Хорёк и заяц

***

Кровь медленно стекает тонкой струйкой из  пореза на щеке. Бабурин дергается, не то воет, не то захлебвается соплями, пытаясь отсрочить неизбежное. Ну и попросту отказываясь признавать это самое неизбежное. Рома равнодушно, не напрягаясь, прижимает толстяка к дереву, одной рукой под подбородком, ногой между чужих дрожащих, тело к телу. Можно было бы выдумать шутку как раньше, как в детстве, но сейчас не подходящее время. Да и никогда уже не будет подходящего времени. — Н-н-н….! — свинья визжит, тужится что-то сказать, промямлить, но страх вцепился в горло острыми когтями, сжимая-сжимая-сжимая. Правильно, пусть боится, пусть трясется.  — Зря ты так, Сёма. — Рома приближает свое лицо ближе. Семен бегает взглядом по лесу, путаясь в мыслях, не желая встречаться  с чужими глазами. У Пятифана всегда выражение лица как у ублюдка было, но сейчас, сейчас все куда хуже. Пустые, блеклые, равнодушные радужки смотрят почти со скукой. Псих! Маньяк! Убьет! У этого уродца окончательно крыша съехала! Убьет! Убьет и даже не дернется! Нет! Нет! Нет! Нет! Ну-ну, Рома хоть и с приветом, но не убийца же? Да? Да? Семен непроизвольно замычал, силясь выкинуть дурные мысли из головы. Умирать не хотелось. Не смотря на животный ужас, старался убедить себя, что еще может уйти хоть отчасти невредимым. Пусть псина порычит, цапнет пару раз, лишь бы успокоился наконец! Нож внезапно режет глубже прямо по брови, чуть-чуть не доставая до глаза, который тут же заливает теплой кровью. Бабурин захлебвается криком от боли и очередной волны паники. Нет! Не уйдет! Не отпустят!  — В глаза мне смотри, свинья. — П-пожалуйста…! — Что тебе «пожалуйста»? Хочешь побыстрее закончить? — лезвием играючи помахивают прямо перед носом, Бабурин жмурится, отворачиваюсь, щекой прижимаясь к холодной коре дерева. — Да? Нет? — Н-н… — Вопрос был риторический. — Рома замахивается вновь, полный холодной решимостью, но застывает. Хочет ли он этого на самом деле? Назад ведь дороги не будет. Прямой путь на зону, а значит как у нормальной личности у него больше не останется шансов. Нужно подумать рационально, а не идти на поводу импульса. Внутри вдруг вспыхивает злоба. Горячая, скручивающая внутренности в болезненном спазме. Какое к черту «подумать»?! Перед глазами неестественно белая кожа, словно у куклы фарфоровой, аккуратно сложенные руки на животе, гроб, рыдающая семья Петровых. Подумать? Тут еще нужно о чем-то думать? Тоню похоронили месяц назад. Уже как месяц Пятифан ничего не мог почувствовать, будто бы все чувства остались в той церкви, с теми цветами, которые он положил в её гроб. Он помнит как жгло глаза невыплаканными слезами и как не сдерживался Бяша, стоявший рядом. Как тряслись руки, и как каждый день на протяжении месяца он останавливал себя по пути к дому, в котором его уже никто не ждет или обрывал мысли о том, чем сейчас занята Тоня.  Тоня уже ничем и никогда не будет занята. Больше нет смысла оборачиваться на заднюю парту, нет смысла вставать раньше чтобы вместе пойти до школы, нет смысла вслушиваться в болтовню учителей, чтобы не завалить контрольную, нет смысла рассуждать какой большой город круче, нет смысла… Да ни в чем уже нет смысла. Рома застрял в непонятном состоянии, где он не испытывал ни радости, ни печали. Он просто есть. И внутри просто пусто. Будто что-то отмерло или потерялось. Ему никого не жалко, ему не страшно, ему не больно, ему не противно. Ему никак. Разве что кошмары по ночам спать не дают, да дыру в груди выжигают одним и тем же видением.  Но сейчас…Сейчас он чувствует. Ярость. Желание сделать очень больно. Желание наказать. Отомстить. А еще ему хочется смеяться. Обкусанные губы медленно кривятся в оскале-улыбке и он хихикает, словно сам не свой. Он вдруг чувствует грызущую сердце тоску и удушающее сожаление. Они так и не помирились. Он так много еще не сказал. И уже никогда не скажет. А даже если и скажет, то уже не получит ответа. Глаза щиплют злые слезы. Лучше бы он и дальше ничего не чувствовал и не думал, а просто существовал. Что сказала бы Тоня, увидь эту сцену? Он так старался ей соответствовать, ему так хотелось быть кем-то, кто её достоин. С кем ей было бы не стыдно. Он старался стать лучше, старался контролировать своих тараканов, прущих во все стороны из головы. А теперь какой смысл? Нет больше Тони, которой было не плевать. Нет больше смысла. Тогда зачем ему волноваться о чем-то? Без нее у него нет шансов ни на что. Он уже был наполовину потерян как личность для общества до встречи с ней. Рука, застывшая в воздухе, быстрым, резким движением всаживает нож в чужую рыхлую шею. Бабурин выпучивает глаза и открывает рот, кровь хлещет горячим фонтаном. На белом снегу красный цвет так ярко пылает…Красиво. Бабурин умирает мучительно и противно. Корчится на земле, схватившись за шею, не то хрипя, не то отхаркивая кровь, а потом нелепо застывает. Рома смотрит на нож, на свою красную ладонь, на испачканный рукав куртки. Щупает деревянными пальцами лицо. Щеки мокрые от слез. Он улыбается. Без зайчихи в очках нет нужды строить из животного человека. Он смеется.  А потом начинает рыдать. Надрывно и долго. Наконец-то..