Хорёк и заяц

***

Ромка по-звериному улыбается, скалится, и заливается лающим смехом, как побитая псина. Щурится, с издёвкой что-то шипит, но сам себя не слышит. В голове пустота, измученное сердце хрипит в груди, замёрзшие руки, спрятанные в карманах ни черта не греющей кожанки, сжимаются в кулаки до острых костяшек, с холодной, бледной кожей. Ногти впиваются в грубые ладони, доставляя почти мазохистское удовольствие, отрезвляя. Пятифан заходится в задыхающемся приступе кашля, сгибается в три погибели, но продолжает истерично посмеиваться, глядя куда-то в пустоту. Это дно, Ромочка, самое непроглядное, чернеющее угрожающей бездонностью, дно. Липкие, грязные, тошнотворно отвратительные, мерзко щекочущие отчаяние и вкус позора — твои вечные спутники в этой тьме. Ты проиграл сам себе, теперь варись в этом бог знает сколько времени. Рома рвано дышит, старается успокоиться, подавить, задушить, затолкать в самую глубь нарастающую истерику. Разгибается уже без единой эмоции на лице, смотрит на своё отражение в уцелевшем стекле какого-то заброшенного дома. Омерзительно. Противно. От самого себя. Как интересно получилось — решил поиграть с чужими чувствами, а в итоге увяз сам. Справедливо ли? — Да похуй мне, — упрямо шипит Пятифан и лицо искажается в злобной гримасе. — Похуй, что она там думает и о ком. Она, блять, даже ни о чем не знает, так чего нервы тратить. Забить надо на эту дуру. Разбитое сердце это, оказывается, неприятно. Это, оказывается, неприятно настолько сильно, что хочется завыть волком, избить кого-нибудь до кровавого месива, до предсмертных стенаний, или же вскрыться, к чертвой матери. Обида, злость, ревность, непринятие и жгучее унижение от проигрыша в своей же игре, зудят под кожей, извиваются, множатся, гниют. Получил, что заслужил, напыщенный идиот. Думал, что никого лучше тебя нет? Что чуть поманишь пальцем, так к тебе прибегут прямо к ноге, как верная собачонка? Что раз она такая наивная и послушная, то и заморачиваться не придётся? Ну что ж, теперь ты точно понял, что все может быть иначе. В итоге это ты теперь в роли послушного пса. Караулишь чужие окна; при любой возможности пытаешься поймать ответный взгляд; бегаешь как к поводку привязанный; скулишь, как провинившийся щенок, только от одного разочарованного взгляда. Ты сам себе приговор подписал. В тот самый момент, когда решил, что очередной девчонкой с разбитым, благодаря тебе, сердцем, должна стать Петрова. А Петровой так похуй, знаешь ли. Она во все четыре глаза глядит на Морозова, застенчиво переминается с ноги на ногу рядом, и считает самым-самым лучшим. Она даже не видит, не знает, не подозревает о твоей больной, сшитой по кускам из нездоровых замашек с помощью старых дряхлых ниток, любви. И правильно делает, да потому что кому, блять, нужно ее гребаное сочувствие, чувство вины или, самое худшее, жалость. Кому, блять, нужна жалость заучки, которую шпыняют по переменам не самые сообразительные люди? Ну и что, что все они потом отлеживаются в травмпункте? Пятифан защищает ее как раз из той-самой-жалости, потому что он имеет на это право. Он сильный, а сильные должны жалеть слабых, и наоборот это не работает, не должно. Но кому, мать вашу, он врет? Если этой самой жалости будет достаточно, чтобы на него наконец обратили внимание, оторвали влюблённый взгляд от ублюдка Морозова, и снова посмотрели теми-самыми-глазами, полными интереса и сопереживания, Рома будет выть ещё громче прежнего. Потому что Пятифан ебнутый на всю голову, и любовь у него такая же. Его «люблю тебя» означает «я убью любого голыми руками если ты попросишь, я отрекусь от семьи, от самого себя если ты попросишь», его «посмотри на меня» переводится как опасное «даже не смей думать о ком-то другом, ты только моя, я тебя не отдам». Ладно, это уже не дно. Это днище. Вдох-выдох, передёргивание плечами и снег начинает хрустеть под ногами. Прямо как сердце, нервы, психика и сама сущность Пятифана. На лице снова не единой эмоции, руки в карманах кожанки расслабленны, на ладонях маленькие красные полумесяцы— следы от ногтей. Петровой, конечно, лучше ничего не знать, но, ещё лучше, сделать незнающий вид, а на самом деле продумывать план побега. Потому что от таких, как Рома Пятифан, надо бежать пока есть шанс. В конце концов, никогда не знаешь когда эта бомба замедленного действия рванет, не так ли?