорили его сходить к древнему алтарю Андорала. Втроем они смогли унять силу алтаря и успокоить это место — но попутно Стражи снова начали задавать Архитектору вопросы. Заставили его сомневаться в самой природе Древних богов. В самой природе жертвы. Заставили вспомнить самую страшную, самую дикую жертву в его жизни, которая стала ошибкой. Возможно, даже большей, чем поход в Золотой город. И страшный вопрос — «Стоило ли оно того?» — теперь не отпускал. Возможно, стоило пожертвовать чем-то другим — но не собратом. Не самым близким.       Почему Архитектор об этом не подумал?       От спутанных раздумий становилось больно. Ни о каких исследованиях не могло идти и речи: Архитектор не мог унять этот поток мыслей. И, хуже того, теперь он не мог списать это на провалы в памяти. Тот же случай с Корифеем был совсем недавно, и ничто не мешало ему поступить иначе.       Почему Архитектор об этом не подумал?       Гурд смотрел на него с мрачной тревогой. Он редко замечал смятение Архитектора, но сейчас чуть ли не следил за ним. Старался быть рядом. Наверное, был готов помочь, если вдруг случится что-то непоправимое.       Хотя Архитектору казалось, что все непоправимое уже случилось — причем не вчера и не позавчера. И от этого разум тоже саднило.       Он пытался забыться, уйти в Тень, поговорить с духами — но все тщетно. Собственные мысли отвлекали его, назойливые и громкие, как стая глубинных охотников. Их нельзя было облечь в слова, они были обрывочными, странными, будто лишенными смысла… и их было не прогнать.       Только после вопроса Гурда Архитектор понял, что начал ругать свои мысли вслух.       Он решил попробовать выгнать их еще раз. Закрыл глаза, позволил темноте заполнить все вокруг, заползти в разум. Чтобы было темно и пусто. Тьма и тишина всегда были полезны.       И у него даже стало получаться. Рой копошащихся мыслей в голове начал затихать, чернота ничем не перебивалась. Дыхание Архитектора стало ровнее.       И вдруг…       Сетий Амладарис.       Глухой удар по голове — чем-то тяжелым и тупым. Все звуки меркнут и пропадают, оставляя место тягучей, страшной тишине.       Каладрий Вульпин.       Тихий смех старика, перерастающий в безумный хохот. Он невыносим после тишины, режет уши до крови, хлещет без пощады.       Фабер Агориан.       Пламя, вспыхивающее вокруг, охватывает тело полностью. Боль от ожогов невыносима, от этого уже можно умереть — но пламя пожирает дальше, никак не насытится.       Туран Ильвина.       Удар плети оставляет сразу несколько кровоточащих полос на спине. Привкус крови из ран — вкус подчинения — чувствуется даже на языке.       Лоренций Флор.       Взмах изящного золотого копья — или шпиль? — пронзает сердце. Прекрасный удар — и прекрасная смерть.       Каста Ивик.       Стоны безутешной плакальщицы роятся в мозгу хуже Зова. Они вытесняют все мысли, оставляя только вой и желание расцарапать себе лицо ногтями.       Сильвиан Эрис.       Черная вспышка: удар, лишающий глаз. В пустые глазницы заползает чернота; кроме нее, вокруг больше ничего нет — и никогда не было.       — Что случилось?       Голос Гурда вывел Архитектора из оцепенения. Он открыл глаза и медленно осмотрелся. В голове и груди что-то неистово колотилось.       — Что случилось? — непонимающе повторил Архитектор.       — Ты кричал. Громко. Почему?       Архитектор сглотнул. Во рту ощущался привкус крови. Он прикусил язык?       — Я просто вспомнил… несколько вещей.       Гурд посмотрел на него — кажется, осуждающе.       — Тебе нельзя вспоминать. Только хуже становится. Лицо постоянно дергается.       — Дергается?       — Да. Даже те места, которые никогда не дергаются.       Архитектор в недоумении коснулся пальцами левой щеки и полузакрытого века. Он не чувствовал, что и когда у него дергается с этой стороны. Но если даже Гурд заметил — значит, это серьезное изменение.       — Вспоминать необходимо, — объяснил Архитектор, возвращаясь к предыдущей мысли в разговоре. — Так я не повторю ошибок.       Уже проговорив это, он подумал: не факт. Может, и повторит. Может, дело не только в памяти…       Но в любом случае это стоит записать. Такие подробные воспоминания приходили редко.       Архитектор направился к брошенной в углу кипе бумаг, достал оттуда несколько листов и начал записывать. Сначала имена семерых — ровный столбец слева. Затем то, что им сопутствовало — менее ровный столбец справа. Архитектор старался записывать то, что увидел и почувствовал, как можно подробнее. Цвета, звуки, ощущения… это все было невероятно важно. Это все могло быть ключом к важным вещам.       Закончив, Архитектор вчитался в записи. Семь имен, семь образов, семь страшных кар…       И вдруг до него дошло.       Семь — те семеро, что вошли в Золотой город. Сетий Амладарис — это имя он уже знал. Лоренций Флор — от этого имени он уже отрекся.       Теперь к ним добавилось еще пять. Жрецы Зазикеля, Тота, Андорала, Разикале и Лусакана. Те самые люди, которые когда-то были рядом с ним. Которых — как и его — вел Сетий Амладарис.       Которые — как и он — стали не тем, чем были.       Руки задрожали.       Семеро верховных жрецов, служивших Древним богам, вошли в Золотой город. Семеро верховных жрецов принесли страшную жертву — и не единожды. Семеро верховных жрецов увидели, что жертва тщетна и бесполезна.       Что их обманули.       Что вера оказалась ложью.       Что обещанная красота обернулась уродством.       Что все рассыпалось прахом.       Архитектор вдруг вспомнил другое лицо. Тонкие черты, аристократический нос, густые черные волосы, нежные губы — и глаза невероятной зелени, раскрытые в ужасе. Она страшно кричала перед смертью. Она умирала во имя Уртемиэля — но не с его именем на устах.       Она кричала: «Остановись, брат!»       Дрожащие руки уже не могли удержать бумагу. Исписанный лист тихо упал на древние каменные плиты Глубинных троп.       Глазам стало горячо и больно — наверное, пробивались слезы. Но еще больнее была стучащаяся в разуме мысль:       «Ошибка. Ошибка! Ошибка! Ошибка!..»       Нет, этого нельзя было вынести.       Архитектор судорожно подхватил упавший лист, призвал пламя на ладони другой руки и сжег его. Бумага сгорела быстро. На раскрытую ладонь падал пепел и обгорелые черные клочки. Архитектор растер их руками, чтобы ничего не осталось, чтобы руки, и глаза, и мысли забыли эти имена и образы. Забыли эту невыносимую правду.       Невозможно жить, помня все это.       В голове все еще бушевали мысли. Архитектор приложил ладони к вискам и почувствовал жар: пепел, осевший на руках, все еще был горячим. Но это не имело значения. Может, если это все уйдет, ему полегчает.       Вдруг лоб и пальцы ощутили приятную прохладу. Явно не сквозняк — касание магических частиц. Созидание. Архитектор не прибегал к таким успокаивающим заклинаниям, но они были ему знакомы. Он поднял глаза и увидел стоящего рядом с ним Гурда. Вокруг пальцев его правой ладони еще виднелись остатки собранной энергии.       Он помог. Стало легче.       Хотя аввар смотрел все с той же мрачной тревогой. Он все видел? Наверное. Хорошо, что не вмешался.       Хорошо, что помог.       — Спасибо.       Гурд не ответил. Архитектор отнял ладони и отряхнул с них остатки пепла.       — Нам нужно идти дальше, — сказал он. — Скажи Помнящему и остальным, что мы выдвигаемся.       — Ладно. Пойдем.       Гурд не задавал ему лишних вопросов. Не заставлял вспомнить то, от чего потом с трудом дышалось. Был рядом.       Хорошо, что он был рядом.       Архитектор давно решил, что никогда не будет им жертвовать — как и прежде Утой и Серанни. Те, кто понимал его и был рядом, были слишком ценны.       Да и остальные собратья тоже.       Нельзя убивать собратьев.       Этого он точно никогда не забудет.